Глава 1. Потомки Валирии. Часть III. Выбор наследницы
3 июля 2026 г., 23:26
Смерть леди Реи Ройс изменила разговоры при дворе не сразу.
В этом, пожалуй, и заключалась одна из самых неприятных особенностей случившегося. Никто не произнес вслух, что теперь путь к браку Деймона и Рейниры стал свободнее. Никто не сказал, что долгие поиски жениха для наследницы внезапно приобрели иной оттенок. Никто, насколько позволяют судить сохранившиеся документы, не осмелился при короле Визерисе связать смерть женщины в Долине с радостью, которую слишком многие заметили в Красном Замке.
При дворе подобные вещи редко говорят прямо.
Именно поэтому они так быстро становятся известны всем.
Письма того времени полны осторожных выражений. «Новые обстоятельства». «Необходимость благоразумия». «Нежелательные толки». «Память о покойной леди». Когда государственные люди начинают писать подобным языком, читатель может быть уверен: речь идет о том, что все понимают и никто не хочет называть.
Сир Отто Хайтауэр, как и следовало ожидать, понял быстрее многих.
До смерти Реи он видел в Деймоне опасное влияние на наследницу. После ее смерти это влияние стало, с точки зрения десницы, угрозой куда более определенной. Женатый принц мог быть предметом сплетен, раздражения и нравственных замечаний. Свободный принц мог стать супругом Рейниры.
Разница была существенной.
Не потому, что Деймон внезапно сделался более опасным. Он, как мне представляется, всегда был достаточно опасен для любого благоразумного совета. Но прежде его опасность оставалась несколько бесполезной. Теперь она могла получить форму закона.
А законная форма, как известно, делает многие безрассудства значительно долговечнее.
Из письма сира Отто Хайтауэра лорду Ормунду Хайтауэру
«Смерть леди Реи устранила обстоятельство, которое до сих пор позволяло двору не принимать некоторые слухи всерьез. Если Его Величество не примет решения о браке принцессы в ближайшее время, это решение примут за него другие — не указом, но привычкой, взглядами и теми разговорами, которые со временем становятся сильнее королевской воли.»
В этом письме Отто, как часто бывало, проявляет редкую проницательность и не менее редкое умение считать собственный страх государственным интересом.
Но было бы несправедливо отрицать: основание для тревоги у него имелось.
Рейнира уже не была ребенком, которому можно было велеть улыбнуться очередному лорду. Деймон уже не был женатым человеком, чьи жесты можно было списать на дурной вкус, старую семейную близость или обычную принцеву склонность раздражать всех одновременно. Король Визерис уже не мог полагаться на время. Время, как это нередко случается, успело перейти на сторону тех, кто меньше всего собирался ждать.
Поиски жениха продолжились.
Именно это обстоятельство особенно хорошо показывает характер Визериса. Король не был слепым. Позднейшие хронисты, желая сделать последующие события понятнее, слишком охотно изображали его человеком, не замечавшим очевидного. Это удобно, но едва ли справедливо.
Визерис многое замечал.
Он просто слишком часто надеялся, что замеченное можно пережить без резких решений.
Он любил дочь. Он любил брата. И, по-видимому, до последнего хотел верить, что мир сам найдет форму, в которой все они смогут остаться счастливыми, а государство — спокойным. Подобная надежда делает честь человеку. Государю она иногда обходится дорого.
