Наблюдатель

      В двенадцать лет, эти детские годы, когда человек особенно восприимчив, я как-то получила от отца совет, надолго запавший мне в память. – Если тебе вдруг захочется осудить кого то, - сказал он, - вспомни, что не все люди на свете обладают теми преимуществами, которыми обладала ты.       К этому он ничего не добавил, но мы с ним всегда прекрасно понимали друг друга без лишних слов, и мне было ясно, что думал он гораздо больше, чем сказал. Вот откуда взялась у меня привычка к сдержанности в суждениях – привычка, которая часто служила мне ключом к самым сложным натурам.       Я принадлежала к семье среднего класса. Мы не были особо богаты, наш дом был скромен, но у меня всегда был свой уголок где я могла включить пластинку на виниловом проигрывателе и мешать классическую симфонию с поп-жанром – у меня никогда не было особых предпочтений в музыке, я ценила чувства и трепет, которые они у меня вызывали, поэтому ни мать, ни отец никогда не знали какую пластинку подарить мне на день рождения. Я всегда покупала их сама, основываясь на своих эмоциях в разные периоды жизни.       Но я до сих пор помню, что мама могла часами сидеть со мной в комнате в полной тишине, чтобы послушать Quatuor en Sol Mineur Op.25, потому что нам посчастливилось слышать, а не слушать ноты скрипок или фортепиано. У моих родителей была большая, тонко-чувствующая душа, которую они делили на двоих, и, наверное, поэтому меня назвали в честь любви. Не знаю. Но в школе у меня всегда были проблемы из-за этого, ведь дети не умеют смотреть глубоко – им важна только поверхность, которую можно осудить и надавить посильнее.       В 1982 году я вышла на свою первую работу ассистентом звукорежиссера в студии Westlake Recording Studios в Лос-Анджелесе. Мне платили гроши, потому что я еще совсем не знала, как превращать сырой звук в цельную, качественную и эмоционально насыщенную звуковую картину, но я и не делала чего-то важного – порой меня просто просили протереть пыль на микрофонах или пультах, или проверить саундчек (даже если он был в порядке, после меня его проверяли еще по пять раз), а квартира в Лос-Анджелесе стоила слишком больших денег, поэтому я фактически была на содержании у родителей в свои 18 лет. Мои мечты рушились одна за другой, когда я ехала в переполненном метро из одной точки города в другую, а затем возвращалась домой почти под ночь, разогревая полуфабрикаты. Благо, я всегда была терпима, и это качество показало свои плоды, когда наступила весна.       Апрель. 1982 год. Я увидела его – восходящую поп-звезду, скромного 24-х летнего парня по имени Майкл Джексон. Конечно, я всегда знала его, но увидеть человека вживую это совсем другое дело, даже если это означало что дверь в микшерную мне была закрыта, пока он был там.       Я заглядывала внутрь, когда кто-то забывал запереть дверь до конца, и просто наблюдала за ним, как сосредоточенно он делает пометки в блокноте или обсуждает что-то со звукорежиссером, имени которого я не знала; как сильно горбилась его спина несмотря на изящное худое тело, скрытое под вязаной кофтой или рубашкой. Мне всегда было интересно как происходит сам процесс записи голоса или музыки, но Майкл оказался интереснее, даже если он никогда не видел меня, потому что я была низкорослой и умела скрываться – просто потому, что меня бы уволили за то, что я подсматриваю. Приходилось успокаивать себя тем, что наблюдение пригодиться мне в будущем.       Однажды мы все-таки столкнулись в узком коридоре, когда я уже должна была отправляться домой, а Майкл отходил в уборную. Под "столкнулись" я имею ввиду что мы действительно ударились плечами, – но весь удар пришелся на меня, потому что Майкл был гораздо выше. – Я прошу прощения.. – сразу начал оправдываться он. – Глаза слипаются, понимаете? Совершенно не вижу того, что происходит вокруг. Вы в порядке?       