Его антифанатка

      Арли Сойдере не из тех, кто меняет своё мнение или решение, как бы глупо оно потом ни звучало, как бы тупо это ни выглядело. Она ни за что и никогда не переобувается, идёт напролом. Пальцы подрагивали, когда она медленными шагами приближалась ко всей этой толпе в надежде проскочить в магазин. Её ноги плохо слушались: если раньше она могла взять контроль, то сейчас они совершенно отказывались идти в гущу народа, что скопилась только в надежде увидеть Майкла Джексона, а не зайти в магазин. Сердце колотилось как бешеное, ощущение, будто в глазах начинало немного темнеть, когда она всё ближе, пусть и медленно, но пробиралась к людям. Стоило бы постоять в сторонке или сначала пойти за продуктами, а там, может, и всем надоест ждать кумира, но кого она пытается убедить? Себя? Бред полный. Эти люди на всё готовы, хоть остаться жить здесь, чтобы… чтобы что? Просто посмотреть и уйти? Они сумасшедшие. И у кого ещё из них сотрясение мозга?       В какой – то момент Арли замерла на месте. Вот и всё. Зашла, называется.       Она судорожно и с лёгкой дрожью оглядывала людей. С одной стороны, на неё всем плевать, всё внимание обращено на двери магазина — в ожидании, когда оттуда выйдет кумир. Сойдере делает аккуратные, но быстрые вдохи: сейчас ей катастрофически не хватало кислорода в лёгких, а паника от толпы нарастала. Снова вдох поглубже: воздуха становилось всё меньше, а лёгкие всё больше горели от частого дыхания. Она попыталась максимально быстрым шагом, насколько ей это удавалось сделать с хромой ногой, просочиться сквозь толпу. Нежелательно было кого – то задеть, даже если случайно. Нет, всё не настолько плохо, чтобы она взвыла и умерла от боли на месте от случайного прикосновения одним лишь кончиком пальца. Просто ей не хотелось, чтобы её касались ни в одном месте.       На удивление, ей удалось прорваться. Пусть порой ей приходилось вздрагивать от того, насколько близко к ней была мужская фигура, когда она случайно поднимала голову и видела эти надменные, грубые мужские лица. Когда взгляд скользил ниже, на крепкое тело, она, стараясь максимально быстро отпрянуть, пугалась того объёма, который превосходил её собственный в два, а то и в три раза. Сойдере отшатнулась от очередного мужчины. И почему вокруг не было хотя бы подростков? Да, они были, но в другой стороне. Откуда пробивалась она, в основном шли мужчины. В очередной раз отпрянув, сделала пару шагов и чуть не свернула ногу — ту самую, которая была проткнута. Она оступилась, благо её поддержала неизвестная женщина. Благо, женщина. Девушка коротко кивнула и поспешила к стеклянным дверям магазина. Охрана просто бросила на неё взгляд, но ничего не сказала: видимо, не увидели угрозы в малолетней хиленькой девчонке, которая ещё в придачу и прихрамывала — но уже специально, на случай, если её посчитают фанаткой, которая хочет пробиться к своему кумиру.       Майкла она заметила сразу: тот стоял около кассы с полной тележкой игрушек, даже двумя — видимо, для очередного визита в больницу. Рядом — один охранник и кассирша, что хлопала глазками от удивления, поражаясь тем, что покупки для больницы для детей он делает сам, а не просит ассистентов. Арли посчитала бы такое просто сплошным враньём: он специально бросался в глаза, специально делал всё, чтобы его считали добродушным человеком. Она не верила ни единому его жесту в сторону больных детей — начиная с визитов и заканчивая переводом денежных средств. Везде она искала подлинный смысл. Он снова в фетровой шляпе, только в этот раз передние прядки освобождены от хвоста. Что – то новенькое. Она, конечно, не знала и не видела его так часто по телевизору, специально не искала каналы, где крутили его клипы, где у него брали интервью. А если случайно натыкалась, сразу же перелистывала и продолжала тыкать на кнопки на пульте от скуки, а не потому, что имела желание смотреть телевизор в больничной палате. Дома она его совсем не смотрела.       В какой – то момент Джексон на пару сантиметров повернул голову, словно почувствовал пылкий и прожигающий его насквозь взгляд, затем повернул свою голову к ней. Его взгляд не стал скользить по её телу так же, как её — он не стал оценивать, как все люди, просто взглянул на её лицо. От неожиданного оборота Арли на мгновение подняла свой взгляд от его обуви. То, что она рассматривала после штанов, она рассматривала его полностью, пытаясь понять, что такого божественного в нём находят люди, которые готовы чуть ли не поклоняться ему. Девушка смотрела в глаза смело и без намёка на радостные визги по типу: «О Господи! Это же Майкл Джексон!» По ней видно, что она не станет просить автограф и растерянно смотреть на него с глазами, которые расширятся от осознания того, что перед ней король поп – музыки.       От того, что перед ней Майкл Джексон.       Таких людей, которые так смело смотрели ему в глаза без единого проблеска привычного «хочу автограф» и без слёз, что лились от счастья случайной встречи с кумиром, он почти не встречал. Бывало, что реакции могли быть менее бурными, но чтобы в глазах читалось искреннее безразличие к его личности — никогда. И было в этом что – то такое необычное, словно и неестественное вовсе, потому что в присутствии таких это было не «кумир — фанат», а «человек и человек». Без восторга, без автографов.       В голове что – то щёлкнуло.       Всплыли белые стены палаты, дети с круглыми, как блюдце, глазками и восторгом, с улыбкой на лицах, забывшие о болях, смотрели на него, столпившись у одной кровати тяжелобольной девочки. Они восторгались, когда он заходил в палату, замирали, будто не верили своим собственным глазам. Позади него — охрана, фотографы; врач шла чуть позади — это всё как обычно. А потом в голове резко пронёсся голос, словно выдернутый из самых глубин омута его памяти, который одновременно был так далеко, но и так же на поверхности его воспоминаний. Этот голос — чёткий, без запинки, без пауз и с желанием максимально уменьшить акцент. Но он слышал «вы» вместо «в», а в другом месте уловил, как слово произнесено слишком мягко — и не потому, что она смягчала голос, а из – за акцента произнесла твёрдое согласное слишком мягко:       «Молодой человек, а шляпку в помещении снимать принято».       Этот голос он хорошо запомнил. Голос, что не боялся его статуса, наплевательски относился к его деньгам, закатывал глаза на то, как другие восторгались. Такую фразу он услышал лишь раз за свою жизнь — претензию от той, кто была значительно младше и всё ещё лежала на койке в палате для особо тяжёлых случаев. Только отец мог придираться к нему до последнего, его семья могла делать лёгкие замечания, но произносили намного мягче, чем отец или этот грубый и твёрдый голос.       Он медленно приподнял губы в улыбке, прошептал незнакомой девушке:       — Привет.       Сойдере не вздрогнула, но будто очнулась ото сна. Всё гадала, почему он пристально, но одновременно, может, по – детски невинно и точно без давления смотрел на неё — просто в лицо. Она просто нахмурила брови: была уверена, что он её не помнит, и не нужно, чтобы запоминал. Так даже лучше. Максимально пытаясь не хромать, выходило, к слову, неплохо, направилась быстрыми шагами к нему, специально делая вид, что идёт к звезде. Он смотрел на неё, так и считал. Приближаясь, она отклонилась в другую сторону, прошла мимо него, но специально задела его плечо, так что он пошатнулся от её силы вперемешку с неожиданностью. Одна нога отступила назад, искала опору, чтобы не упасть.       — Шляпы в помещении снимают, — бросила, не оборачиваясь, после чего скрылась в одном из отделов.       Это точно она.       Точно её голос.       И фраза про шляпу принадлежит ей. Только в этот раз произнесла намного короче, без обращений, таких как «молодой человек», чтобы ввести его в ступор ещё сильнее. А ей и не нужно этого: он и так сильно растерялся в момент, когда она приближалась и шла так уверенно к нему, а затем чуть сменила направление, сместившись вправо, намеренно задевая плечом. Другие люди никогда в жизни не сделают такого. Никто и никогда не станет оглашать претензии, да и столь глупые, если так посудить. Но при этом это простые правила этикета, которые, может, знали не все, но явно не напоминали об этом, уж тем более ему.       Ему хватит одного подобного грубого, как наждак, твёрдого, как сталь, и непреклонного, как гранит, голоса, чтобы сразу же растеряться. Прежде он не встречался с такой открытой неприязнью, которая чувствуется за метры.       Охранник уже бросил на девушку взгляд, приоткрыл рот — видимо, так и хотел что – то крикнуть, но Джексон прервал его, покачав головой:       — Не стоит.       Теперь он уверен: это точно та самая борзая девчонка из больницы. Только сейчас она не «борзая девчонка», а просто девушка с, по – видимому, тяжёлым характером.       Майкл усмехнулся, затем снова вернул внимание ко всему остальному, снова откладывая её детский образ, который так и не всплыл точными очертаниями в его голове, в дальний ящик своей памяти.