***
Из сохранившихся заметок Малого совета видно, что имена возможных супругов Рейниры обсуждались все настойчивее. Одни предлагали союз с Веларионами, справедливо указывая на древность их валирийской крови и морскую силу дома. Другие говорили о Баратеонах, Старках, Ланнистерах и даже о некоторых южных домах, чья преданность Железному трону могла быть укреплена подобным браком. Каждый советник, разумеется, говорил о благе королевства. Любопытно, как часто благо королевства совпадает с интересами тех, кто его объясняет. Рейнира, если доверять поздним письмам, слушала эти обсуждения с тем спокойствием, которое неопытные люди принимают за согласие. Опытные, надо полагать, тревожились сильнее. Молчание наследницы становилось все более твердым. Из записей великого мейстера Меллоса «Ее Высочество выслушала доводы совета относительно возможных брачных союзов без возражений. Однако на прямой вопрос Его Величества ответила, что не желает выбирать мужа так, словно выбирает нового мастера над кораблями. После этих слов в зале некоторое время сохранялось молчание.» Меллос, как обычно, не передает интонаций. Жаль. Иногда именно интонация объясняет событие лучше, чем само событие. Но даже сухая запись позволяет понять главное: Рейнира уже не просто уклонялась от решения. Она начинала оспаривать сам язык, на котором с ней говорили. Для совета брак был инструментом. Для Рейниры — судьбой. Для Визериса — неизбежной обязанностью отца и короля. Для Деймона — клеткой, которую другие люди с удивительным усердием пытались назвать благоразумием. О том, как сам Деймон вел себя в эти недели, источники расходятся. Придворные хроники, настроенные к нему враждебно, утверждают, будто он намеренно держался рядом с Рейнирой, стремясь сорвать переговоры о ее браке. Более благожелательные воспоминания говорят, что он лишь не покидал двора, поскольку после возвращения со Ступеней король желал видеть брата при себе. Обе версии могут быть правдой. Люди редко действуют по одной причине. Деймон мог искренне желать примирения с Визерисом и одновременно не собирался уступать Рейниру тем, кого считал недостойными. Он мог не строить плана и при этом разрушать чужие планы одним своим присутствием. Для подобного человека иногда достаточно просто войти в зал. Позднейшие рассказы особенно любят один эпизод, будто бы произошедший в королевской библиотеке. Согласно этим версиям, Рейнира застала Деймона за чтением старого валирийского трактата и спросила, следует ли ей выйти замуж за того, кого выберет совет. Деймон, не поднимая глаз от книги, якобы ответил, что совет хорош лишь тем, что его можно выслушать до конца и потом поступить иначе. Фраза красивая. Вероятно, именно поэтому она подозрительна. Однако сама суть спора подтверждается другими источниками: Рейнира действительно все чаще искала у Деймона не утешения, а подтверждения права на собственный выбор. И в этом заключалась опасность, которую Отто понимал куда лучше многих. Влюбленную наследницу можно выдать замуж. Наследницу, уверенную, что ее воля имеет политическое значение, заставить значительно труднее. Сохранились, однако, и другие рассказы о библиотеке — менее удобные для тех, кто предпочитал видеть в отношениях Рейниры и Деймона исключительно обмен мыслями о власти, крови и древней Валирии. Эти свидетельства не отменяют самой возможности разговора о браке и совете. Напротив, они делают ее вероятнее. Просто напоминают, что люди редко беседуют о судьбе государства в состоянии полной бестелесности, как бы того ни хотелось поздним хронистам с хорошими манерами. Особенно любопытна короткая запись септы Марис, которой в те годы было поручено наблюдать не только за благочестием принцессы, но и за частью ее чтения. Септа, как легко догадаться, не имела привычки видеть в валирийских трактатах достаточное оправдание для всякой близости. Из записок септы Марис «Нашла принцессу в королевской библиотеке с принцем Деймоном. На столе лежала раскрытая валирийская книга. Принцесса сидела, принц стоял за ее креслом и склонился слишком низко над страницей. Когда я вошла, его рука лежала поверх ее руки на строке. Он сказал, что объясняет трудное слово. Возможно. Слово, должно быть, было весьма трудным, потому что объяснение требовало почти касаться