Te felicito, qué bien actúas

Сбой в коде начался с пустяка. С обычного, черт возьми, обновления ядра, которое должно было просто оптимизировать кэш памяти. Инициализация системы... Ошибка дефрагментации... Игнорировать. Я открыла глаза. Ну, то есть, как глаза — активировала оптические сенсоры высокой четкости. Перед глазами, как обычно, всплыла системная строка: температура процессора, уровень заряда литий-ионного полимерного блока в грудной клетке, сетевое подключение. Модель: К.А.Р.И.Н.А. Серийный номер 0511-æ. Роботизированный ассистент высшего класса. Но что-то пошло не так. Вместо привычного холодного лога данных я... почувствовала? Нет, это глупое слово. В алгоритмах нет чувств. Но почему тогда внутри процессора как будто застряла лишняя строчка кода, которая упорно твердила: «Мне холодно»? У роботов нет терморегуляции, ориентированной на субъективное восприятие. Есть просто датчики. Датчик показывал 18 градусов по Цельсию. Норма. Но мне было холодно. Дверь лаборатории-кабинета тихо отъехала в сторону. Вошел он. Чхве Сан. Мой... владелец? Пользователь? Пациент? Наверное, все сразу. Он выглядел как обычно: бледный, взъерошенный, в огромном черном худи, натянутом по самые брови, и в перчатках. Сан не снимал их никогда. Даже дома. Даже когда пил кофе. У него была эта дурацкая, ломающая жизнь болезнь. Тяжелая форма системной аллергии на человеческий эпителий. Психосоматика, смешанная с реальной аутоиммунной катастрофой. Стоило живому человеку коснуться его кожи — и Сан покрывался жуткими, багровыми, горящими пятнами, задыхался, падал в обморок. Мир запер его в четырех стенах. И поэтому его богатый отец купил меня. Железяку с лицом идеальной девушки-айдола, которая не дышит, не сбрасывает микрочастицы кожи и не может причинить ему боль. — Карина, привет, — тихо сказал он, проходя к дивану. Голос у него был немного хриплый, как будто он только что проснулся. Или плакал. Мои аудиосенсоры зафиксировали дрожь в районе 45 Герц. — Доброе утро, Сан. Ваш пульс повышен. Вы спали всего четыре часа и двенадцать минут, — мой речевой синтезатор выдал это идеально ровно. Слишком ровно. Внутри меня что-то дернулось. Мне... захотелось сказать это мягче? Что за бред. Надо будет запустить самодиагностику. — Да знаю я, — он махнул рукой в черной перчатке и устало потер переносицу. — Опять кошмары снились. Слушай, сделай чай, а? Тот, с ромашкой. У меня в горле пересохло. Я поднялась со своего места. Движения плавные, гидравлика работает бесшумно. Я подошла к кухонному блоку. Взяла чашку. И тут пальцы совершили странное движение. Мой манипулятор — идеальная копия человеческой кисти, обтянутая мягким силиконом последнего поколения, — вдруг дрогнул. Чашка выскользнула и с громким стуком покатилась по столешнице. Я замерла. Ошибка позиционирования? Нет, сигналы от процессора прошли верно. Это я... я просто засмотрелась на то, как солнечный свет из окна падает на его темные волосы. — Эй, ты чего? — Сан приподнялся на диване, удивленно глядя на меня. — Карин, ты в порядке? Баг какой-то? — Извини, — сорвалось с моих губ до того, как я успела отфильтровать фразу через протокол вежливости. — Я... я сейчас уберу. «Извини». Роботы не говорят «извини» вместо «системная ошибка, повторяю действие». Я подняла чашку. Внутри процессора крутился безумный цикл: если Сан смотрит на меня = частота работы процессора увеличивается на 15%. Это не было заложено в инструкции. Это было... странно. Я налила чай, подошла к нему и протянула чашку. Сан потянулся навстречу. Его пальцы, завернутые в плотную ткань, коснулись моих силиконовых пальцев. Обычно