Стригоицы

      Когда я выхожу на свежий воздух, голову слегка кружит.       Солнце уже садится. В сумерках слышны отголоски разговора с соседнего огорода, щебет птиц, стрекот насекомых. Где-то вдалеке подаёт голос корова.       Отдёрнув манжет рубашки, чтобы скрыть перевязанную рану, я двигаюсь к дому.       Но в мыслях всё ещё в бане.       Маргарита. Имя-то ей идёт. Хоть явно и не её настоящее. Интересно, а какое настоящее? Рина — не может быть полным. Это явно сокращение.       А эта София… такая загадочно-молчаливая. Хотела бы я её разгадать. Пусть она явно и не лучится дружелюбием.       Но ничего. Дело времени.       На кухне горит свет. От запаха жареной картошки желудок так и воет. За столом сидит мать, Гришка, и, как ни странно, Серёжа. Моё появление заставляет всех встрепенуться:       — Ну что там? — интересуется брат.       — Отдыхать изволят, — я, наконец, стаскиваю шапку, освобождая волосы.— Там одна ногу повредила сильно. Но вроде обойдётся всё.       Беру еды — давно не чувствовала себя настолько голодной.       — Кто они такие вообще? — мать грозно смотрит на меня, требуя объяснений.       Само́й бы знать. Проглатываю большой кусок картошки:       — Так говорю же: барыни. По делам из города в город ехали. А тут вон оно как вышло. Вы же не болтали про них?       Все трое качают головами.       — Вот и правильно, а то ещё начнут соседи судачить.       — Вообще, эти барыни поощряют классовое неравенство, — Серёжка надувает щёки. — Надо бы с ними на эту тему поговорить…       — Не вздумай! — мать ударяет ладонью по столу. — Чего они в бане-то засели?! У нас что, дома нет?! Я на чердаке им уже постелила.       — Я же говорю, — терпеливо поясняю, — у одной нога покалечена. Им на чердак ну никак не забраться.       — Тогда пусть в комнате ложатся!       — Так она проходная у нас. Мешать им будем. Шуметь там.       — Бред какой-то спать в бане!       С трудом сдерживаю себя, чтобы не раскричаться. Всё, что мне хочется, — это поскорее отделаться от родственников, закончить дела и вернуться.       К настоящим стригоицам. Уму непостижимо.       Только вот мать никак не собирается сдаваться:       — Мне это всё не нравится, — сообщает она, качая головой. — Странно это всё. Мне вон, мальчишки рассказали, как вы их нашли. Это точно барыни?       — Ну а кто, — пытаюсь выглядеть как можно более насмешливой, — это, по-твоему, может быть?       — Да мало ли прохиндеев на свете! Как-то это странно всё… не по-людски. И чего вы одну из них в тряпку закутали? Ещё эти деньги… кто, просто так, в военное время кошелями разбрасывается, не считая, как сором?! Нет… зря мы это всё… зря их приютили…       — Ничего не зря, — хмурюсь: как же мне хочется быть подальше отсюда! — Барыни как барыни!       — Между прочим, — подаёт голос Серёжка, — зря ты их защищаешь. Если бы не они, жили бы мы сейчас совсем по-другому.       — Конкретно они? — я чувствую, что с каждой секундой злюсь всё больше. — Вот именно две женщины никак бедному тебе не дают покоя, да?!       — Хватит цепляться к парню, — неожиданно защищает Серёжу мать. — С каждым днём, ей-богу, всё дурнее становишься… притащила чёрт знает кого, теперь их защищаешь, хотя на деле даже не знаешь, кто они!       С матерью мы всегда собачимся. Мне кажется, иногда мы обе сомневаемся, что родные друг другу. Обычно её слова меня не задевают, а вот эти задели.       И сказать-то нечего, поэтому я вновь принимаюсь за картошку.       Ем я быстро и уже через минуту приговариваю целую тарелку. Серёжка смотрит на меня, озадаченно нахмурившись.       