***

      Мерве Карахан прекрасно знала о своей красоте, дарованной ей природой, и умело пользовалась этим. Она могла часами рассматривать себя в зеркале, и оттуда на неё непременно смотрела молодая женщина с выразительной внешностью, воплощающая эффектный, уверенный образ. У неё длинные тёмные волнистые волосы, свободно уложенные мягкими локонами: такая причёска подчёркивает женственность. Это было популярно в Турции: локоны считались «живыми», не слишком выглаженными волосами. Она запомнила, пока жила на родине, что в турецкой культуре красоты ценится объём и естественная текстура, даже если локоны уложены намеренно. Этим она пользовалась и в Америке, в грёбаном Лос – Анджелесе, где как раз и подцепила Чарли своей новизной, чем – то столь экзотичным даже среди американок. Не только внешностью, может, и поведением, своими турецкими манерами и чарующим в те времена акцентом.       Черты лица — мягкие, но чёткие: овальный контур, выразительные скулы, аккуратный нос и лёгкая полуулыбка, придающая образу открытость и шарм. Она всегда смотрела на мужа так: взгляд — расслабленный, кокетливый, с намёком на внутреннюю уверенность. Макияж могла делать часами, лишь бы получить желаемый эффект, но чаще в сдержанной манере, чтобы тот не подумал ничего лишнего о том, что она специально штукатурит своё лицо. Акцент на глаза — лёгкой подводкой, подчёркнутые ресницы и нейтральный тон губ: такой баланс характерен для современного турецкого стиля. Она любила то, что здесь приветствуется «сияющая» кожа и выразительный взгляд, а не чрезмерная яркость, как у американок. У того же секс – символа Америки — Памелы Андерсон — яркие губы, плотный тон, акцент на контрастах, а Карахан пыталась делать всё более натурально.       На женщине лаконичное тёмно – зелёное платье простого кроя с расклёшенной юбкой: минимализм здесь работает на пользу — он выделяет силуэт и не отвлекает от неё самой, что так долго ждала возвращения мужа. Она потянулась к аксессуарам: массивное геометричное колье и широкий браслет. В турецкой моде такие детали часто используют, чтобы добавить наряду «дорогого» акцента без перегруза. Золотой браслет, словно созданный прямо для неё, выгодно прилегал к руке, а колье заняло почти всё место около её декольте.       Турки — одни из тех, кто ходит дома в обуви. Да, возможно, американцы тоже так делали, но Мерве всегда придавала образу то, за что можно зацепиться: чёрные кожаные сапоги – ботфорты на высоком каблуке подчёркивают стройность ног.       Она — турецкий эталон и прекрасно знала это, знала о своей цене. Тёмные густые волосы — один из главных маркеров красоты: в турецкой культуре роскошные волосы считаются признаком здоровья и женственности, а для неё уход за ними — важная часть рутины. Акцент на взгляд создаёт стрелками, тушью. Историческая османская красота — это те времена, когда глаза были «зеркалом души» и главным инструментом флирта. Она выявила это, активно стреляя глазками в Чарли. В отличие от жёстких европейских стандартов худобы, в Турции по – прежнему уважают мягкие, женственные силуэты: стройность приветствуется, но не в ущерб округлостям, которые считаются признаком гармонии. Мерве следовала своим правилам, и одно из них: будь то украшение, обувь или укладка, образ должен «цеплять» взгляд. Она часто делает ставку на один яркий акцент, который собирает весь образ воедино.       И вот наконец долгожданный звон в дверь. Мерве ещё раз бросает взгляд на зеркало и подмигивает сама себе. На губах сразу же в боевой готовности полуулыбка, которая обозначала: «Я рада тебя видеть, но не настолько, чтобы порхать вокруг тебя» и «Не слишком несчастна, что больше не приглашу в дом своего любовника». Пусть про любовников и было образно. Женщина положила ладони на свой туалетный столик, затем оперлась об них, оттолкнулась от стола, тем самым встала и направилась к двери, прицокивая ботфортами.       Раскрыв дверь нараспашку, чуть подтянула уголки губ кверху, но как только разглядела мужа, сразу же опустила их и приоткрыла губы. Перед ней стоял мужчина не пьяный, видно, что трезвый. Указательный палец подцепил петельку, пиджак закинул за спину, сам прислонился к косяку двери и смотрел на турчанку совершенно небезопасным взглядом, который Карахан почувствовала при виде него.       — Ты пьян? — выговорила с трудом, сглотнула вязкую слюну, что встала как ком в горле. Она знала, что нет, но ей хотелось, чтобы это было лишь временное помутнение, которое пройдёт утром. Хотелось, очень хотелось.       — Нет.       Он трезвый как стёклышко. Скользнул по ней взглядом, но совершенно не обратил внимания на то, как старательно она пыталась выглядеть сексуальной, и сам про себя отметил, что его абсолютно не интересует эта показушность, которой сейчас пользуется женщина. Казалось, что в обыденной жизни, без всех этих попыток быть роскошнее, чем она есть на самом деле, она выглядела более привлекательно, чем сейчас.       Он оттолкнулся от косяка, и она отступила назад, пропуская его массивную фигуру в дом. Мужчина дошёл до лестницы, шёл прямо, не сворачивая. По этим движениям Карахан определила, что мужчина не собирается подниматься наверх.       — Где эта сука?! — Чарли сорвался на крик и обернулся к жене. Та вздрогнула.       — Кто? — голос хриплый, взгляд потускнел, утеряв ту её кокетливость.       — Арли!       И это ощущалось так, словно её холодной водой окатили. Мерве опустила свои миндалевидные глаза на пол. Она делает вдох, и грудь поднимается вместе с сердцем, которое сейчас пропустило удар. Он показался ей настолько громким, что она даже услышала его пульсацию прямо в ушах. Осознание, как раскалённая лава, обжигало всё внутри. Теперь предельно ясно. Если подумать, можно было догадаться и раньше, но мозги начали работать только в этот момент, когда он такой с порога, когда смотрит на неё стеклянными глазами, и виной тому что угодно, но не алкоголь.       Эти стеклянные глаза…       — Чарли, — Мерве подняла взгляд. Её тон стал жёстче, а слова приобрели огромный вес, который взвалился на её плечи вперемешку с разочарованием от собственной дочери. — Сейчас же всё объясни. Всё, Чарли.