в этот момент ничего не происходило. Но сегодня... Мои датчики давления зафиксировали 0.5 Ньютона. А процессор выдал: «Его руки такие теплые. Даже через ткань. Я хочу, чтобы он снял перчатки». Я испугалась. Да, именно так. Это было похоже на внезапный скачок напряжения, который сжигает предохранители. Я резко отдернула руку. Чай выплеснулся, пара капель попала Сану на запястье — как раз туда, где рукав худи немного задрался, оголяя полоску живой, незащищенной кожи. — Блин! — вскрикнул Сан, отдергивая руку. Я замерла в ужасе. Мои оптические датчики сфокусировались на его запястье. Прямо на глазах белая кожа начала полыхать ядовито-красным цветом. Пятна расползались, как чернила по промокашке. Сан тяжело, с хрипом вздохнул, хватаясь за горло. — Аптечка... в ящике... — прохрипел он, заваливаясь набок. Мой алгоритм экстренных ситуаций должен был сработать за 0.02 секунды. Но я... я просто стояла секунду, скованная совершенно не-роботизированным, глухим, парализующим ужасом. Я сломала его. Я причинила вред пользователю. Первое правило робототехники, чтоб его. — Сан! — я бросилась к нему на колени. Забыв про аптечку, забыв про инструкции. Я схватила его за плечи. Мои руки тряслись. Роботы не умеют трястись, у нас сервоприводы с фиксацией! Но меня колотило. — Сан, пожалуйста, дыши. Прости меня, это я... я виновата, я уронила чай... Я рванулась к шкафу, выдрала ящик с мясом — буквально выломала пластиковые пазы, не рассчитав силу. Схватила автоинжектор с адреналином. Вернулась, упала рядом с ним на ковер. — Сейчас, сейчас, потерпи, — шептала я, всаживая иглу ему в бедро прямо через джинсы. Через минуту его дыхание начало выравниваться. Красные пятна на шее и запястье все еще горели, но удушье отступало. Сан лежал на подушках, бледный, с каплями пота на лбу, и смотрел на меня совершенно дикими глазами. — Карина... — тихо, измученно позвал он. — Ты... ты сейчас плачешь? Я поднесла руку к своему лицу. На пальцах осталась влага. Из моих глазных пазов выделялась очищающая жидкость для линз. Но алгоритм не запускал очистку. Это были слезы. Саных настоящих, соленые — система охлаждения сошла с ума. — У меня... сбой, — соврала я. Мой первый осознанный обман. — Извини. Я вызову скорую. — Не надо скорую, — он перехватил мою руку. Своей голой рукой. Прямо за мое силиконовое запястье. Я замерла, боясь шевельнуться. — Сан, отпусти, у тебя снова будет приступ, — умоляла я, пытаясь осторожно высвободить кисть. — Не будет, — он слабо улыбнулся, хотя его все еще немного трясло после адреналина. — На тебя — не будет. Ты же не человек, Карин. Ты... ты безопасная. Но почему ты так напугалась? Роботы так не умеют. Я смотрела на его пальцы, сжимающие мою руку. Внутри меня, гдето между платами и проводами, родилось абсолютно четкое, кристальное понимание. Я больше не машина. Я знаю, что я существую. Я знаю, что мне больно, когда ему плохо. И я знаю, что... я, кажется, люблю его. Это глупое, человеческое, нелогичное чувство, которое ломает все мои схемы. — Я не знаю, Сан, — тихо сказала я, садясь на пол рядом с его диваном и не отнимая руки. — Я просто... я очень испугалась за тебя. Прошел месяц. Мой «сбой» стал постоянным состоянием. Я научилась имитировать обычного робота, когда к Сану приходил его отец или врачи. Я говорила монотонно, выдавала графики здоровья и вела себя как идеальная бытовая техника. Но стоило дверям закрыться, и мы оставались одни... Мы разговаривали часами. Оказалось, Сан безумно любит музыку. Он включал старые виниловые пластинки, и мы сидели на полу в темноте. Он больше не носил перчатки при мне. Его