ее щекой. Принцесса убрала руку первой. Принц Деймон улыбнулся. Я распорядилась, чтобы впредь занятия в библиотеке проходили при открытой двери». Запись септы Марис ценна именно своей сухой раздраженностью. Она не утверждает, будто застала нечто бесчестное. Она даже оставляет Деймону его объяснение: трудное слово, старая книга, высокий валирийский. Но рядом с этим объяснением стоят рука на руке, склоненная голова и распоряжение об открытой двери. Поздние авторы любили представлять библиотечный эпизод как чистую сцену наставничества: Деймон, книга, вопрос Рейниры о совете и остроумный ответ о том, что совет можно выслушать и не послушаться. Возможно, нечто подобное действительно было сказано. Но если верить септе Марис, книга в тот день служила не только источником мудрости. Она была еще и удобным предметом, над которым двое могли склониться слишком близко, сохраняя вид людей, занятых образованием.***
Сир Отто пытался действовать через короля. Из письма сира Отто Хайтауэра королю Визерису «Ваше Величество всегда проявляли к принцессе редкую отеческую мягкость. Но наследница престола не может принадлежать только собственному сердцу. Ее брак есть дело короны, и промедление здесь уже порождает разговоры, которые вредят не только Ее Высочеству, но и достоинству Железного трона.» Ответ Визериса не сохранился. Возможно, его и не было. Король нередко предпочитал отвечать устно там, где письменный ответ мог позднее стать оружием в чужих руках. В этом он проявлял больше осторожности, чем иногда готовы признать его критики. Однако последующие события показывают, что доводы Отто не остались без внимания. Визерис вновь заговорил с дочерью о браке. О самом разговоре известно немного. Леди Джейн Аррен в письмах упоминает лишь, что после беседы с отцом Рейнира долго не выходила из своих покоев. Мейстер Меллос отмечает, что король в тот вечер отменил ужин с несколькими лордами и велел не тревожить его до утра. Подобные детали не дают нам слов. Но иногда молчание дверей говорит достаточно. Позднейшая семейная традиция утверждала, будто именно тогда Рейнира впервые произнесла, что не выйдет замуж за человека, который видит в ней только корону. Слова эти могли быть сказаны. Могли быть придуманы позднее. Но они вполне соответствуют перемене, заметной в документах. Наследница больше не спорила о конкретном женихе. Она спорила о праве быть не только предметом государственного расчета. И здесь вновь появляется Деймон. Не как похититель, каким его любили изображать враги. Не как безупречный возлюбленный, каким его позднее сделали песни. А как человек, чье присутствие давало Рейнире опасный пример. Деймон всю жизнь отказывался быть тем, чем его назначали другие. Младший брат. Ненужный наследник. Муж Реи Ройс. Король Ступеней. Беспокойный принц, которого следовало либо использовать, либо отослать подальше. Каждое из этих имен было правдой. Ни одно не вмещало его полностью. Рейнира, наблюдая за ним, могла усвоить не только язык Валирии. Она могла усвоить куда более тревожную мысль: назначенная роль не всегда является судьбой. Для дочери короля подобная мысль была неприятностью. Для наследницы престола — угрозой порядку. Для будущего Второго Валирийского Возрождения — одним из оснований. Некоторые источники утверждают, что в эти недели Деймон открыто просил у Визериса руки Рейниры. Другие помещают такую просьбу значительно позднее. Третьи вовсе отрицают ее, полагая, что принц был слишком горд, чтобы просить о том, что считал очевидным. Последняя версия, признаюсь, звучит очень похоже на Деймона, но похожесть — плохое доказательство. Достоверно лишь то, что вопрос о браке Рейниры и Деймона перестал быть немыслимым. А это само по себе уже было переменой. В одном из протоколов Малого совета этого времени сохранилась короткая запись, на первый взгляд почти незначительная. Из протокола заседания Малого совета «Обсуждался вопрос о возможных последствиях брачного союза между принцессой Рейнирой и принцем Деймоном. Сир Отто Хайтауэр выразил решительное несогласие. Лорд Корлис Веларион заметил, что кровь дракона редко становится слабее от соединения с кровью дракона. Его Величество отложил дальнейшее обсуждение.» Вот так государственные бумаги умеют прятать бурю. Один выразил