Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

Среди множества языков, звучавших при дворе короля Визериса, лишь один с каждым годом становился все более редким. Высокий валирийский. Мейстеры продолжали преподавать его детям дома Таргариенов с тем же усердием, с каким обычно хранят предметы, давно утратившие повседневное назначение, но все еще слишком почтенные, чтобы их выбросить. Юные принцы и принцессы могли прочесть древнюю надпись, перевести молитву, произнести несколько торжественных фраз перед гостями и, если были особенно прилежны, не слишком исковеркать произношение. Но свободная речь постепенно исчезала. Язык, как и всякое живое существо, умирает не тогда, когда его перестают записывать. Письменность бывает удивительно долговечной. Гораздо опаснее другое: день, когда на языке перестают сердиться, шутить, утешать, спорить о пустяках и перебивать друг друга за ужином. Высокий валирийский при дворе Визериса все еще почитали. Но язык этот все реже был живым. За редким исключением. Из учебных записей архимейстера Вагона «Принц Деймон обладал необычайно чистым произношением высокого валирийского и одним из немногих при дворе пользовался языком свободно. Спустя много лет мне довелось обучать и принцессу Рейниру. К моему удивлению, многие устаревшие обороты, почти исчезнувшие из разговорной речи, были ей уже хорошо известны. На мой вопрос, кто обучал ее подобной манере говорить, принцесса ответила лишь: «Мой дядя».» Мне представляется, что именно это свидетельство объясняет природу их близости лучше многих позднейших рассказов. Архимейстер Вагон вовсе не пытался описывать чувства принца и наследницы. Его интересовало образование, произношение, грамматика и прочие вещи, к которым влюбленные, по счастью, редко относятся с должным уважением. Тем ценнее его наблюдение. Оно случайно. А случайные наблюдения, как я уже имел несчастье заметить, нередко оказываются честнее намеренных признаний. Деймон не просто рассказывал Рейнире о Валирии. Он передавал ей язык, на котором еще жила память о ней. Судя по воспоминаниям придворных, разговоры принца и наследницы нередко начинались на общем языке, но постепенно переходили на высокий валирийский. Это происходило среди книжных полок королевской библиотеки, на стенах Красного Замка, в драконьих логовах и даже посреди многолюдных пиров, где подобная привычка неизбежно раздражала тех, кто не понимал ни одного слова, но был совершенно уверен, что речь идет именно о нем. Одни принимали это за высокомерие. Другие — за способ скрывать разговоры от окружающих. Возможно, и те, и другие были правы отчасти. Деймон Таргариен вовсе не принадлежал к числу людей, которых особенно мучила мысль о чужом неудобстве. Рейнира же, взрослея, все лучше понимала силу молчания, особенно если это молчание происходило на языке, недоступном большей части двора. Но мне представляется, что главное заключалось в ином. Для большинства Таргариенов высокий валирийский оставался языком предков. Для Деймона и Рейниры он постепенно становился языком дома. Разница может показаться незначительной лишь тому, кто никогда не терял родины. Язык предков можно почитать издалека, как старинный меч над камином. Язык дома живет иначе. На нем зовут, ссорятся, просят остаться, отказываются подчиняться, говорят слишком резкие слова и потом, если хватает достоинства, ищут способ исправить сказанное. Быть может, именно поэтому высокий валирийский пережил собственную землю. Он оставался жив, пока находились люди, способные говорить на нем не только о богах, драконах и древнем величии, но и о самых обыкновенных человеческих вещах. Последнее, как показывает опыт, сохраняет язык лучше любых торжественных речей. При дворе же эта привычка постепенно становилась еще одним знаком того, что между принцем и наследницей существует область, куда остальные не допущены. Такие области придворные не любят. Особенно когда речь идет о наследнице Железного трона. Одно из самых едких замечаний на этот счет сохранилось в письме леди Джослин Стокворт, женщины умной, враждебно настроенной и потому не всегда бесполезной для историка. Она не обвиняла Рейниру прямо; прямое обвинение потребовало бы