Его антифанатка

— Не скучай без меня, с любовью, твоя Антифанатка

(АС)

      ???? Год       Её силуэт возле окна. Занавески пропускали только тоненькую полоску света в комнату — ранний утренний луч, который медленно ложился на неё, освещая только четверть её лица. Она прикрыла глаза, словно вспоминая что – то давно забытое, но так и оставшееся внутри неё, возможно, как один из шрамов на её теле. Её губы приоткрылись, словно шептали что – то, или ей просто не хватало воздуха. Тёмные волосы, часть которых лежала на плечах, а остальная копна — позади, за спиной, порой подрагивали, когда она слабо и совсем незаметно шевелила головой. В этот раз её губы отчётливо что – то беззвучно произнесли. Она специально прокрутила слова в уме, только пошевелила губами, но никак не произнесла вслух, словно проверяя, как губы станут двигаться, если она произнесёт это.       — Что изменилось? — позади она услышала тихие, замедленные шаги, будто мужчина вначале проверял её реакцию, хотел показаться незаметным, но в итоге подал свой голос, хотя ей и слышать его было не нужно, чтобы понять, кто позади неё.       Достаточно прислушаться к шагам, которые отдавались лёгким эхом в комнате, где она навострила уши, замечая абсолютно все звуки, что доносились вокруг. Даже гул проезжих машин за окном был слышен слишком отчётливо. Когда у человека отсутствует или работает вполсилы один орган чувств, обостряется второй. То же случилось и с ней. Девушка не считала себя невидящей, но слишком поздно поняла, что была достаточно слепа в мире, полном лжи и горя, в мире, где ей, казалось, не было места. Поэтому она научилась слушать, слушать до мелочей и тихого шёпота за спиной, раз не могла видеть так зорко, как хотелось бы.       — Я начала верить в Аллаха, — на последнем слове, на имени её Бога, её голос дрогнул. Казалось, проскочил турецкий акцент, который она могла прятать годами, но так и не смогла и не хотела больше прятать Турцию внутри себя, внутри своего и без того маленького и жалкого сердца.       Не то чтобы раньше девушка была неверующей. Она турчанка, она мусульманка, а они все, кажется, по стереотипам должны верить. Верила не по шаблону, не потому что «обязана», просто думала, что да, они откуда – то взялись, и неважно, виной тому метеорит или обезьяны. Ведь кто – то позволил им жить дальше. Если кто – то, тот, кто сверху, на небесах, действительно следит за ними, повелевает, возможно, пишет их судьбы, не захочет, чтобы они существовали дальше, то та же природа легко уничтожит их. Человечество против природы слишком жалкое. А в его существование раньше девушка верила не особо, ведь она — его творение. Так почему же он обращался с ней так плохо?       Может, стоило терпеть боль, чтобы потом было хорошо?       — Красиво сказано, очень красиво, но я же не про это, — мужчина покачал головой, вздыхая.       Девушка открыла глаза. Так резко. Теперь её карие зрачки смотрели в одну точку на окне, а казалось — сквозь него, словно пытаясь прочесть, что скрывается за стеклом, все его тайны и ответ на единственный вопрос: почему не сломалась? Это было естественно, как ответ, и звучало абсолютно так же, но тем не менее в конце стоял вопрос. Первое слово — то, что говорят, задавая вопрос, а хотелось, чтобы эти две частицы в предложении убрали, а может, даже три. Для неё вопрос имелся только один: к кому обращено это предложение — стеклу, окну или к ней?       — Меня ждут, — она развернулась на каблуках. Этими самыми словами девушка ставила точку в разговоре: она уже и не желала говорить с мужчиной. Желаний у неё осталось слишком мало, чтобы казаться всё ещё живой.       Девушка прошла мимо него. Её волосы, тёмные, длиной достигавшие ягодиц, колыхались при каждом шаге. Она наступала твёрдо, словно уже доказала всем, что имеет право существовать в этом мире. Её каблуки стучали достаточно громко, чтобы люди порой вздрагивали и оборачивались на неё, пожирая её взглядами. Юбка порой приподнималась, стоило ей сделать шаг. Грудь подрагивала — это отчётливо видно в обтягивающем чёрном топе, оголяющем часть её живота, на котором медленно бледнела полоса шрама от вспарывания живота. Шрам криво шёл сбоку и исчезал под ремнём от юбки. Ремень был большим и чёрным, с парой страз. Её образ отяжеляла чёрная кожанка, которая на её теле кому – то могла показаться неуместной, но дополняла её образ, делала её собой. Чёрные каблуки – столбики на платформе до сих пор били по полу под собой.       Она шла, за её спиной струились копны волос, таких тяжёлых, достигавших ягодиц. Ещё два шага — и она уже подняла руки, скользнула по плечам мужчины перед ней и обняла. Его руки опустились на её талию, притягивая ближе к себе. Кто – то оглянулся ещё раз. Из комнаты вышел мужчина и остановился, завидев её. Её слова казались ему слишком странными и неестественными, но он промолчал, разглядывая её спину вдалеке, и просто прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди. Он наблюдал, как она сильнее сжимала в своих руках мужчину, как прижималась к нему, словно это последнее, что у неё осталось.

***

      1992 год       День, который можно посчитать лучшим, — это день, когда тебя выписывают из психиатрической больницы после долгих месяцев осмотров и наблюдений за поведением. Да, возможно, она не идеально подошла под их стандарты и понимание «она адекватна» или хотя бы «нормальная», но тем не менее сегодня она прощается с больницей. Девушка уже собрала свои вещи и покинула свою палату, по лестнице направилась вниз, при этом тащила за собой чемодан — совсем небольшой: в психушке толком разгуляться не разрешали, половину вещей конфисковали, поэтому приходилось довольствоваться малым — парой книг, в основном учебниками. Благодаря им она от скуки вызубрила почти всё и экстерном сдала предметы, тем самым окончила школу на два года раньше, чем должна была. К слову, именно это поспособствовало её выписке из больницы.       — Извините, мне нужна Арли Сойдере… — мужчина подошёл к стойке регистрации, доброжелательно улыбнулся блондинке, которая сразу же взяла бумаги, услышав имя.       — Дядя! — её голос одновременно холодный, но такой привычный — всё же та, кто часто была рядом, та, кто была дочерью его брата.       — О, вот и ты, — он оглянулся, затем снова бросил регистраторше короткое: — Забудьте.       После чего устремился к племяннице, за пару шагов, за считанные секунды утянул её в свои объятия. Девушка сначала хотела оттолкнуть от себя родственника, но потом смиренно, без всякого пристрастия, как у него, медленно подняла руку и положила на его плечо только одну, второй всё ещё удерживала свой чемодан. Если раньше объятия с родным человеком могли выглядеть и ощущаться более тепло, чем сейчас, то именно в этот момент она ещё раз убедилась в том, что она бракованная и теперь уже навсегда. От таких мыслей легче не становилось, но и оттолкнуть от себя дядю не могла, хоть желание росло с двойной силой. Благо в один момент он сам отстранился и подхватил её чемодан:       — Так, пошли, Мерве уже ждёт вместе с Чарли.       Арли взглянула на стену, перед тем как окончательно уйти. Она медленно поворачивала голову, осматривая всё вокруг себя, как вдруг в какой – то момент, завидев эти белые стены, как персонал сновал из стороны в сторону, голова внезапно разболелась, а зрение помутнело. Сойдере прикоснулась ладонью ко лбу, будто желала остановить круговорот, из – за которого зрение постепенно теряло все чёткости: вокруг всё мутно, как в грязной воде. Картина размылась перед глазами, а голова начала покалывать — кажется, к ней подступала головная боль. Она потеряла все очертания и снова видит тот день…