Несмотря на то что его кличут балаболом, я сомневаюсь, что он пойдёт рассказывать всем про наших гостей. Но вот попытаться вступить в дискуссии вполне может.       Внезапно я представляю себе взгляд Софи на аргументы насчёт классовости и тихо хмыкаю, опустив голову. Хоть я и действительно знаю её совсем мало, мне кажется, что она последний человек, который проникнется подобными идеями.       Точнее, не человек.       Гришка к нам не явится, и молчать будет — это точно. Мать… что же, вопросов и упрёков меня ждёт масса.       От неё будет сложнее всего всё скрыть. А сейчас ещё надо как-то кровь собрать и без лишних слов.       Однако прежде всего я поднимаюсь к себе. Мать кричит мне в спину, чтобы я переоделась, и я скрепя сердце, признаю́, что она права. Страшно подумать, какой меня увидели Маргарита и София.       Хочу загладить это впечатление.       Наверху и правда постелено и прибрано. С долей опаски открываю сундучок с моими вещами, однако, мать ничего не трогала внутри.       Достаю оттуда походную сумку, отцовскую охотничью флягу, но одежду сменять не спешу. Сперва предстоит ещё кое-что сделать.       — Ты меня так в гроб загонишь, — сообщает мать, когда я спускаюсь.       — Да обожди: надо сначала ужином заняться.       — Так он есть, — она кивает на печь. — Я ещё соленья достану из погреба.       Фыркаю:       — Они ж как-никак барыни. Мясо им нужно.       — Нам самим не хватает.       — Мне кажется, — холодно отвечаю я, — право на мясо они вполне оплатили.       И на кровь тоже, хоть об этом и не сто́ит упоминать.       Мать кривится. Однако теперь ей возразить нечем:       — Коль такая умная, — бормочет она, — чего ж живёшь-то до сих пор тут, на моей шее?       — Как раз потому, что умная, а здесь тепло, уютно и есть мясо.       Примерно полчаса спустя, я умываюсь в бочке во дворе. В сумке лежит фляга, полная крови, а я чувствую себя совершенно вымотанной. Но всё же собираюсь с силами. Возвращаюсь в комнату. Подумав, беру подушку и одеяло — чёрта с два я буду ночевать на каком-то чердаке, пока у нас в гостях стригоицы!       Не думаю, что они будут против. Да и мне явно ничего не угрожает — всё плохое давно бы уже случилось.       Мать на кухне гремит посудой. Серёжка, наконец-таки, отправился домой, а Гришка лежит на лавке, глядя в потолок — отдыхает, думает о чём-то.       Я ему и не мешаю. Выхожу во двор.       Сейчас тут совсем темно. Пахнет поздней весной. В одном сарафане мне зябко. Ничего. В бане будет теплее.       Пока я иду, вдруг думаю, что никого внутри не обнаружу. Только пустые лавки. С ужасом представляю, что они исчезли. А может, и вовсе привиделись мне в каком-то странном бреду.       Аж горло сжимается от такой перспективы.       Поэтому дверь открываю слишком поспешно.       Внутри душно и темно. Совсем темно. И тихо.       Сердце так и падает в пятки.       Неужели ушли?!       Но вдруг зажигается лампа, и из предбанника я вижу их обеих. Спокойные глаза Маргариты. Настороженный взгляд Софи.       — Вы чего в темноте-то?       Я быстро закрываю дверь на щеколду.       — Нам не нужен свет, — раненная стригоица хмурится, глядя на одеяло и подушку в моих руках. — И это тоже не нужно.       — Значит, хорошо, что для вас я не брала, — пожимаю плечами и прохожу в парилку.       Они обе на верхнем ярусе. София лежит, и голова её покоится на коленях Маргариты. И одна, и вторая кажутся мне чертовски красивыми, царственными. Даже без богатой кареты понятно: передо мной кто-то представительный. Есть в них что-то дерзкое и что-то спокойное.       Что-то из-за чего мне так и хочется разглядывать их часами.       