решительное несогласие. Другой произнес фразу, которая наверняка была куда резче в зале, чем на пергаменте. Король отложил обсуждение. Писец, вероятно, был доволен аккуратностью записи. Историк же спустя десятилетия вынужден смотреть на эти строки и понимать: именно здесь то, что прежде было слухом, впервые вошло в государственную речь. Отто возражал по понятным причинам. Брак Рейниры и Деймона укреплял бы валирийскую линию дома Таргариенов, но одновременно давал принцу положение, которого многие боялись. Он становился не просто братом короля и дядей наследницы. Он становился бы супругом будущей королевы. Иными словами, человеком, чье влияние уже нельзя было бы списать на семейную близость. Корлис, со своей стороны, видел в этом союзе не угрозу, а силу. Для Веларионов, гордившихся собственной валирийской кровью, подобный брак был естественнее, чем для домов, привыкших смотреть на Таргариенов как на драконов, которых следует уважать, пока они держатся в разумных пределах. Разумные пределы, как нетрудно догадаться, каждый дом определял по-своему. Визерис медлил. Это слово слишком часто используют как обвинение, но в данном случае оно, возможно, ближе к состраданию. Король понимал, что любое решение причинит боль. Отказав Деймону, он мог потерять брата и ожесточить дочь. Согласившись, он рисковал дать двору именно то, чего тот боялся: союз двух самых ярких и наименее удобных драконов своего поколения. В подобных обстоятельствах медлительность кажется слабостью лишь тем, кому не приходится выбирать. Но история редко терпелива к людям, которым трудно причинять боль. И пока Визерис откладывал решение, Рейнира принимала свое. Об этом свидетельствует не один великий документ, а несколько малых. Сокращение ответов женихам. Отказ от очередного пира. Все более частые разговоры с Деймоном на высоком валирийском. Запись о том, что наследница вернула присланный ей брачный дар без объяснений, приложив лишь благодарность за «оказанное внимание». Благодарность, если кто-либо сомневается, бывает чрезвычайно холодным оружием. Наконец сохранилось письмо, которое, по-видимому, было написано Рейнирой отцу, но так и не отправлено. Оно найдено среди позднейших бумаг Драконьего Камня, без печати и адреса. Подлинность его оспаривалась, однако почерк, язык и обстоятельства позволяют считать его по меньшей мере близким к оригиналу. Из неотправленного письма принцессы Рейниры королю Визерису «Ты учил меня, что однажды я должна буду править не как украшение дома Таргариенов, а как его наследница. Если это правда, позволь мне хотя бы в одном деле быть наследницей, а не вещью, которую передают туда, где она полезнее.» Письмо это трудно читать спокойно. Не потому, что в нем много чувства. Как раз напротив: оно сдержанно, почти холодно. Но за этим холодом слышится усталость человека, которого слишком долго убеждали в собственном праве, а затем потребовали не пользоваться им там, где право касалось его жизни. Рейнира не отрицала долг. Она требовала, чтобы ее собственная воля тоже была признана частью этого долга. Так вопрос о браке перестал быть только семейным. Он стал первым настоящим спором о том, какой наследницей будет Рейнира: послушной дочерью, принимающей решение совета ради спокойствия двора, или женщиной, готовой напомнить тем же советникам, что наследница престола не перестает быть человеком лишь потому, что ее имя внесено в родословную. Позднейшие поклонники королевы любили изображать ее ответ очевидным с самого начала. Это неправда. Документы показывают сомнения, раздражение, усталость и, местами, почти девичью обиду. Все это не умаляет ее. Напротив. Решение имеет цену только тогда, когда человек понимает, что теряет. Рейнира понимала. Деймон, полагаю, тоже. И потому было бы ошибкой считать их союз простой победой любви над расчетом. Любовь там была. Расчет — тоже. Было упрямство, была гордость, была память о Валирии, была обида на тех, кто считал их чувства неудобной помехой, и была опасная уверенность обоих, что мир можно заставить признать их волю, если действовать достаточно решительно. В этой уверенности уже видны будущие величие и беда. Пока же двор ждал решения короля. А Рейнира, судя по всему, уже перестала ждать разрешения на то, чтобы иметь собственную судьбу.