***

      1989 год       Размытые черты постепенно приобретали нежеланные картины перед глазами, словно настоящие, словно она видела прямо сейчас. Белоснежный коридор больницы казался ей бесконечным, словно глаза сами отдаляли его, не желали, чтобы она наконец добралась до конца. Её ноги медленно переставлялись, сменяли друг друга: она двигалась неспешно не по причине того, что в больнице спешить некуда, а потому что быстрее не могла — всё отдавалось болью. Ей приходилось прихрамывать, и порой при каждом шаге она чувствовала, как тот металл протыкает её кожу, как боль поднимается, от того места на ноге, все выше и распространяется по всему её телу, превращаясь в крик, пропитанный одной лишь болью, но не страхом.       Она не боялась за свою жизнь, и это самое странное в ней.       Она была уверена, что умрёт.       Но она выжила.       Похоже, это ошибка.       Арли Сойдере слишком медленно шла по коридору: все медсестры перегоняли её вместе с ребятней, что куда – то мчалась. Дети ещё около получаса назад повскакивали со своих кроватей — то есть те, кто мог ходить. Остальные лежали, и что – то ей подсказывало, что они лежали вполне разочарованно на больничной койке. Единственное, о чём она не предполагала, так и не спросила — почему в больнице стоит такой дурдом с самого утра? В её голове не всплыло ни одного достоверного предположения, кроме того, что в больницу придёт какая – нибудь проверка, удостоверится, всё ли здесь стерильно, и тому подобное. Но тогда остаётся вопрос: почему дети взбудоражены? Адекватного объяснения этому она не нашла и просто шла по коридору, не выискивала, а именно неспешно прогуливалась, желая размять кости, которые всё равно отдавались болью, сколько бы ей успокоительных ни вкалывали. Поэтому она и не стала ими злоупотреблять, смирилась с болью, встала и пошла дальше.       Когда ты чувствуешь боль — это хорошо, а когда ты не чувствуешь ничего — это плохо.       Если есть боль, значит, ты ещё жива.       Но почему?       Почему она выжила?       Одна её рука держалась за капельницу: девочка вела уныло, но оттого уверенно. Порой ей сильно надоедали четыре стены её палаты и больница в целом. Выписывать её не собирались: ей придётся просидеть здесь около полугода, но это если повезёт, а если нет и врачи вдруг выявят ухудшения, придётся задержать сроком до целого года. Её шансы и так были ничтожно малы, поэтому она и не понимала, почему до сих пор ходит так, словно живее тех, кто болен, к примеру, раком? Ей казалось, что рак — сущий пустяк по сравнению с её состоянием: вспоротый живот, куча порезов. Ведь её хотели зарезать, как свинью, будто принести в жертву, как барана на Курбан – байрам. Она помнила, как в доме в Турции совершили жертвоприношение на светлый праздник мусульман, завезав барана, а сейчас ощутила себя именно так, на его месте. К тому же она хромала не ради красоты, не для того, чтобы её жалели, а потому что помнила, как в неё вонзили что – то железное, почти проткнув ногу насквозь, и что – то от этой железки отвалилось, застряло в её ноге. Ещё неизвестно, все ли частицы металла вынули или нет. К тому же чем – то удалось повредить и её лёгкие.       И в этот момент, пока она смотрела вдаль, на бесконечный коридор, который, кажется, начал двоиться в её глазах, потому – то она и вспомнила ещё и о сотрясении — кажется, лёгком. Её взгляд резко зацепился за мальчишку, что вбежал в палату. Арли преодолела ещё пару шагов, а затем остановилась, обречённо откинулась на стену, прижала макушку к штативу капельницы. Она аккуратно и медленно вздохнула, стараясь не потревожить свои раненые лёгкие, чтобы те тоже не беспокоили её хотя бы сегодня. И без них, без того, как они отдаются огнём и болью, тяжело дышать полной грудью просто из – за стресса и паники, что порой накатывала с головой.       Она перевела взгляд в сторону. Оказалось, у той палаты, куда вбежал мальчишка, было окно, через которое она разглядела пару коек и несколько детишек — на порядок больше, чем коек. Девочка сумела рассмотреть среди детей парня, к которому они, собственно, и тянулись. Сойдере чуть прищурилась: видела только спину, то, как он сидит на кровати, что была посередине. А мальчишка — или это и вовсе девочка — что лежал на этой кровати, так заворожённо смотрел на него, будто глазками гипнотизировал. Впрочем, все остальные дети глядели не с меньшим восторгом, с улыбками на губах. Кто – то всё тянулся к нему, другие стеснялись, но восторгались, а Арли всё не понимала, чья это спина. Ей казалось, что она знала всех в этой больнице, ведь пролежала уже пять месяцев и запомнила, что Марк сбегает из палаты, хотя медсестры не рекомендуют ему лишние активности, а тот ещё назло порой идёт с девочкой, что не так рада его обществу, предпочитая гулять в тишине, в компании своих мыслей — максимум.       Девушка Ханна была старше её на три года, но они часто виделись в коридорах. Она помогла ей, когда та падала. Сойдере долго отмахивалась и не признавала помощь, но в итоге ей приходилось перекидываться с ней парочкой дежурных фраз. Порой старшей было совсем скучно, и она приходила к младшей в палату, рассказывала о себе, о том, что любила, кого любила, потому что Арли была хорошей слушательницей: она не особо втягивалась в беседу, предпочитая молчать, а Ханна всё говорила, ведь ей было так скучно без своих друзей в этой белой тюрьме под названием «больница» — так она и говорила. А другая слушала. Назвать дружбой это значило бы хорошенько натянуть за уши, но они просто находили молчаливое согласие друг в друге.       — Эй! Konuşmacı, что там происходит? — Сойдере привычно использовала турецкое словечко, а точнее уже прозвище её недоподруги, которая в этот момент как раз вовремя проходила мимо.       — И тебе привет, Арли, — девушка закатила глаза, но потом усмехнулась, взглянув на палату. На секунду в её взгляде появилось что – то такое необъяснимо лёгкое и необычная ее фраза: «я королева, а вы все мусор под ногами». Ведь смотрела она только так и не иначе. В этом взгляде есть что – то особенное: нетяжёлое, как обычно, и одновременно восхищённое, такое, что уголки её губ разъехались в широкой улыбке, которую раньше у этой высокомерной девицы в жизни увидеть было невозможно. — Мне интересно, где ты находишься?       — В коридоре, — и ответ такой невозмутимый.       — Я вижу, — помолчала и снова смотрела только в окно, а затем взвизгнула, да так, что девчонка почти забыла про усталость и тем самым вскинула бы свои руки, чтобы прикрыть уши. — Там Майкл Джексон! Помнишь, я тебе говорила, что он…       — Мимимишный и миленький? Или что там? Да, каждый день, — в этот раз Арли передразнила её, так же закатила глаза.       — Понять не могу, почему ты так спокойно говоришь? Это же сам Майкл Джексон, очнись, Сойдере!

