Что-то пошло не так. Мне не нравится, а ей — да

Вдали раздавались огни зениток, слышался рык самолетов и взрывов. Полная и никудышная Зигрун, в одежде обычной женщины двадцатого века, смотрит на этот смерч и хаос, содрогаясь внутренне. Где-то там линчуют ее мать, потому что небезызвестная фрау такого заслужила за свой жизненный путь. Потому что была чудовищем. Саммерс еще отходила от ранения. Ей тяжело передвигаться, оттого заслышав за своей спиной ее шаги, Зигрун тут же подскакивает к ней, поддерживая за локоть. Вайолет тоже смотрит на симфонию смерти и хаоса. Но ей легче — все ее родные погибли в первые года войны, и ничего ее с миром не держало. Ничего. Но кто-то. — Тебе нельзя вставать, Вайолет, — на плохом английском произнесла Зигрун. — Пф… Вайолет держалась за крупную руку своей спасительницы. В кружке партизан она одна отстаивала ее невиновность, во всяком случае настаивала, что она сможет работать как фонарщик и коды не так давно созданной Энигмы вполне сможет расшифровать. Зигрун же напоминала мышь, которая в лабиринте знает только один угол — и этот угол прекрасная Саммерс. Если та и смотрела на нее строго, то только в те моменты, когда решались судьбы миллионов, а наедине была нежной и теплой. Теплой как никто в этом мире. — Не понимаю, для чего люди верят только в ужас, — произносит Зигрун, взглянув на еще один залп. Саммерс медленно целует ее в щеку. — Сегодня поверят не только в ужас, но и в избавление. Тебя просто растили как цветок розы в саду из сорняков. Зигрун оборачивается и встречает нежный взгляд, она переносит свои крупные руки на талию к Саммерс, прижимая ее стройную фигурку к себе и шепча. — Их либе дих, Вайлет. Язык врага в речи Зигрун звучит красивой песней, глаза Вайолет загораются. Они целуются медленно и вдумчиво, как будто отгоняя весь тот ужас, что видели в столь короткий срок из двадцатилетних жизней.