доказательств, а доказательства, как известно, портят удовольствие от сплетни. Вместо этого леди Джослин описала урок высокого валирийского, на котором, по ее мнению, язык служил не столько средством общения, сколько занавесом. Из письма леди Джослин Стокворт «Принцесса снова говорила с принцем Деймоном на высоком валирийском. Очень удобно. Когда половина залы не понимает слов, всякий шепот можно назвать уроком, а всякую дерзость — уважением к предкам. Я видела, как он поправлял ее произношение. Не грубо, нет. Принц Деймон редко бывает груб там, где может быть опаснее. Он наклонился к ней и коснулся двумя пальцами ее губ, будто один звук в древнем языке невозможно произнести без помощи мужской руки. Принцесса не отстранилась. Она повторила слово. Кажется, правильно. Впрочем, я готова признать, что высокий валирийский обладает редкими достоинствами: он позволяет девице краснеть меньше, чем следовало бы, и мужчине стоять ближе, чем принято». Леди Джослин, разумеется, не заслуживает полного доверия. Она писала не для истины, а для адресата, которому должно было понравиться ее остроумие. Но и здесь, как часто бывает с недоброжелательными источниками, важна не столько трактовка, сколько сама возможность трактовки. Урок языка мог быть всего лишь уроком языка. Касание лица могло длиться миг. Рейнира могла повторить слово действительно потому, что стремилась говорить правильно, а не потому, что желала дать двору новую пищу для бессонницы. И все же придворные понимали главное: высокий валирийский делал видимой не только древность их крови, но и отдельность их двоих. Они говорили на языке, который принадлежал дому Таргариенов, но в их устах все чаще казалось, будто он принадлежит только им. А когда язык становится частным пространством между двумя людьми, окружающие начинают подозревать, что в нем произносят не только имена богов и драконов.

***

Сомнения к тому времени уже существовали. Было бы странно утверждать иное после лент, венков, почти ежедневных полетов, разговоров на высоком валирийском и тех мелких жестов, которые сами по себе ничего не доказывали, но вместе начинали напоминать слишком усердно составленное признание. Однако несколько лет двор предпочитал пользоваться самым удобным объяснением: семейная привязанность. Деймон был дядей Рейниры. Рейнира с детства привыкла к его обществу. Король Визерис не возражал. Следовательно, все происходящее можно было считать невинным, если достаточно старательно не смотреть в очевидную сторону. Подобное искусство при дворе ценится почти так же высоко, как умение кланяться, и приносит куда больше пользы. Но годы шли, а удобные объяснения имеют неприятное свойство изнашиваться. Рейнира уже не была ребенком, которому позволительно слушать рассказы о Валирии с широко раскрытыми глазами и выбирать дядю своим рыцарем на турнире. Она становилась женщиной — той самой, чью красоту певцы позднее воспоют под именем Отрады Королевства. Певцам, как обычно, хватило вкуса заметить красоту и не хватило терпения понять, какую тяжесть она нередко приносила самой обладательнице. Для Рейниры красота была не только даром. Она была еще одним государственным обстоятельством. Наследница Железного трона, обладавшая драконьей кровью, древним именем, правом на престол и лицом, о котором уже начинали сочинять стихи, неизбежно становилась желанной партией для половины великих домов Вестероса. Вторая половина, разумеется, уверяла, что нисколько в этом не заинтересована, и потому следила за происходящим еще внимательнее. Сир Отто Хайтауэр, насколько позволяют судить его письма, заметил опасность раньше многих. Он не позволял себе публичных замечаний. Это было бы слишком грубо для человека его опыта и слишком полезно для Деймона, который, как известно, умел превращать чужое возмущение в собственное украшение. Но именно к этому времени относятся первые сохранившиеся письма, в которых десница уже не столько намекает, сколько предупреждает. В письмах к королю Отто, несомненно, выбирал бы слова осторожнее. В письмах к брату он позволял себе меньше учтивости и больше правды — или, по крайней мере, больше той правды, которая была удобна дому Хайтауэров. Из