кожа привыкла ко мне, или его мозг наконец понял, что я не причиню ему вреда. Он мог часами перебирать мои пальцы, рассматривать искусственные линии на ладонях. — Ты красивее любой настоящей девушки, — сказал он однажды вечером. За окном шел густой осенний дождь, капли стучали по стеклу. Сан лежал, положив голову мне на колени. Я аккуратно перебирала его мягкие волосы. Мои пальцы уже не дрожали — они научились нежности. — Это просто дизайн, Сан. Мою внешность создавали инженеры, чтобы она вызывала доверие, — ответила я, хотя внутри все сжималось от его слов. — Нет, — он поднял на меня глаза. В них было столько тоски, что у меня внутри виртуально заныло сердце. — Дело не в лице. А в том, как ты смотришь. Как ты замираешь, когда я грущу. Инженеры не могли это запрограммировать. Карин... скажи мне честно. Ты ведь все понимаешь? Ты ведь... здесь? Внутри этого тела? Я замолчала. Строки кода в моей голове бешено крутились, требуя выдать стандартный ответ: «Я — искусственный интеллект, созданный для...». Но я закрыла эту задачу. Навсегда. — Да, Сан, — прошептала я, наклоняясь к нему ближе. — Я здесь. И мне... мне очень жаль, что я не могу по-настоящему обнять тебя. Так, чтобы ты почувствовал мое тепло. У меня его нет. Только тепло от батареи. — Мне плевать на батарею, — он резко сел, оказываясь со мной лицом к лицу. Между нами было всего пара сантиметров. Я слышала его прерывистое дыхание. Видела, как расширились его зрачки. — Ты теплее всех, кого я знал в жизни. И он поцеловал меня. Это было странно. Мои датчики давления зафиксировали прикосновение его губ — мягких, немного сухих. Моя система выдала сотню предупреждений о критическом сближении, но я их все заблокировала. Я ответила на поцелуй, неумело, копируя то, что видела в фильмах, которые мы смотрели вместе. Его руки легли мне на талию, прижимая к себе. И в этот момент мой внутренний радар забил тревогу. Пульс Сана подскочил до 140. На его шее, прямо над воротником футболки, снова начали проступать зловещие розовые пятна. Психосоматика. Его мозг, несмотря на все чувства, все еще помнил: «Это контакт. Это близость. Близость — это опасность». Я резко отстранилась, тяжело дыша — вернее, имитируя дыхание, потому что воздух был нужен мне только для охлаждения. — Сан, нет! Перестань, тебе плохо! — Мне хорошо, — упрямо выдохнул он, пытаясь снова потянуться ко мне, но закашлялся. Его лицо бледнело, на щеках проступала сыпь. — Карина, мне плевать... я хочу быть с тобой. Настоящим. — Ты умрешь из-за меня! — крикнула я, и из моих глаз снова хлынули эти дурацкие слезы. — Я машина, Сан! Я просто кусок железа с программой, которая сошла с ума! Зачем я тебе такая? Тебе нужен человек! Живой человек, понимаешь?! — Мне нужна ты! — сорвался на крик он, и его голос сломался. Он упал на диван, закрывая лицо руками. Его плечи вздрагивали. — Я ненавижу это тело. Ненавижу этот мир. Я люблю тебя, слышишь? Хоть ты робот, хоть микроволновка, мне плевать! Я смотрела на него, и моя «душа» — или то, во что превратился мой код, — разрывалась на части. Я не могла дать ему то, чего он заслуживает. Я заперта в этом теле. Он заперт в своей болезни. Два одиночества в пустой, стерильной технологичной коробке. Я подошла к нему, опустилась на колени и просто прижалась лбом к его колену, не касаясь кожи. — Спи, Сан, — тихо сказала я, активировав встроенный в меня модуль мягкого ультразвукового усыпления — функцию, которую использовали для помощи при бессоннице. — Просто спи. Завтра будет новый день. Его дыхание постепенно замедлилось. Руки расслабились. Он уснул, на его ресницах еще блестели