Когда я была вынуждена скромно улыбнуться и поправить одежду, Майкл словно застыл на месте, и я могла видеть в реальном времени как расплывается на его лице эта красивая обаятельная улыбка. Это был личный прием, который обезоруживал его фанатов в будущем, и обязательно разобьет кому-нибудь сердце через пару лет.       Я протянула руку, когда он представился, ведь теперь и моя очередь назвать свое имя в ответ. – У вас.. очень красивое имя. Я никогда такого не слышал.       Он произнес мое имя мягко, позволяя ему скатиться с языка, словно ощупывая его вес – как будто оно может быть тяжелым, непосильным для человека с таким сильным голосом как у него. Впервые за всю мою жизнь я была благодарна родителям за то, что мое имя в буквальном смысле означало любовь. – Спасибо, - ответила я. – Кажется, мои родители - это люди, повёрнутые на странных именах. – Ничего подобного. – Майкл усмехнулся и покачал головой. – Ваши родители больше похожи на поэтов, если их ребёнок носит такое необыкновенное имя.       Не знаю, как мне удалось найти общий язык с этим человеком, но ближайшие десять минут мы подбирали странные слова и представляли, как бы они смотрелись в свидетельствах о рождении.       Мне нравилось, как смеётся Майкл. Это был не тот звук, над которым будут смеяться спустя десятилетия и превратят его в извращенную шутку – это был мелодичный бархатный звук, который казалось окутывал весь коридор вокруг нас. Чудо, что нам не помешал персонал или другие чужие люди, мы могли просто стоять еще пару секунд и дурачиться, оставив позади работу, долг, мысли и тоску – через какое-то время я узнаю, что именно таких моментов Майклу не хватало на протяжении всей его жизни, но в тот момент мне казалось, что он просто коротал время рядом со мной. – А что, если бы людей называли в честь стран или городов? – подумал Майкл, и я видела, как в его глазах отражался свет от ламп. – Тогда я бы хотела, чтобы меня назвали в честь Парижа. Люблю Францию. – О, не стоит. – смеётся он. – Даже если бы у тебя был шанс.. тебе не стоит менять имя.       Если бы я знала, что через пару десятков лет, когда у Майкла появятся дети и он назовет дочь именем Пэрис, наверное, я бы посчитала что это просто совпадение, или Майкл умеет держать шутку до самого подходящего момента.       Но вскоре мы просто попрощались, потому что у меня не было собственного автомобиля, а метро Лос-Анджелеса ходило только до одиннадцати вечера, в микроволновке уже ждали засохшие полуфабрикаты в пластиковой коробке, но к горлу уже подступал ком – я не хотела уходить, но если бы задержалась, мне бы пришлось сидеть в подсобке и спать прямо у швабры. – Спасибо, что уделила мне время. – произнес тогда он, и в груди я почувствовала странный укол, потому что несмотря на всю свою славу сейчас, и славу, которая с оглушительным ударом придёт к нему в будущем, я не чувствовала, что общалась со звездой. Я чувствовала, что это был человек, которого мне, возможно, не хватало в прошлом. Не хватало в настоящем. И, кто знает, может не будет хватать и в будущем.       Оказавшись дома, я еще пару долгих минут просто смотрела в потолок, чувствуя, как по груди разливается тепло, которого я не чувствовала.. что-ж, примерно, никогда. Это не было романтическим чувством, в нем не было плотской нежности или трепета – это было чувство, когда находишь недостающий паззл, чтобы собрать всю картину целиком.       Но Майкл Джексон? Он был не просто картиной. Он был шедевром, в котором не было деталей – в нем были краски, которые отчаянно нуждались в правильной кисти, что сможет сделать первый мазок.       И, наверное, в этой оглушительной тишине апреля 1982 года я поняла, что мне нужна не просто работа. Мне нужен Майкл, с которым я могу поболтать обо всем и ни о чем одновременно.