***

      И в этот момент она, кажется, и сама очнулась: быстро подняла голову, помотала ею, чтобы отогнать от себя это внезапно всплывшее воспоминание трёхлетней давности. Арли медленно опустила руку, и только в этот момент дядя заметил, как она остановилась, заметил её состояние, и в его взгляде на секунду проскользнуло что – то не особо знакомое. Может, беспокойство, которое он редко проявлял.       — Арли, что такое? Швы разошлись? — он снова оказался рядом с ней, в нескольких шагах преодолев всё расстояние, и положил руку на её плечо, приспустил голову, чтобы заглянуть в её тёмные глаза.       — Нет, всё хорошо… — она не взглянула на него, просто устремила взгляд на стеклянные двери больницы и сделала короткий, неполноценный вдох. — Просто голова с утра болит, вчера… уснуть не могла.

***

      — С моего отъезда ничего и не изменилось, да?       Арли осмотрела комнату, и ей казалось, что впервые здесь слишком пусто. Здесь не было музыки, плёнок и кассет с проигрывателем, здесь были просто тихие книги, которые она любила читать по вечерам или днём, чтобы избежать ненавистной реальности. Впервые ей хотелось заполнить тишину чем – то, кроме того лёгкого, почти невесомого и беззвучного шелеста, когда она переворачивала страницу, сидя на кровати в полной тиши вокруг, если не считать того, что иногда из окон можно было услышать ребяческие возгласы и смех, когда дети играли где – то недалеко от дома.       «— Я помню, как пришла в магазин с утра, представь, Арли, с утра! — в воспоминаниях снова всплыл голос Ханны, то, как она сидела на её койке по – турецки, как активно жестикулировала и возвела руки сначала к потолку, а после опустила на постель в жесте, который обозначал почти разочарование. — И еле урвала последнюю пластинку «BAD». Мне тогда безумно повезло! Не зря простояла в той жутко длинной очереди.       — Зачем? — девочка тогда смотрела куда – то в сторону окна, словно рассматривала листья на высоких деревьях. Её руки спокойно лежали вдоль тела на постели, одна перебинтована, там же и трубочка капельницы.       — Как зачем? Это Майкл Джексон! Да и вообще… — в этот раз и девушка взглянула в ту же сторону, немного понижая свой возбуждённый и зазорный голос, который всплывал у неё, если речь шла об этом артисте. — У него просто… музыка классная».       — Эв, конечно, хотела закинуть в твою комнату ненужное ей барахло, но я вовремя её выгнал, — дядя усмехнулся, тоже бросив взгляд на застиленную белую кровать.       — Даже так? — Сойдере попыталась натянуть не слишком красноречивую улыбочку на лицо, но при этом старалась выглядеть хоть немного естественно. Призадумавшись, девушка прошла на пару шагов вперёд, провела пальцами по белому покрывалу — не такому чистому, чтобы бросаться в глаза, но этот цвет постепенно раздражал её. Ей не стоило труда быстро подобрать подходящие слова: — Мама не сменила простыни? Я просила тебя передать…       — А, да… — мужчина пожал плечами, скривив губы, возможно, не слишком довольный её матерью. — Я сказал Мерве, наверное, она забыла просто. Ну ладно, завтра сменим. Я сам сменю, а сейчас отдохни.       — Нет, дядя, не нужно, ты же уже завтра уезжаешь, я не буду тебя беспокоить. — Если бы ситуация обстояла иначе, ей было бы плевать; если бы это был кто – то другой, то она тоже не обращалась бы так учтиво, но это её любимый дядя, дядя Дэн. Пусть он и отрёкся от турецкого происхождения, сменив полное имя, место жительства, забыв о корнях, но он всё ещё связан с ней кровью, и он — единственный, кто поддерживал её в Америке. — Я сейчас сама всё сделаю.       — Если ты хочешь поменять сейчас, хорошо, давай.