письма сира Отто Хайтауэра лорду Ормунду Хайтауэру «Двор уже не шепчется о принце Деймоне и принцессе Рейнире. Он дышит этим шепотом. Всякая лента, всякий полет, всякий разговор на их проклятом древнем языке получает толкование прежде, чем успевает завершиться. Если король продолжит видеть в этом лишь семейную привязанность, скоро семейная привязанность станет государственным затруднением». Следует отдать Отто должное: он действительно видел затруднения. И, как это нередко бывало с сиром Отто, из верного наблюдения делал вывод, полезный прежде всего ему самому. Он понимал, что влияние Деймона на Рейниру не ограничивается личной привязанностью. Принц учил ее смотреть на власть не только как на управление Семью Королевствами, но и как на долг перед погибшей Валирией. Для десницы, мыслившего категориями Староместа, великих домов, придворного равновесия и законного брака, подобный взгляд был не просто странным. Он был опасным. Пока Рейнира была юной наследницей, ее можно было окружить наставниками, брачными предложениями, обрядами и напоминаниями о долге. Но если рядом с ней оставался Деймон, долг начинал звучать иначе. Не как обязанность сохранять порядок, а как право его нарушить ради большего наследства. Отто, человек порядка, не мог не почувствовать угрозы. Читатель, быть может, заметит, что страх десницы был не вполне бескорыстен. Это верно. Но страх, даже корыстный, не всегда бывает глупым. Опасность же при дворе редко устраняют прямым спором. Куда чаще ей подыскивают супруга.

***

Рейнира достигла возраста, когда для наследниц великих домов начинали выбирать мужа с тем вниманием, с каким казначеи выбирают место для хранения долговых расписок. Во всех подобных делах чувства, разумеется, упоминались. Обычно после земель, союзов, приданого, родословной, будущих наследников и степени раздражения, которую предполагаемый брак мог вызвать у соседних домов. Десница все настойчивее убеждал короля, что промедление становится опасным. Будущее Железного трона следовало определить прежде, чем это сделают другие. Вскоре двери Красного Замка открылись для многочисленных женихов. Прибывали сыновья великих домов, юные лорды и наследники древнейших родов Вестероса. Хронисты обычно подробно перечисляют их достоинства, происхождение и богатство. Мне нет нужды повторять эти длинные списки. Читатель может представить себе их без труда: слишком новые плащи, слишком громкие обещания, слишком тщательно выученные приветствия и та особая уверенность молодых людей, которым с детства объясняли, что само их появление в зале уже следует считать преимуществом. Король принимал их благосклонно. Малый совет внимательно наблюдал. Сама наследница с каждым новым визитом становилась все молчаливее. Это молчание кажется мне важнее всех перечисленных родословных. Рейнира, воспитанная как наследница, прекрасно понимала государственное значение брака. Она не была глупой девочкой из песни, мечтавшей лишь о запретной любви. Подобное представление удобно для менестрелей и оскорбительно для самой принцессы. Она знала, что ее рука — вопрос власти. Но знание редко делает выбор простым. Именно в это время в столицу вернулся Деймон Таргариен. Позднейшие песни охотно превращали его возвращение со Ступеней в торжество братской любви и рыцарской славы. В этом, как обычно, была доля правды. Принц действительно прибыл победителем. Пиратские союзы были разбиты, морские пути временно очищены, а сам Деймон привез в Красный Замок корону, которую носил как Король Узкого моря и Ступеней. Но если оставить песни певцам, картина становится несколько менее удобной. В столице уже обсуждали женихов Рейниры. Великие дома присылали сыновей. Отто Хайтауэр старался направить будущее наследницы в безопасное, с его точки зрения, русло. Король Визерис желал видеть дочь устроенной и, по-видимому, искренне надеялся, что политическая необходимость однажды сама собой примирится с ее сердцем. И вот в этот тщательно подготавливаемый порядок вошел Деймон. С короной. С победой. И с тем особым даром появляться именно тогда, когда благоразумные люди уже почти убедили себя, будто обошлись без него. Из записей сира Харрольда Вестерлинга «Принц