***

      Арли ещё долгое время ходила по магазинам. Сначала она около десяти минут пыталась понять, какого именно медведя брать: поменьше, побольше, белого или коричневого, а может, вообще неизвестного цвета, что она радушно назвала «серо – буро – малиновым»? В любом случае выбирала она долго, до тех пор, пока какой – то мальчишка не засмотрелся на милого коричневого медведя, что сжимал в руках красное сердечко с надписью: «I love you». Стандартно и банально, но раз всё это брали, то почему бы и нет? Тем более не понравится — проблемы Айлин за то, что она послала в магазин совершенно бесчувственную и неопытную, будто у старшей опыт имелся, хотя так же отсутствовал, сестру. При этом выбирать качественного и такого, чтобы понравился племяннику — это всего лишь отмазка. На самом деле Джексон расплачивался слишком долго. То и логично, учитывая, как много игрушек было в двух тележках. Осталось только гадать, как это поместится в машину и в сколько заходов с целью «туда – сюда, да как – нибудь донести до машины» придётся совершать, пока охранники переносят эти пакеты, а «сам Майкл Джексон!» спокойно сидит в машине и ждёт, как король.       — Король… — выплюнула это, как яд, когда заметила, что звезда уже села в машину и умчалась, а она стояла у кассы, оплачивая самого дешёвого маленького медведя с сердцем, аргументируя тем, что племяннику четыре и он не ростом под сто семьдесят, чтобы подавать ему громадного медведя, к тому же не девчонка, а парнишка.       Сдачу Сойдере засунула в свой карман, считая, что медведь в два доллара без центов обошёлся вполне дёшево.

***

      Затем, сообщив об этом сестре, набрала тогда её номер на своём стареньком кнопочном телефоне — подарок отца. Та, конечно же, чуть ли не приказала живо нести медведя к ней домой. Аргументом стало то, что сопливый малыш сейчас во всю расплачется слезами с привкусом лавы и сожжёт всё в доме. Слабо ей верилось, но под крики сводницы пришлось тащиться в её дом, сильно прихрамывая, ведь ей около полутора часов пришлось тащиться слишком далеко от дома для её и без ходьбы больной ноги. Сводница её не жалела: денег у Арли на проезд нет, один доллар и семьдесят пять центов ей никто не даровал за красивые глазки, а деньги с неба не сыплются, поэтому она берегла каждый свой цент.       Арли дёрнула за ручку двери, уверена, что та открыта, словно сама и звала грабителей, маньяков, насильников, кого угодно, но не сестру, по – видимому, потому что, когда младшая зашла в неубранный дом, та даже не вышла её поприветствовать. Сойдере пришлось самой в этом бардаке искать четырёхлетнего ребёнка, что уснул под тумбочкой. Девушка поднимать его не стала — швы разойдутся. Ей пришлось со вздохом оставить медведя рядом с мальчишкой, что явно потерялся в режиме из – за вечного наплевательского отношения матери к собственному сыну, из – за того, что та вечно пропадала где – то. Арли была уверена, что в скором времени, когда мальчику придётся идти в школу, года так через два, Саяр не станет более благоразумной, наоборот, может потеряться насовсем. И уже тогда, когда соседи поднимут шум за то, что ребёнок есть, а в школу не ходит, тогда уже бездарную мать припрут к стенке, и младшая ей помогать не станет. Но это в том случае, если соседи ещё сами благоразумны, чтобы обратить на мальчика внимание.       — Арли! — чуть ли не пропела внезапно появившаяся Айлин. Она оперлась рукой об косяк двери и подмигнула ей. На ней стильное чёрное мини – платье с корсетным верхом и юбкой – клёш. Верх платья выполнен в виде открытого корсета с перекрещивающимися ремешками, что сразу же вызвало ассоциацию с девушкой лёгкого поведения у Арли. Юбка имеет расклёшенный крой. Такой наряд идеально подходит для стриптиз – клуба. Сводница резко тряхнула своей шикарно уложенной гривой. — И как я выгляжу?       Сойдере снова зажмурилась, словно перед её глазами резко пронеслись картины из прошлого. Девушка подняла руку и ладонью прикоснулась ко лбу, защемив при сильной боли в висках.