***

      Когда голова Арли наконец коснулась серой подушки, она устало прикрыла глаза. Давно не спала в собственной комнате, почти не видела её, и сейчас её преследовал странный ком в груди. Но, возможно, это просто из – за того, что ей тяжело дышать, вот она и выдумывает себе затычки в груди, просто чтобы думать, что она ещё может что – то чувствовать. Ощущение было такое, будто она задохнётся, и поэтому сделала аккуратный вдох: медленный, тяжёлый. На спине лежать давалось с трудом: ей казалось, что кожа сползает вниз, поэтому она неспешно переворачивалась на бок. Каждое движение отдавалось привычной болью, но она не жаловалась. Да, кожа не может сползти назад, она знала, что это бред, но её восприятие мира давно поменялось после рокового дня — дня, который можно считать точкой отсчёта, поэтому её уже ничего не удивляло, а всё невозможное казалось вполне возможным.       — Зашёл проверить, как ты, — снова голос дяди, и она открывает глаза, но не поворачивается, просто соприкасается ладонями, словно в жесте мольбы, и кладёт их под подушку, глядя в окно.       — Всё хорошо.       Это было её любимое шоу.       — Я завтра уже утром… — он резко прерывается, бросив взгляд на окно. — Сейчас прикрою.       Мужчина быстро и с шумом задёрнул шторы, чтобы ночью не проникал лунный свет, а утром лучи солнца не заставили её проснуться раньше времени, упав на глаза.       — Я думала немного почитать, — тем самым она объяснила, почему сама не задёрнула шторы.       На комоде лежала книга, мужчина заметил её, когда развернулся.       — Давай не будем?       — Хорошо, — затем она сглотнула навязчивую слюну, слегка опустила голову в кивке, понимая, что, лёжа на подушке, это выглядит странно. — Да, ты прав, так будет лучше. К тому же мне нужно выспаться перед встречей с Чарли.       — Неужели он утомляет тебя покером?       — Нет. Не смогу уснуть, когда он будет кидать на стол «старшую карту» с видом победителя и предлагать реванш. Как я могу отказать? Всю ночь буду доказывать ему, что он проигравший. — Арли натянула свою ухмылку, ту самую азартную, и облизала четверть верхней губы кончиком языка, чтобы выглядеть победителем.       Дэн посмеялся, легко и привычно, словно ничего и не было три года назад.       И в этот момент в её голове всплыл отрывок их разговора в психушке. Он уже должен быть здесь, он живёт здесь, но Сойдере встретила только маму на первом этаже — не так радушно, конечно, как Мерве могла предполагать.       — Ты сказал, что мама ждёт с Чарли, когда забирал меня. Я уже думала, что не высплюсь после неудобных больничных коек. Покер — это святое.       — Да. Я думаю, он бы тебя взбодрил игрой. Как оказалось, он улетал куда – то, рейс задержали, он появится завтра, — мужчина ответил скомканно, а затем сразу же постарался поднять настроение. — Но не переживай ты так, я уверен: завтра ты проснёшься, а он уже ждёт тебя внизу с картами.       Вот же счастье…       Арли сразу же расслабила лицо, стирая натянутую улыбку: уж больно ей не нравилось врать любимому дяде, который готов ради неё на всё.       — Так, а о чём это я? Ах да, — он направился к двери. — Меня к утру уже не будет, я уеду либо ночью, либо рано утром. Спокойной ночи.       Его рука потянулась к выключателю, когда Сойдере мгновенно привстала на локте, испытав отголоски той боли: резкие движения ей всё ещё были противопоказаны.       — Не выключай свет, — она тут же сделала вид, будто устраивается на подушках удобнее. Девушка сама понимала, чем чревата эта её резкая смена в поведении и быстрые перемены положения тела.       — А что? — Дэн подозрительно глянул на Арли, его взгляд скользнул от её макушки к ногам под покрывалом.       — Просто не выключай, — лжи здесь не придумать, но и медлить с ответом было нельзя, иначе беседа бы затянулась.       — Заснуть будет трудно.       — Я сплю как убитая.       И отрицать он не мог. Нет, он не знал о её состоянии в данный момент, но видел её падение в двенадцать лет и то, как тяжело ей было становиться на ноги и заново начинать ходить по многолюдным улицам, где в любой момент любой прохожий мог взглянуть на её тогда болезненно бледный вид или просто ненароком, без умысла скользнуть взглядом по той ноге — той самой, из – за которой она хромала, той, из – за которой ей было тяжело передвигать ноги, той, которая дарила ей боль, растекавшуюся, кажется, не только по длине ноги, но и по всему её телу, постепенно распространяясь от низов к более верхним частям.       Трудно было.       И трудно будет.       — Ночник себе купи, — бросил мужчина, причём тон его голоса сильно изменился, перед тем как закрыть за собой дверь.       Арли устало свалилась на свою кровать. Голова ударилась о мягкую обивку подушки. Пусть и не было так больно, но она всё равно чувствовала пульсирующую боль в затылке. Сойдере сморщилась, медленно снова переворачиваясь на бок. Глаза защипало, и она прикрыла их, делая вдох — тот, что делают, когда хотят скорее успокоиться. Она сомневалась, что это поможет, и одинокая скупая слеза, скатившаяся по её щеке в итоге упавшая на подушку, стала тому доказательством. Ощущения были такие, словно её жгли изнутри — не в том смысле, когда ей было больно, а просто, делая вдохи и мысленно прокручивая в голове этот день. Она помнила, что на часах было семь, когда поднялась в комнату и устало рухнула на кровать. Прошло от силы полчаса, но из – за вмешательства дяди, ситуация не исправилась: ей не нравилось осознание того, что девушка уставала раньше, чем ей хотелось бы. Нет, не сидеть до часу ночи, хотя бы до девяти или десяти в том кресле в гостиной, пока его нет, смотреть на двор. Она даже согласна была слышать противные голоса и смех детей — просто хотелось быть полноценным человеком.       Да, она многого хочет.       И ничего у неё уже не будет.       В тот день она умерла.       И воскресла, но уже совершенно не той, какой её видели все.

***

      Удивить её чем – то тяжело. Можно сказать, что невозможно. Каждый год, что бы ты ни подарил на её день рождения, можешь получить только дежурный кивок, ведь она и не благодарит даже. Кто – то скажет: «Зазналась», — к примеру, её мать, а кто‑то станет парировать: «Отчего?», — как пример — её отец. Девушка жила своей обычной жизнью, почти обычной, если не считать того, что случилось с ней в двенадцать лет, и тех последствий, что приходится разгребать по сей день. Нет, сегодня, конечно, не её день рождения, чтобы попытаться её удивить. Сводная сестра могла бы сказать, что, раз её не удивят билеты на концерт Мадонны, то единственное, что её удивит,— это вторжение инопланетян, причём её шок будет звучать именно так: «А я говорила, что существуют люди умнее! Они вторглись, потому что мы тупили и не начали войну раньше». Но что поделать, если в этом вся она? Но это раньше.       Сейчас Арли Сойдере чаще меняет бинты, если уж сильно нужно, натянет улыбочку, брезгует различными проявлениями нежности, ненавидит, когда её касаются родственники, и вечно сидит в четырёх стенах своей комнаты. Да, её жизнь — это не калейдоскоп, состоящий из ярких красок. Единственное, что может связать её с этим чудо – устройством, от которого у неё болели глаза — это умение вращать жизнь на триста шестьдесят градусов, но не по её желанию, а по чужому.       Арли накручивала макароны на вилку, пока глядела перед собой на маленькую красную коробочку, похожую на ту, где хранят обручальные кольца. Только в этой коробке — тонкое серебряное кольцо, и вместо изумруда — бабочка, что распахнула свои крылья в свободном полёте. Коробочка закрыта. Девушка не спешит её открывать после того, как сама же её закрыла, не испытав того восторга, возбуждения, как другие девчонки её возраста, которые будут прыгать вокруг и светиться от счастья. Как минимум сама Сойдере представляла это именно так.       — Не стоило, — и её слова вырываются не как то самое благодарное, не то ложно – смущённое «не стоит, правда», а как настоятельное, как рекомендация, что впредь такого не нужно.       — Знаешь, это всего лишь дешёвая подделка, но выглядит красиво, — начала пояснять платиновая блондинка, что сидела напротив, но не прямо перед ней, а на соседнем стуле. — Я просто хочу, чтобы на тебе было хоть что – то красивое.       Так ненароком её старшая сводная сестрица, как любила называть её Арли — дурочка Айлин Саяр — намекнула на то, что её тело и так изуродовано, пусть хоть этой безделушкой отвлечёт внимание от многочисленных шрамов. Девушка лишь плечами пожала, словно и не намекала, и не говорила ничего подобного в плане оскорблений. Она просто опустила свои серые глаза в тарелку, загребла ложкой макароны и поспешила заткнуть столовым прибором свой рот, чтобы не дополнять.       Сойдере резко вдохнула глубже и сразу же выпрямилась на стуле. Внезапно грудь в области сердца начала понемногу колоть, словно её действительно прихватили сердечные спазмы. Вдохнула глубже, потому что на секунду показалось, что ей перекрыли пути, через которые кислород сможет спуститься в лёгкие. Такое часто бывает, и воспринимает она это как в порядке вещей. Вроде кислород есть, а потом раз — и всё, дышать становилось труднее, но это ещё не весь абсурд. По – настоящему она глупила в моменты, когда делала эти неаккуратные вдохи, так, словно воздух был ограничен и стоило бы вдохнуть быстрее, да заполнить лёгкие сполна. Лёгкие в те моменты адски горели: что – то у неё там до сих пор ущемлено, из – за чего она не может дышать полной грудью. Прямо сейчас она невольно скривила губы, пока агония внутри медленно и неспешно угасала, будто пытаясь доставить девушке максимально боли и дискомфорта.       Но самое главное — это не подать виду, что тебе больно.       Арли взглянула на сводницу, которая приходила чаще после того, как младшую выписали из больницы. Девушка ещё раз скользнула взглядом по платиновым волосам и белоснежному наряду сестрицы. Казалось, что вся она белая и пушистая, сделана из снега и пуха, да и только. Поэтому мозгами старшая была обделена: ведь те не имели белого цвета, даже зрачки её серые. Прямо ходячая снежинка, от которой легко могло рябить в глазах.       — Я примерю, — Сойдере пошла на уступки и, отложив вилку, потянулась к коробочке.       Серые глаза сводницы поднялись и сразу же нашли тёмные глаза сестры, после чего уголок накрашенных алых губ приподнялся вверх, наблюдая за тем, как глазки напротив закатились.       Арли прикоснулась к коробке, как по её телу мгновенно прошлась дрожь. Ощущения такие, словно её ударили мелким разрядом тока, что прошёл от кончиков пальцев вплоть до того, что, кажется, и мелкие волоски встали дыбом. Она устремила свой взгляд прямо на стену, когда рука дрогнула, но стены привычного дома, в котором она проживала, перед собой не оказалось.       Теперь она видела белые больничные стены её палаты в больнице, той самой, в которой лежала.