Спешу скинуть наваждение, встряхнув головой.       Постельное вываливаю на нижний ярус. Буду, значит, спать здесь. Правда, слишком душно:       — Я открою окно?       Свежий воздух приятно холодит лицо. Стригоицы смотрят на меня выжидающе, и я залезаю в сумку:       — Вот, — протягиваю Маргарите флягу.       Её пальцы слегка соприкасаются с моими, когда она забирает предложенное. И я вдруг понимаю, что это меня волнует.       Её прикосновения вызывают мурашки.       Интересно, это оттого, что она — не человек?..       — Спасибо.       Я вижу, как сильно Маргарите хочется быть первой, но она помогает сесть Софи, и девушка морщится:       — Ненавижу кровь животных.       — Думаю, Зузе стоило трудов её раздобыть.       — Люди за деньги сделают и не такое!       М-да уж. Чувствую, как у меня запылали уши, и уж было хочу начать возмущаться, как меня опережает Маргарита:       — Между прочим, Зуза от денег отказалась.       — Да мне вообще они не нужны! — решительно скрещиваю руки на груди. — Тоже мне… за кого ты меня принимаешь?!       — Тогда зачем ты это делаешь? — взгляд Софии удивительно упрям.       — Затем, что… ну… Маргарита попросила.       Я вновь словно бы слышу её тихий, слабый голос с мольбой о помощи. Когда кто-то так просит помочь, тут других выходов не остаётся.       — Маргарита?..       — Теперь меня зовут так, — отзывается женщина. — По-моему, очень удачно.       — Да-да, очень патетично. Так значит, — София вновь смотрит на меня, — ты вот просто так едешь по дорогам и помогаешь? И кровь свою просто так предлагаешь первым встречным?       Как будто бы она меня в чём-то обвиняет. Я даже делаю шаг назад. Мы смотрим друг на друга. Глаза в глаза. Я вижу в них черноту. Враждебность. И…       — Ты могла умереть, — тихо произношу я. — Я не хотела этого.       — Но ты даже меня не знаешь!       Ещё одна.       — Я видела, — выдавливаю из себя подобие улыбки. — Что ты можешь значить для кого-то другого. А значит… ну, вроде как это сто́ит того, разве нет?       Её зрачки расширяются на секунду. На место враждебности приходит изумление.       Ловлю на себе взгляд Маргариты. Она слегка улыбается и приободряюще кивает мне. А может, мне так кажется из-за игры теней?..       Не сводя с меня взгляда, София открывает крышку фляги:       — А знаешь, — произносит она, — пахнет не так уж и плохо.       — Правда?       — Нет. Это ужасно.       Я смеюсь. Что же, прямота — это тоже неплохо.       София, меж тем, делает пару глотков. Затем прикрывает глаза, прижимаясь затылком к стене. Отдаёт флягу Маргарите.       Мне кажется, я снова ощущаю этот запах. Делается немного дурно. Сжимаю зубы и занимаю себя тем, что раскладываю одеяло на скамье.       Стригоицы совсем близко. При желании я могу дотронуться до них. Это меня будоражит. А ещё то, что они всамделишно-настоящие. Пьют кровь прямо сейчас…       Когда я поднимаю лицо, встречаюсь со взглядом Маргариты. Возможно, мне кажется, но взгляд этот немного оценивающий. Невольно выпрямляюсь.       — Ты сменила наряд, — замечает она. — Красиво.       — Спасибо, — неловко запускаю пальцы в шевелюру.       — А мне нравилось, как было раньше, — заявляет София, тоже оглядывая меня. Потом, видимо, понимает, что звучит грубо, и добавляет. — Но так тоже ничего.       — Наверное, спасибо, — дурацкий смешок сам вырывается из груди. — Ну и как вы?       — Получше, но, — Маргарита пожимает плечами, — не до конца. Думаю, нам придётся вашим гостеприимством ночи на три.       — Так мало?! Вы можете оставаться сколько хотите!       И плевать, что там думает мать.       — Ты очень добра, но нам нужно спешить.       — А как же карета? Она же так и осталась на дороге!       Маргарита кивает на место рядом с собой, и я, не думая особо, тут же занимаю его.       — Ты же видела, мы быстро двигаемся. Карета нужна скорее днём, чтобы скрывать от солнца.       — Мы можем нанять её в городе, — добавляет София. — До него легко доберёмся пешком.       — Ясно, — чувствую разочарование.       Видимо, оно слишком заметно, потому что женщина вновь берёт мою руку в свою.       — У тебя очень громко стучит сердце, — отмечает София.       — Что?! — я чуть не вырываю руку. — Глупости!       В ответ девушка улыбается. Немного скованно, и совсем чуточку насмешливо. Но это меня не обижает.       — Вы правда можете слышать сердцебиение? — интересуюсь я у Маргариты.       В правдивости информации от Софи я бы ещё сомневалась.       — Можем, — чуть поколебавшись, кивает женщина. — А вот ваш разговор в доме слышали лишь отголосками.       Она проводит больши́м пальцем по тыльной стороне моей ладони. И ни одно прикосновение я ещё не чувствовала настолько остро.       В голову полезли совсем дурацкие картины, сделав щёки пунцовыми. И вдруг чувствую лёгкий холодок подозрения:       — А мысли вы не читаете?       Женщина рассмеялась. Легко и красиво:       — Нет. Мысли не читаем.       — Это было бы ужасно утомительно, — добавляет София.       — Значит, вы умеете быстро двигаться, видеть в темноте, и у вас хороший слух? Ах да, ещё и быстро заживляете раны…       Сомневаюсь, что если бы мне пробило грудь деревом, я бы сейчас так спокойно сидела на скамейке, как темноокая стригоица.       — Ну да. Всё так.       — А есть что-то ещё? Ну там, видеть будущее, например?       София фыркает:       — Мы же не ведьмы!       — А ведьмы существуют?       — Да.       — А волколаки? А лихо? А русалки? А…       — Полегче! — со смехом произносит Маргарита, слегка сжимая мою руку.       — Видела, — София тоже смотрит на женщину, — как у неё глаза заблестели? Пугающе.       — Да я никогда с таким раньше не встречалась! — всё же всплёскиваю руками: усидеть смирно мне трудно. — Только с утра я думала, что всё это сказки, а сейчас… вы настоящие! Представляете? Настоящие! И такие…       — Какие? — лукаво щурится София, и я снова смущаюсь.       — Ну… живые, — бормочу я, хотя и так понятно, что изначально хотела сказать совсем не это.       — «Живые»! — София снова фыркает, похоже, кровь, всё-таки действует на неё благотворно. — Считаемся ли мы живыми, если сердца у нас не бьются?       — Что, серьёзно?       — А ты проверь! — в чёрных глазах я читаю вызов.       — А как?       Кажется, девушка с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза:       — Руку у груди приложи. Кстати, слева, если что.       — Я знаю, где находится сердце!       — Ну, впечатление создаёшь другое.       Хотела бы я сказать, какое впечатление создаёт стригоица, но Маргарита вновь берёт мою руку, и я так и застываю. Она подносит мою ладонь к своей груди. Под тканью платья, кожа её также холодна.       Другую мою руку она подносит уже к моей груди. Чтобы я могла сравнить.       Сердце моё действительно так и бьётся. Лихо, отчаянно, отбивая ритм самой моей жизни. Сердце Маргариты… сначала, мне кажется, будто, правда, глухо, но вот под пальцами я вдруг чувствую короткий, мерный удар.       Может, мне кажется?       Нет. Какое-то время спустя удар повторяется. Я поднимаю взгляд на Софию и вижу в её глазах искорки зловредного веселья.       — Да всё ты брешешь!       — Это кровь, — объясняет Маргарита. — Из-за неё сейчас бьётся сердце.       — Да, так всегда. Из-за крови, или красивых девушек, не правда ли? — то ли София хочет уколоть, то ли вспоминает женщине какую-то старую шутку.       В любом случае Маргарита слегка ухмыляется. А до меня весь смысл доходит только спустя несколько мгновений:       — Ой…       Теперь держать руки вот так кажется почти что неприличным, но я всё равно держу. И вообще, это они тут бросаются непонятными намёками — им и смущаться. Но они не смущаются.       Я вдруг понимаю, что они смотрят на меня не с меньшим интересом. Наверное, не так часто им выпадает возможность правдиво поговорить с человеком.       — А это больно? — делаю больши́м пальцем круговое движение. Чувствую подушечкой дорогую ткань платья. — Когда так?       — Быть может, первое время, — голос Маргариты вновь становится тихим. — И то, скорее непривычно.       — Кажется, мне было больно, — отмечает София. — Как будто в грудь ударили.       — Да? — удивлённо поворачивается к ней женщина. — А я про себя уже и не помню…       — А вы давно такие?       — Какие? — девушка вновь становится лукавой.       Чувствую, я ещё буду скучать по времени, когда она смотрела на меня волком.       — Ну… не совсем живые, наверное. Стригоицы? Не знаю, как правильно… упырши? Вампирши?       Вдруг происходит немыслимое: несколько секунд София просто таращится на меня, а затем запрокидывает голову и разражается тонким смехом. В свете лампы я вижу её острые клыки.       И они манят, как и всё опасное.       — «Упырши»? — переспрашивает она, не переставая смеяться, а затем вновь смотрит на Маргариту. — Ни за что не поверю, что ты на неё наткнулась случайно.       — А придётся.       Я, наконец, убираю руки, чтобы скрестить их на груди:       — Так, а что не так-то? Я ведь без понятия, как вас называть!       — Ну не упыршами же, — София всё ещё посмеивается. — Такое слово вообще существует?       — Наверное. Слово «вампирша» же существует.       — Мы не вампиры!       — А тогда кто?       София открывает рот, чтобы ответить, но её прерывает стук в дверь. Это явно застаёт девушку врасплох. Она вздрагивает и быстро смотрит вход.       — Всё нормально, — Маргарита слегка приобнимает её за плечи. — Это мальчик.       На пороге действительно стоит Гришка с двумя тарелками в руках. Мясо и картошка. Порции небольшие. Соленья мать решила всё-таки не вытаскивать. К тому же и отправила Гришу — не сама пришла. Значит, на сегодня гостей с неё хватит. Но это на сегодня.       Наверняка копит силы до завтрашней ругани.       — Держи, — Гришка протягивает мне еду, он заглядывает мне за плечо и робко кивает стригоицам. — А ещё мне велели передать, что послезавтра — банный день, так что…       — Ничего страшного, — пожимаю плечами перебивая. — К Серёжке пойдём.       Судя по выражению лица брата, он тоже понимает, какой грандиозный скандал мне закатит мать. Но я лишь корчу ему гримасу и желаю спокойной ночи.       Когда я прохожу с тарелками в парилку, София морщит нос:       — И как я сразу не учуяла…       — Ты просто ещё слаба, — Маргарита бережно поправляет ворот её платья.       — А обычную еду вы едите? — интересуюсь я.       — Нет. Так что это всё тебе. Ты тоже набирайся сил — сегодня у всех был тяжёлый день.       — А что будет, — я сажусь на нижний ярус и отставляю одну миску. — Если съедите?       — А что с тобой будет, — выгибает бровь София, — если ты съешь уголь?       — Хм… не знаю, надо попробовать!       Девушка бросает трагический взгляд на Маргариту, но та лишь посмеивается. Я принимаюсь за еду. Не знаю, как насчёт угля, но картошка с мясом весьма неплоха на вкус.       Впервые за много лет, а может, и за всю жизнь, я чувствую почти что идиллию.