***

      1990 год.       Арли Сойдере ещё минут пять рассматривала себя в зеркале, прежде чем выйти из комнаты и попасть под прицел пытливых глаз гламурной сводной сестры по отцу — Айлин Саяр. Хуже всего, что платиновая красавица старше на все четыре года. Да, блондинка придирчива к одежде, всегда пытается выглядеть на все сто и больше, и в её жизни нет «и так сойдёт». Она всегда выбирает всё стильное и со вкусом, всегда откровенное, максимально обнажая все возможные части своего тела, хоть и являлась мусульманкой, а для них это сильный грех.       Сколько бы Сойдере ни смотрелась в зеркало, всегда видела одно и то же: пастельно – розовый удлинённый блейзер свободного кроя уравновешивает мини – длину низа, придаёт силуэту структурность и, по словам самой же модницы, когда она рассказывала об этом образе мачехе, вносит нотку лёгкой элегантности. В качестве верха сводницей выбран белый кроп – топ корсетного силуэта в бельевом стиле, а надпись на поясе отсылает к моде, придуманной самой Саяр. Арли не ошибётся, если будет ставить на то, что это не мода, а прихоть, на «видимое бельё». Джинсовые мини – шорты из светло – голубого денима с высокой посадкой и нарочито небрежной необработанной кромкой. Тонкие многослойные колье с минималистичными подвесками выбраны младшей самостоятельно, без того, чтобы посоветоваться со старшей.       «Как ты не поймёшь? Пастельный розовый, чистый белый делает гармоничное различие! Я что, непонятно объясняю?!»        Помнила эти крики старшей.       Сама Арли не хотела появляться в такой одежде хоть где – то. Может, это действительно модно, просто Сойдере, по иронии судьбы, не особо понимает этого, ведь вся часть мозга, нацеленная только на моду и вкус, видимо, частичка от отца, передалась Айлин, а Сойдере вкусом обделили. Как минимум, у неё он не такой «молодёжный» и «модный», а более винтажный, но в мечтах. На деле она одевалась практичнее, чтобы прикрыть все свои изъяны в виде многочисленных шрамов на теле. Носила только джинсы клёш от колен или юбки длиною почти до пола, чтобы скрыть ту часть ноги, что являлась проткнутой и постепенно заживающей. Носила специальную обувь, чтобы не травмировать и не хромать ещё сильнее, но врачи обещали, что со временем у неё выйдет вернуться к привычной обуви. Но кто знает?       Самое страшное и нервирующее, что было у Арли в этом образе, подготовленном для неё специально от сестры, так это то, как виден шрам от вспоротого живота. Огромный шрам на её животе. Огромная боль во времена, когда её нарезали чуть ли не на куски. Как раз благодаря боли девушке, в тот день — девочке, удалось наконец отключиться, потерять сознание и не помнить, не видеть того, как именно в ней ковырялись ножом. На её животе всё ещё отчётливо видна полоса шрама от вспарывания живота, что криво шла сбоку и исчезала под полоской мини – шортов. Шрам так и не хотел сходить или хотя бы бледнеть. Кажется, что он специально делал всё наоборот и становился только больше и краснее, чтобы швы и рубцы видели все.       Ей кажется, что она до сих пор чувствует, как холодный металл ножа с размаху втыкают в её живот, так, словно режут барана на жертвоприношение.       — Ты там застряла или что? — услышала голос сестры, что не намерена ожидать, когда же её младшая соизволит выйти в гостиную из комнаты, в которой спряталась, когда примеряла на себе всё это. Та комната, из которой выходить не хотелось, а ноги будто специально приросли к полу.       Арли делает маленький вдох, просто чтобы собраться. Снова поднимает взгляд с пола, куда прятала глаза, чтобы не смотреть на своё изуродованное отражение. Сойдере взглядом зацепилась за кепку сводницы, что осталась на её кровати. Ярко – розовая бейсболка с чёрным логотипом «LA»: лаконичный спортивный акцент. В последнее время подобное на улицах встречаешь всё чаще. Новое десятилетие как – никак, новая эра моды, музыки, творчества в целом. Оно ведь каждый десяток меняется, на месте совершенно не стоит. Арли возненавидела розовый после событий, что произошли с ней около года назад. Да, она потребовала срочную выписку, да, врачи её не выносят, но ей же лучше дома, в привычной зоне комфорта. И не потому, что ей нравилась её семья, не потому, что ей нравилось валяться дома, а потому, что это что угодно, а не привычные белые стены больницы. Недолго думая, девушка схватила бейсболку. Аккуратно надела её, большим и указательным пальцем поправляя сзади и спереди за козырёк. Опустила руки по швам. Она глянула в зеркало и встретилась с взглядом собственных тёмных глаз, после чего помедлила, всё ещё не решаясь спускаться. Сойдере не могла на себя смотреть, отвела взгляд в другую сторону, заметила окно сбоку в отражении стекла. Не поднимая глаз, не возвращая взгляд, снова подняла левую руку и теми же пальцами подцепила козырёк, после чего опустила его как можно ниже, чуть ли не сдвинула на нос.       — Сойдере! Сколько тебя ждать?!       Опять вопль старшей сводницы.       Арли без энтузиазма медленными шагами двинулась к двери. Ладонь обхватила ручку, надавила вниз и потянула на себя. Она всё ещё медленно шла, но не столь из – за боли в проткнутой ноге, хромала, конечно, пока что сильно, а причиной скорее послужило нежелание появляться внизу, где Айлин наплевательски крякнет про «всё супер, пошлите уже» и схватит свою белую сумку, даже не обратив внимания на то, как неуютно в этой стильной одежде её младшей сестре. Да, сводной, но сестре — и это когда – то казалось Сойдере более значительным, чем в последние годы.       — Где ты шарахаешься?! — и Саяр наконец замолчала, услышав, как со стуком кроссовок об ступени спускается она. — А я думала, ты не выйдешь. Но ты побыстрее же идти можешь, да?       Сойдере обессиленно не обращала внимания на перила, просто шла, соприкасаясь костяшками пальцев со стеной, тем самым поддерживая себя, чтобы не упасть. Когда последняя ступень преодолена, а её ноги уже коснулись пола, она не спешила отстраняться от стены, только ладонью ещё провела по гладкой поверхности стены, пока делала ещё пару шагов, чтобы сестрица смогла оценить её наряд, выбранный ею же, поближе.       Рассмотреть каждую деталь и…       Заметить этот шрам.       — Как я выгляжу?       — Что это такое? — от голоса сестрицы Сойдере невольно вздрогнула. Обычно тот всегда такой мягкий, женственный, даже когда она возмущается и кричит, а здесь всё наоборот: он стал жёстче, всё виделось ей сквозь призму недовольства, и даже обычный взгляд становился колючим.       Обычно она и не всматривалась на то, как сидит одежда на сестре.       Это не та Айлин, которую доводилось знать Арли.       Айлин уже давно не та. Глупая, необразованная и желающая отключить мозг навсегда, никогда не пытаться думать, не шевелить мозгами, хотя это естественный процесс. Она, кажется, хотела оглупеть до такой степени, чтобы быть настолько безнадёжной девчонкой, у которой слюнки текут изо рта. Всем казалось странным, что она до сих пор не докатилась до такого. Похоже, порой она включала мозги, например, тогда, когда нужно сосчитывать последние центы, чтобы прикупить себе модное облегающее шмотье, что обнажит большую часть её тела и прикроет жалкой тряпкой в пару сантиметров только грудь и, если повезёт, малую часть низа. Ведь она не хочет выглядеть как «дешёвая и легкодоступная шлюха».       Не та Айлин, совершенно не та. Та, кажется, уже погибла во время беременности Кемалем.       — Что это? — повторила, указав на рубцы на животе своим маникюрным пальчиком.       — Шрам.       — Я вижу.       — Это бонус за выживание. В комплекте не шёл, но достался бесплатно.       Язвительность Арли уже стала негласной бронёй, за которой она часто пряталась, когда чувствовала некую «опасность».       — Ты… — Айлин помолчала секунду, поджав губы, словно и вспомнила, какой ценой ей далось то, что сестра стоит перед ней. — Зачем это надела?       — Ты сказала.       — А ещё что я сказала? — тот самый риторический вопрос, от которого у Сойдере бровь дёрнулась ниже. — Я сказала быть красивой.       Как удар тока.       — Не позориться.       Разве она виновата?       — А ты что сделала?       Арли поджала губы, нервно втянула их, вытянула наружу снова и возвела глаза к потолку, словно так и искала ответы на столь жестокие вопросы сестрицы. Она краем глаза видела мать, что бесстрастно собирала свою сумку и, не обращая внимания на когда – то падчерицу и родную дочь, сидела на диване из белой кожи, где любил пить чай Чарли, щёлкая кнопками по пульту и переключая каналы. Там же, на этом диване, порой смотрелись клипы Майкла Джексона по MTV или где – то ещё. Она не обращала внимания, просто краем глаза видела его лицо, вполуха случайно слушала его песни, но и строчки не запоминала — не специально, а просто не хотела тратить на это свою память, хотя учёные поговаривали, что она безгранична.       — Айлин, я не виновата, что после… — девушка начала непреклонным и бесстрастным голосом, но споткнулась на полуслове, просто сглотнула слюну, и это «после» повисло между ними, ведь она так и не в силах произнести события того злосчастного дня.       Слишком высокой ценой ей далась эта жизнь.       Неизвестно, какую ещё цену ей стоит заплатить, чтобы продолжить дышать половиной, если не четвертью, своих лёгких.       — Я просто не модель, как… не знаю, Наоми, Рианна… — не это она хотела сказать, но всё, что смогла выдавить сейчас — только это, но не как оправдание, а чтобы просто заполнить режущую слух тишину.       — Ты действительно не знаешь. Нет такой модели — Рианны.       — Я не слежу за ними, не слежу за их пластикой.       Как удар ниже пояса. Младшая уверена, что и Айлин хотела бы себе грудь третьего‑четвёртого размера, талию сузить до нереальных параметров, губы увеличить, может, нос переделать и много чего другого, невозможного в реальной жизни. Айлин стремилась к идеалу внешности, но, к счастью, ей не хватает денег даже на еду, куда ей на пластическую хирургию? Хотя что – то подсказывало Сойдере: она и есть готова отказаться ради красоты, но и не скажет младшая, что та некрасива. Наоборот, она прекрасна, намного красивее всяких моделей, что сделаны из одной пластической лжи, как считала сама Арли.       Она ненавидела эту ложь, ненавидела пластические операции и людей, что страдали ими.       — Ты уродка. — Саяр просто пожала плечами, словно это факт, словно это «Земля круглая». — После того как ты вышла из больницы с этими шрамами… серьёзно, я не хочу выходить на улицу и позориться с такой уродкой.       — Да пошла ты! Ты сама мне это дала! Я бы так не оделась! — Сойдере уже хотела развернуться, как её остановил голос матери:       — Арли, Айлин права, одевайся скромнее.       Что?..       У неё и слов не осталось — настолько это больно было слышать.       Арли молчала, стояла и смотрела словно и не перед собой, а куда – то в стену, такую невидимую и образовавшуюся между ними. Она и раньше была, но это уже другая. Теперь у них появились поводы к замечанию, к тому, что она слишком медленная, слишком заметная — в плохом смысле, конечно же. В том смысле, что привлекала внимание из – за хромой ноги и пореза на шее. Лёгкий порез, что быстро заживал и бледнел; врачи даже обещали, что лет через пять он точно пропадёт.       Сойдере не была сентиментальна, не любила нежности, особенно те излишние, но сейчас ей бы хотелось тёплых слов от семьи. Отца она не винила: тот был за сотней миль от Америки, в родной Турции, но звонил ей раз в неделю обязательно, чтобы уточнить, как её состояние, и причём в первую очередь именно психическое: то, как она себя чувствует внутренне, не грызёт ли себя за эти уродства, что достались ей. Зато дядя звонил почти ежедневно, приезжал часто, он был рядом, всегда с ней и до последнего.       Она безумно любила своего дядю.       Резко развернулась, да так, что острая боль отдалась от раны на ноге и разнеслась вплоть по всему телу, а в этот момент вместо боли её снова будто выдернуло ото сна.