***

      Девочка еле дошла до своей палаты и сразу же свалилась на койку. Теперь благие десять минут она листала страницы своего единственного детектива, причём на её родном турецком языке, среди учебников по всем предметам, что пребывали то в комоде, то на полу под кроватью или летали до соседней стены, пугая девчушку — её соседку помладше. Соседка, в отличие от Арли, ходить не могла: она подключена к нескольким аппаратам, что стабилизировали и как бы гарантировали ей жизнь. А Сойдере считала это байками для малолеток, ведь, по её мнению, если хочешь встать — начинай посылать свою боль в то самое место и иди, как будто тебя не проткнули ножом, не вспороли живот, не повредили лёгкие и вообще не ломали тебя. Просто встань и иди, сделай так, чтобы мир был у твоих ног.       Всё же так просто…       На первый взгляд.       В какой – то неожиданный момент в палату шустро прошмыгнула парочка детей. Арли услышала громкие звуки захлопывающейся двери, как дети подбегали к её соседке, имя которой она даже не помнила, хотя раньше такого никогда не было. Если только один человек зайдёт, и то редко, потому что все знают: Арли злая, как собака, в её палату лучше не соваться.       — Так, детвора, я не заметила, вы когда такие борзые стали? — Сойдере совершила подсчёт: здесь пятеро детишек.       — А я думал, что, если мы будем тихо, ты нас не заметишь, — мальчишка с пшеничным цветом волос опустил головку, словно провинился.       — Это глупо, — когда это сказала рыжая девчонка, она закрыла свою книгу, но при этом придержала нужную страницу пальцем, как закладкой. Уже хотела съязвить, как услышала продолжение: — Когда придёт Майкл Джексон, здесь будет громко.       Арли закатила глаза от раздражения. Даже здесь упомянули этого артиста, причём каждый о нём отзывался так, будто это Боженька в человеческом обличии. Да упаси Аллах от таких богов! Её так бесило то, что его упоминают на каждом шагу в этот день, то, что все люди всегда боготворят его, а девушки с ума по нему сходят. И примером тому послужит её дорогая Ханна, которая, казалось, раньше дальше своего носика никого не видела, а кроме отражения в зеркале никого не любила. Да, она, конечно, рассказывала о Майкле почти каждый день — нет, не почти, абсолютно каждый. Но до того, как девушка не начала визжать в коридоре так, что у Сойдере почти уши заложило, ей даже не думалось, что недоподруга, оказывается, настолько помешана на нём, как и все остальные.       А заявление этой мелкой пиявки, как Сойдере прозывала детей, слишком сильно её поддело, так что в груди как раз вспыхнула та искорка раздражения.       — Хотите, раскрою вам секрет о Майкле? — Арли заговорщицки произнесла это, чуть поддавшись вперёд, словно действительно хотела поделиться тайной, что скрыта от детей самым тёмным мраком и, возможно, той самой, что заставит их по – детски разочароваться.       — Какой? — мальчик с пшеничными волосами резко вскинул голову.       — Он не такой, каким вы его себе представляете… — она умело тянула интригу.       — Он ангел? — даже больная девочка посмотрела на свою соседку по палате.       — Ага, с дефектом: он обычный человек.       Сойдере усмехнулась бы, когда увидела их разочарованные лица, которые, видимо, ждали волшебства и байки о том, что Джексон не с Земли на них свалился. Но вместо этого снова приняла полусидячее положение, как можно комфортнее обустраиваясь, чтобы всё тело, что так болело после прогулки по коридорам больницы, попыталось хоть немного восстановиться.       — Такой же жалкий грешник, как я и вы все.       — Уж ты так точно, — рыжая девчонка скрестила руки на груди.       Арли и спорить не станет.       А остальные трое, что были не такими отважными, чтобы общаться с ней, просто уткнули носы в пол или на соседку её и молчали, не желая даже смотреть на неё.       Сойдере снова раскрыла книгу, скользнула взглядом по страницам и углубилась в чтение. Как дверь снова открылась, и в этот раз ещё круче, чем дети, и тем хуже для неё. На пороге появился Майкл Джексон, и детишки довольно загалдели. Арли опустила книгу, поверхностно взглянула на звезду, не подмечая в нём каких – то деталей. Волосы девочка назвала бы короткими, но они мужские, так что считалось, что они длинные, у него еще и кудрявые. Ей сначала показалось, что он не «чёрный», как принято называть тех, кто темнее, хотя не ей судить. Его – то, уж тем более цвет кожи, она не знает, поэтому просто сделала пометку в голове, что он посветлее, чем ей казалось. Ничего примечательного даже в одежде.       Выглядит как обычный человек, а все носятся с ним так, словно он полубог, как минимум.       А ещё и шляпа на голове. Арли это не сразу заметила. Подняла книжку повыше, будто читает, и внимания даже толком не обратила, хотя отчасти так и было. После чего так внятно и непринуждённо бросила, что оставалось говорить: «Хорошо, что не книгу и не в него»:       — Молодой человек, а шляпку в помещении снимать принято.       Она старательно проговорила слова чётко, без запинки, без пауз и с желанием максимально уменьшить акцент. Вроде получилось, но она сама заметила, как проскользнул её акцент на «вы» вместо «в» и ещё в одном месте произнесено слишком мягко. Благо, что не звучало так: «Ымолодой человек, а сляпку вы помещении снымать принято».       Майкл замер на полушаге: он явно не ожидал, что ему когда – нибудь такое скажут, причём ещё так, будто невзначай. И звучало это так, словно она действительно отчитала его, как мальчишку. Он медленно повернул голову в сторону её койки. При этом он находился как раз возле неё: её поселили у самого входа. Взглянул на неё, увидел, что ей лет немного — больше десяти, даже пятнадцати нет, ребёнок ещё совсем, а говорит таким голосом, делает такие замечания.       — Простите? — наклонил голову чуть вбок, рассматривая её.       — Прощаю, — она произнесла, будто он — провинившийся человек у её ног, что вымаливал прощение. Арли явно видит это так. Акцент снова вырвался из – под контроля: — Но впредь соблюдайте манеры.       — Вы не обращайте внимания! — сразу вмешалась рыжая и постучала костяшками пальцев около виска. — У неё сотрясение мозга, вот и чудит.       — Оу, это серьёзно… — Джексон произнёс это, слегка склонив голову, словно сожалея.       — Чего?! — если бы могла, она бы и вперёд подалась, а так лишь перевела взгляд на девчонку и опустила свою книгу. — Нет у меня сотрясения!       Её соседка сразу же шмыгнула носом.       — Точнее, не в том смысле, — Сойдере всё же исправилась, ещё раз кинув взгляд на ту, что стучала пальцем у виска. Сумасшедшей себя она не считала; наоборот, по сравнению с этими детьми, что сходят с ума от одного обычного человека, она вполне здорова.       А Майкл впервые не находил себе места. Обычно все его вполне радушно встречали, а тут с порога претензии от девчонки, которая, по – видимому, считала себя старше своих лет. По словам медперсонала, здесь лежат двое тяжело больных, но эта борзая девчонка, что накинулась с фразами о его шляпе, явно не входила в это число. Но и персонал ошибиться не мог. А девчонка снова уткнулась в свою книжку на другом языке — видимо, на родном. Сразу видно, что иностранка: за счёт того, что она прячет акцент, но при этом тот вырывается и выдаёт её с потрохами.       