Деймон вошел в зал при полном дворе и положил корону Ступеней к ногам короля. Затем преклонил колено и принес брату клятву верности. Его Величество поднял принца собственноручно и обнял его при всех присутствующих. Многие сочли это знаком полного примирения братьев.» Сам по себе этот жест был безупречен. Именно поэтому он оказался столь опасен. Деймон публично отказался от собственной короны в пользу брата. Он сделал то, чего от него требовали долг, кровь и политическая разумность. Король ответил великодушием. Двор получил зрелище примирения, достаточно красивое, чтобы позднейшие хронисты могли питаться им еще долгие годы. К несчастью для придворных, на этом сцена не закончилась. Сразу несколько свидетельств сообщают, что Рейнира, едва увидев Деймона поднятым с колен, бросилась к нему и обняла его прежде, чем церемония успела принять более сдержанный вид. Поздние авторы, склонные к нежности, называли это порывом радости. Строгие — нарушением приличий. Придворные, вероятно, назвали бы это куда короче, если бы не боялись быть услышанными. Следует быть честным: родные люди могли обняться после долгой разлуки. Дядя вернулся с войны. Племянница была счастлива видеть его живым. Брат короля только что отказался от короны и примирился с государем. Что, казалось бы, дурного в подобном проявлении радости? При дворе - почти все. Там, где простая семья видит объятие, двор видит знак. Там, где отец видит счастливую дочь, советник видит угрозу брачному договору. Там, где брат видит возвращенного брата, вассал вспоминает о леди Рее Ройс, сидящей в Долине. И это последнее обстоятельство забывать не следует. Деймон все еще был женат. Его законная супруга, леди Рея Ройс, жила в Рунном Камне. Брак этот, насколько можно судить, давно существовал скорее как неудобный юридический факт, чем как союз двух людей. Однако для политики неудобные факты нередко оказываются самыми крепкими. Ройсы были знаменосцами Арренов. А потому всякий публичный жест Деймона, обращенный к Рейнире, неизбежно бросал тень не только на его собственную репутацию, но и на достоинство дома Долины. Именно поэтому некоторые свидетели запомнили не само объятие, а то, что последовало за ним. Радость можно было простить. Облегчение — понять. Даже порыв наследницы, забывшей на миг о церемонии, еще помещался в удобные слова о родстве и возвращении с войны. Но несколько движений, слишком быстрых для протокола и слишком телесных для семейной нежности, сделали сцену куда менее безопасной для памяти. Одно из самых резких свидетельств оставила уже известная нам леди Джослин Стокворт. Она не принадлежала к числу защитников Рейниры, и читателю следует помнить об этом. Но неприязнь, как я уже имел случай заметить, часто делает людей наблюдательными до неприличия. Из письма леди Джослин Стокворт «Принцесса бросилась к нему прежде, чем дамы успели удержать ее рукав. Он обнял ее крепко. Слишком крепко для залы. Потом провел пальцами по ее волосам. Быстро. Почти незаметно. Но я видела. Она подняла лицо, чтобы сказать ему что-то, и он наклонился к ее шее. Не поцелуй. Хуже: жест, который можно отрицать. При живой жене подобная нежность к другой женщине была бы непочтительна даже для менее испорченного брака. Но леди Рея Ройс, как видно, имела несчастье оставаться женой принца главным образом в документах. Король в это время улыбался». Свидетельство Джослин, разумеется, не следует принимать за чистое зеркало. Скорее за зеркало, заранее натертое уксусом. Она хотела увидеть в Рейнире неосторожность, а в Деймоне — бесстыдство; неудивительно, что увидела и то и другое. И все же запись трудно отбросить целиком. Она не описывает ничего такого, что можно было бы предъявить как явное бесчестие. Нет поцелуя. Нет признания. Нет тайного угла. Есть только объятие, пальцы в волосах, короткий наклон к шее и король, который, возможно, предпочел видеть лишь примирение. В этом и состояла опасность подобных сцен. Они не нарушали порядок достаточно грубо, чтобы их можно было остановить. Они лишь смещали его на толщину дыхания. Но при дворе, где браки связывали дома, а честь одной женщины могла задеть достоинство целой Долины, иногда и этого было достаточно.