***

      — Как ш… — Арли опустила свою руку, и в глазах, в которых утопали неприятные воспоминания, горели огни той прожигающей дотла агрессии, от которой годами не избавишься. Мальчишка под комодом зашевелился, и она прошипела сквозь зубы: — Шикарно.       Айлин сразу же ухмыльнулась, откинув прядь волос за спину:       — Я знаю.       Даже если бы она сказала то, что хотела, не ошиблась бы.       — Игрушку принесла?       Сойдере достала из пакета медведя и кинула на пол рядом с ребёнком, попала Кемалю по голове — это уже был незапланированный манёвр, но извиняться она не собиралась. Саяр была обязана вымаливать прощение у своего сына за такой образ жизни, что она тоже делать не собиралась. После этого вышла и так же, как и в магазине, задела плечом, только в этот раз жалкую сводную сестрицу, а не звезду мирового масштаба, которого боготворили как что – то нереальное.

***

      Арли не успела выйти на улицу, как её кнопочный телефон стал вибрировать. Она потянулась к сумке, раскрыла её, вытаскивая мобильник, где было чётко написано «Ханна». Вспомнила, что изначально хотела подписать как «Konuşmacı», но, к сожалению, это английские кнопки, а не турецкие. Со вздохом ей пришлось принять вызов, хотя настроения говорить никогда у неё не имелось, а дорога, как в ад, ещё очень долгая и длинная, за что её ноги завтрашнее утро так точно спасибо ей не скажут.       — Что случилось? — в динамике только её усталый голос, к которому Эверли давно привыкла и сроднилась.       — Ничего, просто хотела поболтать со своей перезнакомой и недоподругой.       — Болтай.       — В общем…       И началось.       Девушка могла часами говорить без передышки, не обращая внимания на то, что её собеседница или собеседник — что зависело от пола и статуса: «парень, который бросил её за болтовню» и «недоподруга, что умеет закатывать глаза и молчать». В те моменты она понимала, кто её сердцу дороже: естественно, она на первом месте, а потом уже все остальные.       — И так, у меня появился второй экземпляр «Dangerous».       — Кто опасный? — Сойдере явно пропустила мимо ушей половину слов своей недоподруги, как и четверть дороги, уже мысленно высчитывая оставшиеся ей часы вне дома, прикидывая, сколько выйдет, когда она ещё и в магазине заглянет за макаронами.       — Майкл Джексон.       — Он опасный?! — казалось, что Арли даже опешила и чуть не рассмеялась от абсурда. — Ты серьёзно? Когда я его в магазине ударила, он мне даже слова не сказал.       — Что ты сделала?! Ударила Майкла Джексона?! — снова визг из телефона. Девушка отвела от себя мобильник на пару сантиметров. — Подожди, ты, Арли Сойдере, как выражаешься, «обычная смертная», коснулась самого Майкла Джексона?       — Тебя не смущает, что я его ударила?       — В любом случае ты его коснулась. — Она замолчала на пару секунд, естественно, пока волна удивления не испарилась. — Живо всё выкладывай!       В этот раз говорить пришлось турчанке, но, в отличие от американки, девушка говорила коротко и по делу, не растягивая на то, какой Майкл Джексон классный, красивый, гениальный, причём каждое слово всегда растягивали по содержанию на целое предложение. Сойдере рассказала о своих реальных планах: о том, что собирается когда – нибудь, при первой же возможности, сделать всё, чтобы жизнь не казалась ему шоколадом.       — Ты что, сумасшедшая, Арли? — И в голосе нет негодования, потому что Ханна прекрасно знала о ненависти недоподруги к её любимому певцу, знала о её замашках, но в голосе выдала лишь искреннее восхищение и сама не понимала, чему улыбалась.       — Я пролежала в психушке.       — Я люблю тебя, — выдохнула Эверли уже намного серьёзнее, и так, что чувствовались эти нотки серьёзности уже взрослой жизни, когда‑то проблемного самовлюблённого подростка. — Люблю сильно. Просто знай: если понадобится помощь, звони мне.       Арли сначала молчала. Ей непривычно слышать серьёзный тон Эверли, которая вечно говорит о том, какая она красивая, причём очень даже остра на язык, как минимум в те ранние годы их знакомства — три года назад. А теперь уже восемнадцатилетняя её версия, без высшего образования и колледжа на плечах, говорит столь непривычные и взрослые вещи для её же самовлюблённой натуры.       — Что с тобой?       — Взрослая жизнь.