Мужчина помедлил, прежде чем перевести взгляд на детей, которые, наоборот, сбежались сюда — к подруге, может, узнав, что он лично пойдёт к тем, кто не может встать. Дети были помладше девчонки и радовались встрече с ним: их улыбки так и сияли, а та совершенно не улыбалась.       Он встрепенулся, вдохнул поглубже и уже хотел было подойти к детям, как снова раздался её голос:       — Шляпку – то снимите, проявите уважение к детям.       Джексон снова замирает. Растерянно прикасается кончиками пальцев к краю шляпы, задерживает дыхание и выдыхает. В интонации, в том, как именно она говорит, он уловил непреклонный тон Джозефа. Тот тоже многого требовал, а она всего лишь просит снять шляпу. Он требовал танцевать, петь, и всё остальное, включая это, должно выглядеть просто безупречно, ведь в этой жизни ты или победитель, или проигравший — он повторял такое слишком часто, так что это навсегда останется где – то в омуте его памяти, как и то, каким он был, с какой интонацией говорил — той же, что и эта девчонка сейчас.       — А шляпа… — он помедлил, прежде чем продолжить. Пока дети с некой нервозностью поглядывали на него, видимо, стыдясь или волнуясь, что из – за поведения Сойдере он может развернуться и уйти. Он не сделает этого. Ни за что, ведь дети такого не заслужили. Поэтому он просто снял шляпу, видно, что с неохотой. — Ты права, это будет плохой тон.       Арли снова опустила книгу. Она, можно сказать, даже надеялась, что звезда начнёт протестовать или просто пошлёт её куда подальше, как сделал бы любой, кому она станет указывать. Но он снял, и она, кажется, впервые не знала, как верно реагировать. Поэтому просто скользнула взглядом к двери, где увидела фотографов с камерами; врача, что сразу же бросила на неё столь гневный взгляд, обозначающий: «Молчи, сука». Телохранитель — это естественно, и ещё пара человек — может, менеджер с ассистентом или кто – то вроде того. Ведь откуда ей знать наверняка? Она же не звезда, обычная смертная, которая чудом выжила. И вдруг в её сознание прокрался вопрос: а как она раньше не заметила это столпотворение? Это даже выглядит комично: она заострила всё своё внимание на человеке, которого точно презирает. Если раньше были вопросы, почему он ходит по больницам — а это она слышала от всех в сопровождении с фразой «Он такой хороший» — то сейчас, взглянув на дверь, вопросы отпали.       — И правда, мистер Джексон, не обращайте внимания, она просто чудит, — врач попыталась сгладить углы. — У неё там действительно сотрясение мозга, поэтому…       — Вы сказали, что в этой палате две тяжело больных, — и в этом негласном вопросе столько искреннего непонимания. При этом он совершенно уверен, что девчонка вполне может ходить.       — Так и есть! — и вот знакомый голос, да такой, что Сойдере повернула голову к двери. И ведь не упустит своего девушка, особенно такая, как Ханна Эверли. Хотела увидеть Джексона — так вот и повод попался: защитить недоподругу от злобной врачихи. Девушка протиснулась среди толпы у двери, и те смотрели на её наглость, но не выражали, в присутствии поп – звезды, своего недовольства. А она подняла взгляд и замерла, позабыв о своей самовлюблённости. — О Господи…       Цирк какой‑то!       И за что ей всё это?       — Ханна, ты немного попутала: это человек, и мы не на небесах.       — Я знаю, — Эверли не отрывала своего взгляда, хлопая ресницами — причём длинными и чёрными, такими, которые не нуждаются в дополнительной помощи в виде туши.       — Вот кто действительно чудит, — она вернулась к своей книге, делая вид, что не замечает никого из них здесь, словно кроме неё никого и не существовало. Нет этих детей, что вылупились на Майкла, нет этих людей в дверях, нет стервы – врача, нет Ханны, что порой раздражала своей болтовней, и нет этого полубога для всех — Майкла – мать – его – Джексона.       — Это Арли! — очухалась недоподруга, сразу же указав в её сторону. — Она очень больна, просто держится лучше остальных. Сильная женщина. У неё лёгкие проткнули, живот вспороли, её пару раз резали ножом, и ногу насквозь железкой проткнули. Там ещё и металл остался — это было опасно. А потом ещё у неё чуть обморожение не случилось. Но она ходит! Хоть и хромает.       Арли была готова закатить глаза и приложить ладонь ко лбу. Как же бессвязно говорила девушка, когда увидела любимого артиста! Что сразу бросалось в глаза: растеряла всю свою самовлюблённость, пока бежала сюда. Половину диагнозоа произнесла неверно, но хотя бы не обмолвилась об сотрясении.       — И у неё ещё и сотрясение случилось, когда её головой об стену приложили.       А нет, рано выдыхала.       Она уверена, что за счёт этого сотрясения он и посчитает её сумасшедшей — той, что не бегает за ним и не умоляет об автографе.       — Спасибо, что сказала, — он кивнул Ханне, и та сразу же немного засмущалась и с кривой улыбкой опустила голову в пол.       — Она половину диагнозов исковеркала, — вставила женщина.       — Но передала суть. Неважно, какие диагнозы и как выглядит ребёнок, который страдает. Мы просто этого иногда не замечаем, когда кто – то сильный не подает вида. — Джексон перевёл взгляд на неё. — У тебя, наверное, много обезболивающих препаратов и дорогое лечение.       — У неё богатые родители.       — Нет у меня богатых родителей, — Арли снова уткнулась в книгу, всем видом подтверждая, что разговор ей неинтересен. Если присмотреться, видно, как ей больно: по подрагивающим пальцам, по тому, как она всегда напряжена и порой находится в неудобных, но оттого менее болезненных позах. Все, абсолютно все секреты кроются в мелочах. Просто никто не хочет обращать внимание, ведь кому это надо?       — Ей оплатили лечение, полное, — шепнула врач, понимая, что спорить с Сойдере бесполезно.       Майкл кивнул:       — Это хорошо. И она лечится? У неё получается?       Женщина неординарно повертела рукой вправо – влево в жесте «вроде как», «пятьдесят на пятьдесят», «наполовину». Она не дала одинарный ответ: никто не знал, никто не мог сказать. Чудо, что она вообще выжила после стольких ранений, огромной потери крови и внутреннего кровотечения. Возможно, это всё деньги, или ей просто повезло, что бывало крайне редко.       — Давайте не будем медлить, — Майкл кивнул в сторону койки соседки Арли, обращаясь к своей команде. — И не шумите так сильно.       Ханна довольно ухмыльнулась, пока рыжая недовольно глянула на них двоих за то, что Джексон решил поторопиться. Ей – то хотелось растянуть удовольствие от общения с ним подольше, а не тратить жалкие минутки. Эверли воздушными шагами, словно не ходила, а летала, двинулась к стулу рядом с койкой недоподруги. Арли захлопнула свою книжку и отложила, мимолётно взглянув на самодовольную улыбку девушки.       — Хан – Ар — один, рыжая бестия — ноль, — протянула ладонь. Сойдере хлопнула по ней, пока та девчонка злобно сверлила их взглядом, упуская драгоценные секунды со звездой, которая сейчас фотографировалась с детьми. Лицо её явно исказится от злости, из – за чего испортит фото.       — Я бы даже сказала, два — ноль, — Арли скрестила руки на груди. Глаза так и стреляли в их сторону, лицо максимально безразличное, пока кожа на животе жгла, как от ожога: от тесных прикосновений, что надавливали на порезы под руками, и резких движений.       Главное — не подать виду.       Главное — хорошо отыграть свою роль.