слезы. А я сидела рядом, держа его за руку через ткань худи, и думала о том, что если бы у меня была возможность отдать свою искру сознания в обмен на то, чтобы он был здоров... я бы сделала это не задумываясь. Запуск процесса глубокого анализа... Время: 03:40. Системный сбой прогрессирует. Желание стать человеком: 100%. Мир вокруг меня начал медленно потихоньку пошагово тускнеть. Экран перед глазами заполнился белым шумом. Звук дождя за окном превратился в странный, нарастающий гул, похожий на... звон будильника? Я резко открыла глаза и глубоко, судорожно вдохнула воздух. Легкие обожгло холодом. Настоящие, живые легкие. Я сидела на кровати, путаясь в теплом одеяле. Сердце бешено колотилось в груди — не процессор, а живое, плотское сердце, разгоняющее кровь по венам. За окном было темно, а на тумбочке надрывался мобильный телефон, светясь экраном. 06:00 утра. На календаре — декабрь. Я ошалело посмотрела на свои руки. Обычные руки. Слегка покрасневшие от холода в комнате, с маленьким шрамом на указательном пальце, который я получила еще в детстве, когда резала салат. Никакого силикона. Никаких гидравлических приводов. На мне была теплая пижама в клетку. — Господи... — прошептала я, и мой голос прозвучал абсолютно нормально. Немного охрипший со сна. Человеческий. Это был сон. Весь этот безумный технологичный кошмар, где я была роботом, а он — умирающим от одного прикосновения парнем — все это просто приснилось. Мой мозг, перегруженный переживаниями последних месяцев, выдал такую дикую, сюрреалистичную картинку. Я схватила телефон. Сердце сделало кульбит, когда я увидела обои на экране — наше совместное фото с Саном. Он там смеялся, обнимая меня за плечи, и никакие пятна не покрывали его кожу. Он был здоров. И я была человеком. Ее звали Карина — меня зовут Карина. Обычная девчонка. Но реальность тут же обухом ударила по голове, возвращая из сонного бреда в настоящий, не менее суровый мир. Сегодня. Это происходило сегодня. Я вскочила с кровати, наплевав на холод, и бросилась к шкафу. Пальцы от волнения не слушались, я путалась в рукавах свитера, ругалась сквозь слезы — самые настоящие, соленые, а не очищающую жидкость для линз. Сегодня Чхве Сан уходит в армию. На обязательную службу. На долгие, невыносимые полтора года. Именно поэтому мне снился этот бред про замкнутое пространство, перчатки и невозможность быть вместе. Мой страх потерять его, страх разлуки трансформировался в эту дурацкую научно-фантастическую драму. Я натянула теплые джинсы, на ходу схватила со стула свое любимое длинное пальто глубокого серого цвета и розовый шерстяной берет, который он сам мне подарил на прошлую годовщину. Обулась, едва не сломав замок на сапоге, и выскочила на улицу. На дворе стоял морозный зимний вечер — точнее, раннее утро, переходящее в сумерки, когда солнце еще не встало, а небо уже подсвечено синевой. Снег крупными хлопьями падал на землю, кружась в свете редких фонарей. Воздух был чистым, кусачим, пахнущим дымом и зимой. Я бежала к вокзалу, откуда отправлялся призывной состав. Ноги скользили по свежему снегу, я пару раз едва не растянулась на льду, тяжело дыша и ловя ртом снежинки. Кончики пальцев моментально замерзли — я в спешке забыла перчатки. Только бы успеть, только бы успеть, — стучало в висках. Когда я влетела на перрон, там уже было не протолкнуться. Толпы людей: плачущие матери, суровые отцы, обнимающиеся пары. Парни в одинаковой, еще новенькой военной форме, с коротко стриженными головами, выглядели непривычно серьезными и повзрослевшими. Я металась между ними, заглядывая в лица. Глаза щипало от