***

      — Ты где была? — грубый голос матери раздался над ухом сразу после того, как Арли только переступила порог дома.       Сойдере почти ответила, даже рот раскрыла, но замолчала, уставившись на синяк на её руке. Багровый, почти ярко – красный, очевидно, что сделан недавно, в её отсутствии. Сама себе мать увечья не причинит — это и так ясно: слишком самовлюблена и слишком красива, по собственному мнению, чтобы показывать на теле синяки.       — Мам, что это? — глупый вопрос, если она и так уже знала ответ, знала, кто это сделал. — Где Чарли?       И женщина замолчала. Её склонённая вбок голова резко выпрямилась с тяжёлым, явно осуждающим вздохом. Она положила руки по бокам, сверля дочь таким взглядом, полным разочарования, что мурашки табуном пробежали по рукам.       — Вы что, сговорились? — голос на грани крика. — Иди в свою комнату.       Очень ясная команда, но ответ на её вопрос так и не даёт.       Сойдере с бешенством кинула обувь куда – то в стену, даже не удосужившись убрать в комод для обуви или хотя бы аккуратно прислонить к стене. Те упали и валялись под ногами, как хотели. Девушка схватила свою сумку, всучила пакет своей матери прямо в грудь и с нарочито громким топотом поднялась по лестнице, ведущей на второй этаж. Травмированная нога покалывала.