***

После возвращения Деймона положение Рейниры сделалось еще труднее. Женихи никуда не исчезли. Напротив, их присутствие теперь казалось еще более неловким. Каждый новый претендент на ее руку неизбежно стоял в тени человека, который только что принес корону брату, получил объятие наследницы и, как вскоре заметили все, вновь занял место рядом с ней. Впрочем, Деймон вытеснял их не только самим присутствием. Он обладал редким даром делать даже отсутствие продолжением своего влияния. Пока одни лорды присылали родословные, обещания верности и учтивые письма, принц возвращался из походов с предметами, которые говорили громче любого сватовства. Они не были брачными дарами — это важно отметить. Но при дворе, где значение вещи определяется не только тем, кто ее дарит, но и тем, кому все считают ее предназначенной, подобное различие быстро становилось слишком тонким для слухов. Когда Деймон привез из похода дары, придворные описи перечислили множество вещей: оружие, ткани из Лиса, мирийские кружева, драгоценные камни, редкие вина и несколько предметов, назначение которых писец, по-видимому, не сумел определить и потому благоразумно назвал «иноземными украшениями». Из всех этих вещей память потомков сохранила почти исключительно одну. Ожерелье, якобы выкованное из тончайших звеньев валирийской стали. Здесь, к сожалению, мы вновь вступаем на почву, густо заросшую легендами. Мне удалось сравнить три независимых описания этого украшения. Они расходятся в деталях: один автор называет металл темным, другой — серебристым, третий не описывает его вовсе. Но все трое единодушно говорят о самом подарке. Поэтому я склонен считать, что ожерелье действительно существовало, хотя позднейшие рассказчики, несомненно, придали ему больше блеска, чем позволила бы любая, даже валирийская, сталь. Говорили также, что принц собственноручно застегнул ожерелье на шее Рейниры. Из рассказа Эллин, служанки при покоях принцессы Рейниры «Ожерелье было с черным камнем. Принцесса подняла волосы, и я уже шагнула застегнуть, но принц Деймон взял его сам. Он стал у нее за спиной. Застежка не сразу сошлась. Может, правда была трудная. Может, нет. Пальцы его коснулись ее шеи под волосами. Принцесса смотрела на него в зеркало и сказала что-то по-валирийски. Он застегнул ожерелье, но руки убрал не сразу. В комнате тогда все почему-то стали смотреть в разные стороны». Эллин, как видит читатель, не делает выводов. Возможно, потому ее рассказ и неудобен. Служанка сообщает лишь то, что входило в ее зрение: поднятые волосы, руки Деймона у застежки, взгляд Рейниры в зеркало и внезапную занятость присутствующих. Для обвинения этого мало. Для сплетни — более чем достаточно. Большинство поздних хроник приводит короткий разговор, будто бы состоявшийся после этого. Слова его слишком хорошо известны, чтобы полностью обойти их молчанием, и слишком удобны, чтобы принимать без оговорок. Если доверять этим свидетельствам, принцесса, рассматривая темный металл, спросила: «Валирийская сталь?» На что Деймон ответил: «Нет. Часть нашего наследия». Были ли произнесены именно эти слова, читатель волен решить сам. Мне же важнее другое. Даже если разговор был обработан позднейшими переписчиками, он удивительно точно передает смысл, который современники постепенно начали видеть в отношениях принца и наследницы. Для одних это была семейная нежность. Для других — опасное влияние. Для самой Рейниры, насколько позволяют судить документы, это становилось языком, на котором она училась понимать не только человека, но и собственное происхождение. Читатель, быть может, удивится, почему я столь подробно задерживаюсь на судьбе одного украшения. Но войны описаны десятками хронистов. Ожерелья — значительно реже. Между тем именно вокруг таких предметов память иногда собирается плотнее, чем вокруг сражений. Меч рассказывает, кого человек убивал. Подарок — кем он хотел быть для другого.