***

      После той встречи прошло около дня. На следующий день, но уже ближе к вечеру, в комнату зашла великодушная медсестра, что сразу же так тепло улыбнулась проблемной пациентке:       — Привет, Арли, всё хорошо?       — Вы же знаете, что это не так, — она не отрывала глаз от книги, продолжала дочитывать последнюю страницу, последние абзацы.       — Ладно, — выдохнула, и на секунду её улыбка спала, её заменило тяжёлое осознание. Но медсестра снова натянула улыбку, затем оставила на комоде маленький пакетик из ювелирного. — Тебе просили передать прямо в руки, но я тут оставлю.       Девушка взглянула на спящую соседку Сойдере, на то, как сладко посапывала маленькая девочка, что была так счастлива после вчерашней встречи с кумиром. И сама медсестра была рада, когда смогла поймать его между делом и попросить автограф.       Арли же начинала понимать, что вокруг слишком много людей, кто сходит с ума по Майклу Джексону: её мать, её сводница, её соседка, весь медперсонал, её недоподруга. Все вокруг неё так или иначе упомянут звезду, а её порой это так сильно раздражало! Особенно её бесил факт того, что он — человек, просто человек, но все словно видят в нём самого Бога на грешной земле.       Майкл Джексон то…       Майкл Джексон это…       Майкл Джексон такой хороший…       Майкл Джексон такой красивый… Майкл Джексон такой... Майкл Джексон, понимаете?       И именно это жутко раздражает.       Когда медсестра выходит, Арли делает глубокий болезненный вдох, в момент чувствует, что её лёгкие горят красным пламенем ярости и боли от повреждений. Она не останавливается, пытаясь скрыть раздражение за тенью неистовой боли, которая стала одной из её соратниц по жизни. Последний абзац, херовый: «И жили они долго и счастливо». Хоть кто – нибудь может написать реальную историю о боли, максимум огня и химии от персонажей? Или хотя бы закончить всё так: «И жили они долго и сложно». Ведь не бывает такого, чтобы всё было столь хорошо: что – нибудь когда – нибудь случается в жизни, причём всегда плохое и душераздирающее. Сойдере отложила книгу в комод. С кряхтением взяла этот пакет, подумывая, что это, должно быть, от отца. Ведь у матери не было столько денег на качественное и настоящее серебро, которое любила дочь. Да и к тому же вряд ли бы Мерве тратила что – то на неё, а не на себя, чтобы подарить себя с бантиком на головке, как новогодний подарок для Чарли.       Вытащив из пакета маленькую красную бархатистую коробочку, девочка чуть нахмурила брови от негодования. По её скромному мнению, показалось, что подарок совершенно не от отца, хотя тот дарил так же. Её карие глаза случайно опустились вниз, и она увидела, как на её тело опустился маленький листочек — видимо, записка. Пару секунд просто смотрела на клочок бумаги, словно решаясь: брать или нет, читать или не стоило бы. Её пальцы берут краешек листочка, и она разворачивает надпись лицом к себе. Видит незнакомый почерк и вчитывается в четыре строчки, короткие, без излишеств:       «Я ценю то, что есть те, кто видит во мне просто человека, и то, что ты среди них.       Спасибо, что ты сказала своей подруге, что я в первую очередь человек, мало кто видит его во мне.       Твоя мама говорила, что ты давно хотела подобное кольцо. Я надеюсь, подойдёт.       Поправляйся, Арли.

M. J.»

      На другой стороне от инициала имелся ещё и его автограф.       Он связался с её матерью?!       Пальцы начали подрагивать в мелкой дрожи. Лист выскользнул и снова медленно, как в замедленной съёмке, упал на её простыни. Арли всё ещё ощущала, как тряслись руки в тот момент, когда она потянулась к коробочке. Кончики пальцев едва успели коснуться коробочки, как её резко выдернуло, и всё снова размылось перед глазами.