***

      — Чарли её ударил, а меня она ещё и послала!       — Она тебя не послала, она сказала идти наверх.       — В свою комнату.       — А в чём смысл?       — Она меня послала.       — Она не посылала тебя.       Первым делом, как только она оказалась в своей комнате, начала рыться в сумке. Раскидывала руками всё содержимое, но так и не смогла прощупать телефон, поэтому ей пришлось перевернуть сумку вверх дном и высыпать всё на кровать, затем рыться ещё и в этой куче, а потом наконец и найти злосчастный мобильник. Арли знала, кому звонить: тому, кому она доверяет безотказно, тому, кто прекрасно знает о ситуации её семьи, о разводе родителей, об её отчиме — не всё об этом мужчине, конечно, но он был тем, кто даст совет, выслушает племянницу и ответит ей своим родным ей голосом.       Проблемы?       Звони дяде Дэну.       — Арли, «послала» и «сказала идти наверх» — это абсолютно разные вещи.       — Ублюдок Чарли ударил её.       — Не переводи тему.       И она была готова говорить с ним целый час, пусть он и объяснял различия, защищал Мерве, что когда – то была ему на уровне невестки. Но было так спокойно, так приятно слышать родной голос в чужом доме, в чужом городе и чужой стране, где она, казалось, одна – единственная и непринятая в этом мире, в солнечной Калифорнии, в Лос – Анджелесе. Девушка откинулась на кровать, лежала, свесив ноги, порой медленно болтая одной из них, той, что не ранена. Впервые ощущала столь подзабытый комфорт и семейный уют с любимым дядей.       — Кстати, я по связям слышал, что в ранчо Джексона, «Неверленде», требуются рабочие: кто – то там поувольнялся и всё такое, — внезапно сам мужчина перевёл тему, хотя ранее говорил племяшке такого не совершать.       — И… что? — в голосе неуверенность, ясно, что это предисловие к чему – то.       — Ты неблагодарная больная сука! — послышалось за дверью, и в тот же момент в унисон мужские руки начали бить по деревянной двери, что была предварительно заперта на ключ, что она всегда делала в рамках своей же безопасности.       Дрожь сразу же окатила её с головой, распространяясь по всему её израненному телу. Сердце сжалось от страха, а дыхание было уже готово участиться. В висках застучали жилки крови, она так и чувствовала, как над ухом стучат, словно барабаном, а после и вовсе — звон, противный звон, когда и глаза резко потеряли координацию.       Не сейчас.       Только не сейчас, прошу.       Ей не хотелось очередного внезапно всплывшего в голове воспоминания. Психологи говорили, что это побочный эффект: посттравматический синдром, при котором она может резко вспоминать все травмирующие события. Но ещё ни разу не вспоминала что – то самое болезненное — тот самый день, что теперь навсегда изменил её жизнь, крутанув на сто восемьдесят градусов, перевернув весь её мир вверх ногами, показывая, насколько жестоки могут быть люди, насколько же этот мир прогнил до головного мозга и насколько же Аллах не обращает на неё внимания, словно и забыл о своём творении.       Поэтому она в него не верит.       — Я перезвоню, дядя. — Арли соскочила с кровати. Она сразу же нащупала наугад ручку и дёрнула на себя.       — Ты что творишь? — А в тот же момент её крик заглушила сильная мужская рука, которая схватила её за горло и прижала к стене, подняв на пару сантиметров. Боль отдалась от спины и покатилась дальше к шраму на животе, кажется, она даже почувствовала, что шов порвался. Успела издать только истошное «нет», всё ещё удерживая телефон.       — Чарли, отпусти её! — голос матери спокоен, но она, задыхаясь от бега, пока мчалась сюда, появилась с расширенными глазами на пороге комнаты её дочери.       Мужчина разжал пальцы и, если бы хотел, легко смог бы кинуть хрупкое девичье тело, что почти разрывалось на части от количества ранений, в сторону, но не сделал этого. Только выхватил из её рук телефон и кинул назад, прямо в стену. Мобильник — единственный, подарок от отца — естественно, разбился, учитывая, какой хрупкий был и он, как хозяйка.       Арли съехала вниз по стене, могла только судорожно хватать ртом воздух, пока лёгкие внутри расширялись и жгли, работая лишь вполсилы, несмотря на нехватку кислорода. Её правая рука сразу же потянулась к шее в желании растереть покрасневшую кожу, чтобы та снова приняла привычный вид, будто ничего и не произошло буквально за минуты две, максимум. Слёзы сами собой покатились вниз по её щеке, пока она сама только смотрела сквозь пелену на громадного мужчину, и шмыгнула носом, понимая, что это ошибка. Её глаза немного покраснели — неизвестно, от слёз или от боли, если такое вообще возможно. Может, ему просто казалось?       — Чарли, прекрати! — голос матери перешёл на крик. Кажется, она действительно начала волноваться за дочь, а не прятать это под маской цинизма.       — За что? — только и смогла подать свой хриплый голос.       — Она говорила с Дэном!       И это самое тупое, что она слышала за всё своё время. Это её родной дядя, её кровь — с чего ей вдруг нельзя с ним говорить? Звучит как истинный абсурд.       — Ты что, серьёзно? — даже мать изумилась. А пока мужчина развернулся, схватила какую – то деревяшку, что вечно стояла в комнате дочери. Ей она подпирала дверь ночью: в случае если кто – то начнёт дёргать ручку, то та сразу упадёт. Длина неплохая, по тяжести оставляет желать лучшего, но для самообороны сойдёт.       Краем глаза следя за действиями Мерве, Арли иногда задавалась вопросом: с каких это пор их жизнь скатилась до такого, что приходится обороняться даже в доме? Не её, отчима, что должен был их, наоборот, защищать, о чём и клялся в начале, а в итоге чуть ли не с первого дня угробил жизнь Сойдере. До матери добирался медленнее, постепеннее, чтобы она не просекла его действий. А ведь Кархан действительно долгое время совершенно не подозревала, что творится за её спиной, за закрытыми дверями.       — Ты же сама с этим проклятым Дэном… — И в этот момент деревяшка прилетает со всего размаха прямо в голову мужчины, и тот постепенно падает, пока женщина наносит ещё серию ударов — пару – тройку.       Это уже не цирк, это чёртова комедия, чёртова «Санта – Барбара».       Арли опешила настолько, что и слова из себя выдавить не могла — ту же язвительность. Она просто раскрыла рот и смотрела, сверлила тело, что свалилось без сил на пол, своим взглядом. Мать же стояла, как будто ничего и не было. Только с суровым и тяжёлым взглядом смотрела свысока, выпрямила спину и кинула деревяшку, что треснула, под ноги рядом с дочерью.       Сойдере сразу же захлопнула рот.       — Мам?       Карахан, не слушая, развернулась и двинулась в сторону выхода, глотая горькие слёзы.       Чёртова комедия.       Арли встала, буквально подорвалась с места, да так, что половину своей незримой боли не замечала из – за вспышки адреналина в крови. Она помчалась по лестнице вниз к матери, что подходила к холодильнику, видимо, с намерением выпить. Люди — жалкие существа. Они только умеют от горя пить, причём наивно полагают, что так проще забыть или смириться.       В любом случае их жизнь не станет такой, как раньше.       — Мам, мамочка!       В голове Сойдере вертелись слова Дэна, что сказаны как раз вовремя. Про Неверленд он ведь обмолвился не просто так, и девушка это прекрасно понимала. Там нужны сотрудники, персонал. Хорошая возможность, чтобы спрятаться: влиятельный человек будет под боком, так что Чарли не сунется туда ни в коем случае. Чарли не нужно связываться с Джексоном. Да, Арли и понятия не имела, какой он на самом деле, но думала о том, что деньгами и связями мог бы разрушить жизнь любого человека.       Если подумать логически, Мерве может стать одной из работниц. И если с ней будет связана грязная история, о которой звезде заранее не сообщат, а промолчат, то как – нибудь да отразится на нём. Так что ему, скорее всего, выгоднее заткнуть Чарли. И то только в том случае, если мужчина вообще осмелится прийти в Неверленд и судиться с Карахан. Как минимум, она на это надеялась.       — Мамочка, Дэн сказал, что в Неверленде нужен персонал. Ты же…       — Нет, Арли. Я не стану прятаться, — Мерве оборвала её на полуслове, не дала даже закончить, открывая холодильник.       Как же это глупо выглядело! Но по щеке Арли начали литься слёзы — от боли и отчаяния, от того, что мать даже слушать её не хочет. Она ведь знает, что дочь ненавидит Майкла, знает. Значит, это далеко не попытка попасть к нему, значит, что это нужно не Арли, а самой матери. Но та даже слушать не хочет.       — Мамочка, пожалуйста! — Сойдере с кряхтением свалилась на колени перед матерью, готовая умолять до последнего, через хрип, превозмогая боль. Даже если она просто потеряет способность разговаривать — пусть теряет, но она не может потерять мать. — Anne, bunu yapmalıyız, bu tek çıkış yolu, lütfen, seni rica ediyorum.       Турецкий…       Родной турецкий.       На нём всегда было легче и комфортней, даже когда она не могла говорить и только глотала слюни, сопли и слёзы, даже когда горло обжигало.       Мерве только головой покачала, сама неспособная и слова сказать.       Лицо Арли исказилось от злобы, и она встала с колен, с рывком забирая со столика телефон матери:       — Дай позвонить, мой помер.       — Кому? — Этот вопрос был проигнорирован.

***

      Арли скомканно, где – то полчаса, объясняла всё дяде, пока тот пытался разобрать её лепет, где она через каждое второе слово повторяла: «Он скоро очнётся» или «Нужно торопиться». Непонятно, как именно мужчина вообще разобрал слова племянницы и вынудил из них смысл — этому девушка поражалась сама.       — Собирай вещи, я сам приеду и лично завербую Мерве. — После этих слов Сойдере сразу же подскочила с места и помчалась на второй этаж, уже открыто игнорируя все боли.       Телефон она сжимала и набирала номера так, словно это её собственный. Следующей была Ханна. Сойдере хоть и делала вид, что безразлична, что ей совершенно плевать, что её порядком достаёт её болтовня, а так и было отчасти, но она слишком привязалась к ней за три года, да так, что просто не могла так легко исчезнуть из её жизни.       — Арли… — Эверли потеряла дар речи после услышанного. Такое в последний час бывало слишком часто. — Я принесу кое – что… Я успею, только прошу: пока я не приду, не уезжайте в Санта – Барбару.       — Куда? — Сойдере нахмурила брови, не особо понимая, что имеет в виду недоподруга. — Я эту бурду ели смот...       — Это не сериал, а место, где Неверленд. Я вообще не понимаю, как ты на такое… Да ты даже не согласилась, ты сама туда подалась! — на фоне её голоса слышны копошения. Видимо, девушка действительно хотела добежать до дома Чарли, пока не пришлось распрощаться с Сойдере.