***

О пире, устроенном вскоре после возвращения Деймона и возобновления разговоров о женихах, сохранилось необычайно много свидетельств. Почти все они принадлежат людям, наблюдавшим происходящее со стороны, а потому удивительно мало говорят о самих разговорах и гораздо больше — о поведении участников. Иногда это даже полезно. Люди лгут словами гораздо охотнее, чем жестами. Современники единодушно отмечали, что в тот вечер Рейнира держалась непривычно молчаливо и казалась отстраненной. Несколько придворных дам позднее вспоминали, что Деймон почти не покидал ее общества, чем вызывал заметное неудовольствие части двора. Одна из фрейлин даже записала, что за весь вечер наследница улыбнулась лишь однажды — когда принц пригласил ее на танец. Подобные подробности сами по себе могли бы показаться незначительными. Но именно они позволяют понять настроение того вечера лучше, чем самые обстоятельные описания праздничного убранства. Сколько было свечей, какой подавали пирог и в каком порядке сидели лорды, несомненно, важно для распорядителя. Для историка в данном случае важнее другое: среди множества людей, явившихся обсуждать будущее Рейниры, сама Рейнира оживала лишь рядом с человеком, которого это будущее грозило от нее отнять. Одно из таких свидетельств сохранилось в письме леди Элейн Редвин, которая, в отличие от многих придворных дам, не питала к Рейнире явной неприязни. Тем любопытнее, что именно она отметила сцену, которую позднейшие пересказы предпочитали либо смягчать, либо вовсе обходить. Из письма леди Элейн Редвин сестре «Принц Деймон пригласил ее на танец, и она впервые за вечер улыбнулась. Это заметили многие, хотя все сделали вид, будто смотрят на музыкантов. В толпе танцующих их было видно плохо. Я видела только обрывки: его руку у ее спины, ее лицо, слишком серьезное для праздника, и то, как она что-то сказала ему резко. Он ответил, кажется, с усмешкой. Тогда она отвернулась. В следующий миг он взял ее за подбородок. Не грубо. Хуже — уверенно. Заставил посмотреть на себя. Это длилось недолго. Танец не остановился. Музыканты играли. Но я помню, что одна из дам рядом со мной перестала хлопать в ладоши». Эта запись не сообщает нам содержания их ссоры; возможно, леди Элейн и сама его не знала. Но именно отсутствие слов делает сцену убедительнее. Придворный зал редко слышит правду, зато прекрасно видит жесты. Деймон мог всего лишь удержать внимание Рейниры посреди танца. Рейнира могла всего лишь рассердиться на его шутку. И все же пальцы на подбородке наследницы, пусть даже на миг, были не тем жестом, который удобно объяснить родством. Особенно если эта наследница весь вечер молчала, а улыбнулась только ему. Что же касается разговоров между принцем и наследницей, здесь источники значительно менее единодушны. Большинство передает лишь одну фразу Деймона, произнесенную, по-видимому, достаточно громко, чтобы ее услышали стоявшие поблизости. «Брак - прежде всего политический союз. Люди заключают браки. А драконы могут делать что захотят.» Не знаю, действительно ли эти слова прозвучали именно так. Они слишком хорошо подходят принцу Деймону, а потому неизбежно вызывают подозрение. Позднейшие авторы вообще любили вкладывать ему в уста фразы, в которых было больше Деймона, чем человеческой речи. И все же отвергать это свидетельство полностью я бы не стал. Фраза встречается в столь большом числе независимых записей, что, вероятно, в тот вечер действительно было сказано нечто подобное. Может быть, короче. Может быть, грубее. Учитывая говорившего, последнее даже вероятнее. Для окружающих смысл был достаточно ясен. Деймон не просто утешал Рейниру. Он отказывался принимать язык, на котором с ней пытались говорить остальные. Для Малого совета она была наследницей, чьим браком следовало укрепить порядок. Для женихов — возможной супругой, а через нее дорогой к власти. Для Отто — частью равновесия, которое необходимо было удержать прежде, чем принц Деймон окончательно сделает его невозможным. Для Визериса — дочерью, которую он любил, и наследницей, которой однажды придется стать государыней. Эти две роли король, к несчастью для многих, не всегда умел различать. Для Деймона же она оставалась драконом. Слово это не следует понимать слишком красиво. Дракон - не только пламя, крылья