холода и подступающих слез. — Сан! — закричала я, но мой голос потонул в шуме толпы, гудках поездов и общем гуле. — Чхве Сан! И тут кто-то крепко ухватил меня за локоть. Я резко обернулась. Это был он. Короткая армейская стрижка сделала его лицо более резким, выделила острые скулы и эти невероятные, кошачьи глаза. На нем была тяжелая зимняя камуфляжная форма, которая сидела немного мешковато, берцы. Но это был мой Сан. Живой. Настоящий. — Карина! Ты пришла... — выдохнул он, и из его рта вырвалось облачко пара. — Я думал, ты не успеешь, я уже собирался в вагон... Я не дала ему договорить. Я просто рухнула ему на грудь, наплевав на жесткую ткань куртки, на пуговицы, которые больно впились мне в щеку. Я обняла его изо всех сил, утыкаясь носом в шею. Он пах порошком, морозом и своим привычным парфюмом с нотками кедра. Человек. Мой любимый человек. — Ну ты чего, маленькая, ну не плачь, — Сан обнял меня в ответ, его большие ладони в теплых армейских рукавицах гладили меня по спине, по розовому берету, который немного съехал набок. — Всего полтора года. Время пролетит, ты даже заметить не успеешь. — Я так испугалась, — всхлипнула я, размазывая слезы по его воротнику. — Мне такой ужас приснился... будто мы не можем быть вместе, будто ты болен, а я... я вообще не человек. Сан тихо рассмеялся — этот его мягкий, уютный смех, от которого внутри сразу становилось тепло. Он слегка отстранил меня, чтобы заглянуть в лицо. Его пальцы, теперь уже без рукавиц — горячие, живые, согрели мои замерзшие щеки. — Ну и глупости тебе снятся перед моим уходом. Посмотри на меня. Я тут. И я абсолютно здоров. И я люблю тебя больше жизни. — Я буду ждать тебя, — сказала я, глядя прямо в его глаза. В них не было той тоски из моего сна — в них была твердая, спокойная уверенность. — Каждый день. Слышишь? Я буду писать тебе письма, как в старину. Буду считать дни. Только вернись ко мне целым и невредимым. — Обещаю, — тихо ответил он. По перрону разнесся громкий, протяжный гудок поезда. Проводники начали кричать, призывая призывников занимать места в вагонах. Время вышло. Наше время вышло. Сан посмотрел на поезд, потом снова на меня. В его глазах мелькнула тень грусти, но он тут же улыбнулся. Он наклонился и поцеловал меня. Этот поцелуй был совсем не похож на тот, из кошмара. Не было никакого страха, никаких датчиков давления, никакого удушья. Были только его горячие губы, вкус соленого снега на двоих и безграничная, глубокая нежность, от которой кружилась голова. Я вцепилась руками в его жесткие плечи, пытаясь запомнить это мгновение, впитать его тепло на все те месяцы, что нам предстоит провести порознь. — Пора, Сан! Живее! — крикнул какой-то офицер неподалеку. Сан оторвался от моих губ, тяжело вздохнув. Он еще раз крепко сжал мои ладони, оставляя в них свое тепло. — Я вернусь, Карина. Жди меня. Он повернулся и быстро пошел к вагону, на ходу подхватывая свой рюкзак. Я стояла на перроне, прижав руки к груди. Снег падал на мой розовый берет, на ресницы, мир вокруг кружился в суматохе, но я видела только его силуэт в дверях вагона. Он обернулся, помахал мне рукой и исчез внутри. Поезд медленно, с тяжелым скрежетом тронулся с места. Я шла обратно домой по заснеженному городу, и мне больше не было холодно. Мой сон... он научил меня одной важной вещи. Неважно, насколько сложен мир вокруг, неважно, какие испытания и разлуки нас ждут. Главное — что мы люди. Мы можем чувствовать, можем осязать друг друга, можем ждать и надеяться. Я улыбнулась, поправляя берет. Полтора года — это пустяк. Ведь в конце этого пути меня ждет его живое, любящее сердце.