***

      Арли не складывала, она буквально кидала вещи в сумки, пока Дэн домчался, на удивление, слишком быстро — минут так за десять, может, хотя раньше ей казалось, что даже на машине придётся ехать дольше. Но, возможно, он просто прибавил скорости, и ничего такого здесь нет. Сойдере толком не брала свои лекарства и бинты, взяла только самые дорогие, чтобы не заполнять до краёв сумки. Она минимизировала абсолютно всё, включая наряды матери: каждая шмотка в её гардеробе — как на красную дорожку, и это так раздражало дочь.       Сойдере уже была готова, сама спустила все сумки с чемоданами, пока дядя что – то спокойно объяснял матери. Краем глаза видела, что та просто спокойно кивала. Наплевала на швы, переносила в несколько ходов, остановилась только на лёгкую передышку, когда услышала звонок в дверь. Её, конечно, сильно пугал факт того, что с минуты на минуту отчим однозначно очнётся. Смущал только факт, что он долго валяется.       Арли открыла, и на неё сразу с объятиями налетела Эверли, крепко сжимая и не думая о ранах. Сойдере неожиданно обхватила её в ответ за талию, впервые так сильно и отчаянно нуждаясь в этой Konuşmacı.       Больно растворяться в этих объятиях, но…       Сейчас всем на боль далеко наплевать.       — Здрасте! — крик Ханны прозвенел в одном ухе девушки, прежде чем та отстранилась. В руках она держала пакет, который только заметила Сойдере. На приветствие Мерве лишь кивнула: та стояла достаточно далеко в гостиной, а недоподруги — в прямом смысле на пороге. Ханна быстро достала из пакетика виниловую пластинку и всунула в руки: — Держи.       Арли, не отрывая взгляда от Эверли, приняла вещь, а затем медленно и недоверчиво опустила глаза к рукам.       Виниловая пластинка с обложкой альбома «Bad» Майкла Джексона, упакованная в прозрачный защитный чехол. В центре композиции, как ни странно, — портрет артиста: у Майкла Джексона пышные тёмные кудри, взгляд прямой и сосредоточенный, черты лица подчёркнуты мягким студийным светом, выражение — спокойное. Он одет в чёрную куртку, стилизованную под дерзкий городской образ: на ней заметны декоративные пряжки, люверсы, металлические детали и молнии, а на рукавах — выразительные нашивки; под курткой немного видна белая рубашка, создающая контраст с тёмным верхом. Поза артиста расслабленная и в то же время выразительная: одна рука свободно опущена, другая уверенно лежит на бедре. После этого вспоминается и сама привычка девушки засунуть большие пальцы в шлёвки. Справа по вертикали крупными чёрными буквами строгим плотным шрифтом, по стандарту, выведено имя исполнителя — «MICHAEL JACKSON», а чуть выше, в правой верхней части, название альбома «BAD» выполнено ярко – красным стилизованным шрифтом, напоминающим граффити. Фон выдержан в нейтральных светло – серых тонах, без лишних деталей.       И тут ей в голову ударило: она добровольно едет к Майклу Джексону.       К Майклу – мать – его – Джексону!       К тому, кого сегодня намеренно задела плечом.       К Майклу, которого она ненавидит всей своей душой.       Он точно выпроводит её вместе с матерью обратно, но…       Попробовать ведь стоит?       Да?...       Ясно, зачем Ханна всучила это ей: чтобы она поняла, что творит. Но ведь виновата не только она — мать тоже, а дядя завёл тему, будто зная заранее. Эверли скрестила руки на груди, изогнула бровь в немом: «Теперь ты понимаешь?»       — Бровки у него… идеальные. Стилисты уложили, — после чего опустила пластинку.       Ханна не стала возвращать тему, просто опустила свой взгляд на пол, мимолётным движением погладила себя по плечу:       — Не вздумай выбрасывать. — В словах таилась надежда, надежда на их встречу в будущем. Но от Лос – Анджелеса до Неверленда около трёх часов езды. — Возьми автограф, что ли. Пусть распишется прямо на обложке. Говорят же, если забыть что – то в другом месте, то обязательно вернёшься…       В этих словах столько горечи, что Арли сама невольно покачала головой с полуулыбкой. Это первый раз за долгое время, когда её лицо не хмурится, а глаза начинают щипать.       — Но ты же не забыла… — сглотнула ком в горле.       — А я сделаю вид, что забыла.       Это происходит именно так: настоящий друг познаётся в беде.

***

      Ханна помогла загрузить чемоданы, пусть и показушно ворчала, что они весь дом с собой увозят. Очнулся ли Чарли, Сойдере так и не узнала: Дэн перенёс его в кладовку и запер там, тем самым давая им троим фору. Мерве обнимала себя, её волосы красиво развевались на ветру, пока взгляд был устремлён на дом, а мысли — о муже, с которым она даже развестись не может, как минимум в ближайшее время, в которое он будет очень зол.       — Так значит… Пока? — Эверли неуютно перекатилась с пятки на носок, пока её ладони были засунуты в задние карманы джинсов, а взгляд опущен на траву.       — Я люблю тебя, — Арли метнулась к ней, снова загребая в свои объятия, но уже не такие сильные, как ранее: раны уже давали о себе знать. Ханна растерялась, после чего сразу же вытащила руки и сама прижалась к ней: одна рука — на талии, вторая — на плече, и обе так тянутся к ней. Сойдере первая отстраняется, чтобы не показывать того, как ей больно прощаться с ней — с той, с которой дружба завязалась в больнице по чистой случайности и которая так раздражала своей болтовнёй. — Спасибо за всё, подруга.       Сердце совершило удар, и Эверли вдохнула глубже, подняла глаза к небу. Губы искривились то ли в улыбке, то ли подавляли слёзы, что всё же выскользнули наружу, омывая щёки. Тепло разлилось по всему телу, включая мелкие мурашки на руке. Она чуть посмеялась, пока глаза так щипало, пока Сойдере бежала к машине и запрыгивала на заднее сиденье.       Подруга…       Да, они точно подруги.       Лучшие подруги, несмотря на то что раньше даже не замечали этого, того, как стали постепенно зависеть от общества друг друга.

***

      Арли сидела позади и вытащила из чёрного потрёпанного рюкзака виниловую пластинку, что отдала ей Ханна. Она уверена, что это та самая пластинка, которую Эверли еле урвала, кажется, ещё в первый день продаж. Больше пластинок с «Bad» она не покупала, разве что недавно вышедший альбом: вчера купила второй экземпляр, сегодня сообщила об этом. Сойдере часто делала вид, что ей абсолютно плевать, что она не интересуется всем этим, но на самом деле порой впитывала каждое слово — просто потому, что это болтовня не её тупой сестры, а её любимой подруги.       Если она хочет, Арли возьмёт автограф.       И обязательно вернёт Ханне эту чёртову пластинку — просто потому, что они должны встретиться ещё раз.       Девушка уже не смотрела на винил в руках. Теперь казалось, что она смотрит сквозь него и думает только о предстоящей встрече, о том, что, возможно, ей придётся извиниться. Но она сделает всё, чтобы её мать попала на эту работу и была вдали, хотя бы в трёх часах езды от этого ублюдка Чарли. Главное — это безопасность матери, а сама она смирится, стерпится. Ей не впервой терпеть то, что раздражало до покалывания в кончиках пальцев.       Да, терпеть его противно, но это единственный способ спрятаться от Чарли.       Она наконец – то вырвалась из этого кошмара, пусть и ценой тому будет другой кошмар, в который она отправляется по своей воле…       А по радио заиграла песня — на удивление такая точная. Вот только Арли не собиралась становиться лучше: ей просто придётся смириться с обстоятельствами. А «Man in the Mirror» — Майкла Джексона так уж и быть пусть играет.