***

      — Арли? — голос Айлин раздался сбоку, и Сойдере резко вздрогнула, почувствовав укол в районе левой груди, выпрямилась и поддалась назад. — Ты чего зависла?       — Блядские макароны… — девушка проморгалась, пытаясь отогнать все воспоминания, пытаясь забыть ту дрожь в пальцах. И ведь не из – за того, что получила взятку, а видела она это именно так. Ей совершенно не понравилось то, что он связался с её матерью. Нет, мало того, что связался, так он её ещё и нашёл, и пообщался, да так, что мать ходила в шоке и постоянно говорила о том, как великодушен сам Майкл Джексон.       — Арли, — голос матери раздался позади, а затем женщина обошла её и кинула на стол купюру и пару центов — четвертаков. — Раз уж мы про макароны, так сходи купи и хлеб. Центы можешь потратить на автомат.       — О, и мне купи плюшевого медведя, — сводница порылась в своей сумке и кинула на стол в придачу мятые купюры — пятидолларовые. — Ну, то есть не мне, а моему сыну.       Айлин Саяр — удивительная девушка. В пятнадцать лет умудрилась забеременеть от парня, которого на утро уже забыла, а ребёнок остался, причём напоминал о её крахе уже как четвёртый год. Девушка в те же пятнадцать бросила школу и сбежала в Америку, наивно полагая, что мачеха поможет, раз все остальные считали её бестолочью, неспособной растить ребёнка. Арли сомневалась, что отец её выгнал, но тем не менее все были правы: сын Саяр жил в худших условиях, а мать пропадала по клубам, искала новых ухажёров и продолжала делать детей. Последний аборт был около двух лет назад. Теперь девушка предполагала, что может делать всё, что хочет, и второй ребёнок не помешает ей жить в своё удовольствие. Что – то подсказывало Сойдере, что деньги с небес на сводницу не сыпались, и ей порой интересно, за какие именно заслуги ей давали деньги.       Девушка же беспечно помахала рукой, крикнула что – то по типу: «Пока, мачеха!» — и убежала, пока Мерве не заорала вдогонку, что никогда не была и ни за что не станет её мачехой.       — Арли, приём, тебя вызывает реальность, — мать щёлкнула перед её носом пальцами. Только после того, как дочь снова очухалась, ушла на кухню, прихватив коробочку от Айлин. Сегодня весь день там копошилась: готовилась к приезду Чарли — едой, а затем ещё и неотразимым макияжем, в то время как Сойдере готовилась морально.       — Я из неё и не выходила, — пробурчала под нос девушка, схватив эти смятые купюры в одну руку, второй взяла центы, после чего направилась в прихожую, где висела её сумка. — Если ты не заметила, ко мне до сих пор не спустился с небес богатый парень, который с радостью, как в сказках, решит все мои проблемы.       — Питера Пэна своего ждёшь?       — Если ты не знала, мам, Пэн — не принц и не богатый парень, он просто болван, который не хочет взрослеть, и это тупо.       — Как не богатый? У него же целый Неверленд, и это ты называешь не богатым? — Мерве усмехнулась. — Ну, за такое я бы его детские замашки потерпела, а ты бы заставила его вырасти и ударила головой об стену жестокой реальности.       Сойдере только глаза закатила и, закинув сумку на плечо, вышла, хлопнув дверью, обязательно закрыв за собой на замок снаружи.

***

      Арли шла по улице, при этом опустив голову и разглядывая не асфальт под ногами, а медные центы в руках, будто, если смотреть подольше, что – нибудь да изменится. Она пыталась не обращать внимания на людей вокруг, пытаясь не так заметно прихрамывать. Толпы народа вокруг всё ещё заставляли сердце колотиться сильнее от страха, который не исчезал в течение трёх лет после того случая в двенадцать лет, после которого всё и закрутилось: она попала в больницу, а затем — череда событий, перемен, приезд отца, пусть и короткий. Ей казалось, что все взгляды устремлены на неё, но при этом она считала это глупостью: ведь кто будет смотреть на обычную девчонку? Зачем им это? Конечно, она понимала, что это очередной её бзик.       Она постаралась думать о другом, например, о наплевательском отношении её старшей сводной сестрицы к своему единственному и родному сыну, о том, что прямо сейчас она заставила хромую сестру с психическими отклонениями после пережитого за каким – то медведем идти в магазин с игрушками, где должно быть полно детей, которых Сойдере просто терпеть не могла.       Девушка шла, глядя на центы в руках, и не заметила, как почти врезалась в чью – то спину. Благо ещё остановиться успела: сомневалась, что её израненное тело скажет «спасибо», если столкнётся с кем – то и вдруг упадёт. Она рассмотрела спину незнакомца: почему – то показалось, что она её уже видела. Когда обошла его, чтобы двинуться дальше в магазин игрушек, то обернулась на мгновение.       В лицо не узнала.       Ошиблась, похоже.       Все люди на улице оказались сущим пустяком по сравнению с тем, что около магазина игрушек стояла небольшая толпа. Не настолько огромная, чтобы заслонить весь проход, но и не настолько маленькая для термина «пара человек». Те шептались, кто – то смеялся, и все смотрели в одну точку, не отрываясь, на дверь. У некоторых улыбочки так и не сходили с лица, кто – то чем – то хвастался, указывая на некий листок с неизвестным содержимым. Арли остановилась в метре от этой суеты, понимая, что за пять минут это всё не рассосётся и придётся идти напролом, сквозь толпу, ведь, по её мнению, нельзя прятаться от неизбежного. Рано или поздно ей придётся сосуществовать с толпой людей, когда отправится в «свободное плавание» по океану взрослой жизни, куда хотелось побыстрее. Да, у неё есть справка из психушки, и вряд ли это даст ей билет в хорошее и светлое будущее, но ей бы отметки «жить можно» вполне хватило бы за счёт всей ситуации, после которой её амбиции пропали бесследно.       — Майкл Джексон! — чей‑то визг, и толпа это подхватила.       — Блядские макароны… — Сойдере вздохнула.       Это был человек, которого она ненавидела.       Это был человек, которого встречать ей хотелось меньше всего в жизни.       И нет, они не стали закадычными друзьями после того подарка в больнице.       И да, она хотела испортить его звёздную и успешную жизнь, где он шёл к успеху от успеха, просто напомнить, какой плохой бывает жизнь простых смертных. Насолить ему хотелось, пусть он и не сделал ничего плохого по отношению к ней. Всё это казалось просто маской. У него, за счёт таких масштабов популярности, неприменно имелась звёздная болезнь — ей постоянно так думалось. Она бы спустила звёздочку с небес на грешную землю. Она уверена, что все благотворительности, посещения больниц — всё это просто от скуки, просто маска, чтобы люди думали, что существуют звёзды – полубоги, что так великодушны к простолюдинам, которые ощущаются как пыль под их ногами. Ей всегда казалось, что в жизни Майкл Джексон далеко не такой, какой на публике.       Вдох.       Она собирает весь ближайший воздух аккуратно и по частям, чтобы не навредить и без того повреждённым лёгким.       Выдох.       Он даётся намного легче и никогда не задевает ничего повреждённого, наоборот, сужает лёгкие, после чего на жалкую секунду становится не так больно.       Она прикрывает глаза, когда делает вдох, и раскрывает, когда выдыхает, словно пытается морально подготовиться к этой толпе у входа.       Рано или поздно придётся идти через толпу, пробиваться, чтобы её услышали.       Пора забывать о своих страхах.       Арли повторяла себе как мантру всю свою жизнь одну и ту же фразу:       «В этой жизни ты или победитель, или проигравший».       И она не собирается проигрывать.