и древний герб на черном поле. Дракон еще и существо, плохо пригодное для чужой клетки. Деймон, знавший это лучше большинства людей своего времени, по-видимому, первым сказал Рейнире то, что она сама уже чувствовала, но не решалась произнести: ее судьбу нельзя было свести к брачному договору, как бы охотно ни старались это сделать люди в парчовых плащах. Леди Джейн Аррен в одном из писем замечает, что после этих слов за соседними столами стало заметно тише. Это, пожалуй, самое правдоподобное свидетельство из всех. Придворные редко умолкают от мудрости. Значительно чаще - от неловкости. Сир Отто, по словам нескольких наблюдателей, медленно поднял взгляд. Король Визерис сделал вид, что не услышал, или действительно предпочел не слышать. Здесь источники расходятся, хотя разница, признаться, невелика. Рейнира же, если верить позднейшему признанию, именно после того вечера впервые перестала бояться будущего. Не потому, что опасность исчезла. А потому, что рядом оказался человек, видевший в ней не пешку в игре великих домов. Не приз. Не украшение древней династии. И даже не только женщину, которую любил. Он видел в ней дракона. Пожалуй, именно поэтому язык оказался важнее всех прочих свидетельств этой поры. Высокий валирийский, на котором они говорили между собой, был не просто способом отделиться от двора. Он стал выражением того мира, который они оба считали своим, хотя один помнил его как утрату, а другая знала лишь по рассказам. На общем языке Вестероса Рейнире предлагали браки, союзы, условия и благоразумие. На языке драконов она слышала иное: память, право, упрямство и обещание будущего, которого еще никто не умел представить. Разумеется, язык сам по себе не способен изменить историю. Такое утверждение было бы слишком удобно даже для мейстера. Но язык способен изменить то, как человек понимает собственное место в мире. А это, как показывает история, иногда опаснее нового войска.

***

Примерно в тот же период в Красный замок прилетел ворон. Черные крылья - черные вести. Признаюсь, даже у нашего ордена есть емкие изречения. Письмо свидетельствовало о гибели леди Реи Ройс. Обстоятельства ее гибели с самого начала вызвали множество пересудов. Официальные сообщения говорили о несчастном случае во время охоты или верховой прогулки; позднейшие враждебные хронисты, разумеется, предпочитали намеки, поскольку намек позволяет обвинить человека, не утруждая себя доказательствами. В пользу прямого обвинения Деймона надежных свидетельств не сохранилось. В пользу его невиновности, впрочем, тоже не так много, как хотелось бы людям, предпочитающим прозрачные факты. Историку остается признать неудобное: мы не знаем. Зато мы знаем, как смерть Реи изменила положение при дворе. Еще вчера Деймон был женатым человеком, чьи публичные знаки внимания к наследнице можно было считать неприличием, оскорблением Долины или семейной неловкостью, в зависимости от степени осторожности говорившего. Теперь это препятствие исчезло. И именно поэтому смерть леди Ройс, какими бы ни были ее истинные обстоятельства, стала политическим событием. Из письма леди Джейн Аррен своей сестре «В Рунном Камне теперь говорят не только о скорби. Некоторые молчат так громко, что их слышно даже в Красном Замке. Я не стану повторять слухов. Слухи имеют дурную привычку переживать тех, кто их породил. Но смерть леди Реи пришлась ко двору с такой своевременностью, что даже самые благоразумные люди здесь избегают называть ее удобной.» Лучше, пожалуй, не скажешь. После смерти Реи разговоры о браке Рейниры не прекратились. Напротив, они сделались еще настойчивее. Если прежде Деймон был опасным влиянием, но все же человеком, связанным узами брака, теперь он превращался в возможность, которую одни считали естественной, другие — недопустимой, а третьи — настолько очевидной, что о ней следовало немедленно перестать говорить вслух. Двор считал, что обсуждает будущее наследницы. Рейнира, по-видимому, уже начинала понимать, что будущее придется не принять, а выбрать. И в этом выборе язык Деймона сыграл не меньшую роль, чем его меч, его дракон или его знаменитая способность приводить благоразумных людей в состояние глубокой усталости. Он дал ей не решение. Решение она примет сама. Он дал ей слова, на которых это решение стало возможно.