Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

«Драконы никогда не выбирают тех, кого им назначают люди.»

— из «Книги драконьих хранителей»

После первого полета Визерры прежнее недоверие к поискам потомков Валирии уже не могло оставаться прежним. Один человек может солгать. Старая печать может оказаться поддельной. Семейное предание может быть выдумано бабкой, желавшей внушить внукам, что бедность их рода объясняется не дурным счетом, а великим падением мира. Но дракон — особенно молодой, живой и совершенно не склонный уважать человеческую ложь — был свидетелем иного рода. Пламенная Мечта признала Визерру. Для сторонников Рейниры и Деймона это стало подтверждением. Для их противников — неприятным прецедентом. Для простого народа — чудом, достаточно ясным, чтобы рассказывать о нем на рынках без всяких родословных книг. Почти никто после этого уже не решался утверждать, будто кровь Старой Валирии окончательно исчезла за пределами признанных ветвей дома Таргариенов. Именно тогда, если доверять наиболее ранним источникам, принц Деймон предложил представить Визерру королю Визерису. Решение это имело значение не только семейное. Даже не столько семейное. Визерису можно было отправить письмо. Можно было послать отчет хранителей. Можно было приложить свидетельства мейстера, подписи управляющих, записи о первом полете и все то, что обычно прилагают люди, заранее понимающие: им не поверят. Деймон выбрал иной способ. В письме можно усомниться. Сомневаться в драконе, пролетающим над городом, значительно труднее. Из журнала дворцовой стражи Красного Замка «…в девятом часу над городом появились Караксес, Сиракс и молодая драконица Пламенная Мечта. Народ выходил на улицы; многие падали на колени, принимая увиденное за знамение». Стражник, оставивший эту запись, не стал объяснять, что именно знаменовало появление трех драконов. Это разумно. Стражникам вообще лучше записывать, что они видели, а не что, по их мнению, надлежит об этом думать. Зато мы можем позволить себе осторожный вывод. Для Королевской Гавани это было первое явление новой драконьей всадницы. Не слух, не рассказ, не письмо с Драконьего Камня. Три дракона прошли над городом, и один из них нес человека, чье имя еще недавно ничего не значило для двора. Народ увидел раньше, чем Совет успел решить, как это следует понимать. Такое при дворе любят редко. Король встретил прибывших во внутреннем дворе Красного Замка. Несколько независимых свидетельств отмечают одну и ту же подробность: Визерис почти сразу обратил внимание не на саму Визерру, а на Пламенную Мечту. Драконица держалась спокойно. Не проявляла ни страха перед большим скоплением людей, ни того беспокойства, которого многие ожидали от молодого дракона в столице. Она позволила хранителям подойти достаточно близко, не рванулась к стенам, не оскалилась на гвардейцев и, если верить позднейшему рассказу одного из очевидцев, даже улеглась во дворе с таким видом, будто сочла Красный Замок местом недостаточно удобным, но терпимым. Последнее, возможно, украшение. Хотя, признаюсь, мне хотелось бы в него верить. Визерис был человеком, который любил древности, модели, реликвии, рассказы о прошлом и все то, что позволяло держать погибшую Валирию в руках, не подвергаясь ее пеплу. Он был последним человеком, оседлавшим Балериона Черного Ужаса. Это обстоятельство позднейшие авторы повторяли так часто, что почти стерли из него человеческий смысл. А смысл был прост: король однажды коснулся величайшего дракона эпохи Завоевания — и прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как новый дракон выбирает себе всадницу вне привычного круга. Можно лишь гадать, какие мысли возникли у него тогда. Историк, увы, не имеет доступа к молчанию мертвых королей. Но последствия встречи прослеживаются в документах довольно ясно. Именно после прибытия Визерры при дворе начинают все чаще встречаться упоминания о разговорах государя с новой всадницей. Из записной книги королевского писца Гарольда «Его Величество неоднократно желал беседовать с женщиной, прибывшей с Драконьего Камня. Говорили они преимущественно о драконах и прежних временах. Государственные дела почти не упоминались». Последняя строка кажется особенно примечательной. «Государственные дела почти не упоминались». Гарольд, по-видимому, счел это важным уточнением. И был прав, хотя, возможно, не до конца понимал почему. Визерис не расспрашивал Визерру о партиях, родословных, правах Рейниры или возможных политических последствиях появления новой всадницы. Он говорил с ней о драконах и прежних временах. Иными словами — о том, что в нем самом долго оставалось не делом государя, а частью человека. Позднейшие сочинители любили представлять Визерру внезапным очарованием стареющего короля. Подобное толкование слишком просто и, как почти все простые толкования, слишком удобно. Документы раннего времени не позволяют говорить о том, что государь сразу увидел в ней будущую супругу. Это было бы грубым забеганием вперед. Скорее, она стала для него живым доказательством того, что Валирия еще не исчерпала своих чудес. А Визерис, при всей своей мягкости, слабостях, привычке откладывать болезненные решения и склонности прятаться от будущего в моделях прошлого, оставался Таргариеном. Последним всадником Балериона. Человеком, который слишком хорошо понимал, что драконы уходят из мира не только тогда, когда умирают сами, но и тогда, когда люди перестают верить, что они способны вернуться. Из письма короля Визериса великому мейстеру Меллосу «Странно осознавать, что драконы вновь начинают удивлять нас после стольких лет. Мы привыкли считать их последним наследием Валирии. Быть может, ошибкой было думать, что наследие способно существовать без людей, которые готовы его хранить». Это письмо часто цитировали позднее, иногда слишком охотно. Но оно действительно важно. В нем Визерис говорит уже не как человек, которому сообщили о необычном происшествии на Драконьем Камне. Он говорит как государь, впервые начинающий понимать, что наследие не является вещью, которую можно положить в зал, подписать табличкой и показывать гостям. Наследие требует людей. А люди, к большому неудобству королей и мейстеров, не всегда появляются там, где их ждут родословные. С этого времени, как свидетельствуют несколько придворных записок, Визерис чаще посещал зал со своей моделью Валирии. Он подолгу беседовал с мейстерами, велел приносить старые книги, расспрашивал о драконьих кладках и, что особенно любопытно, начал проявлять интерес к тем вопросам, которые раньше оставлял на усмотрение советников или дочери. Не следует преувеличивать. Визерис не превратился внезапно в другого человека. История не настолько услужлива. Он по-прежнему оставался мягким, утомляемым, склонным к примирению там, где иной король выбрал бы удар. Но после отставки Отто, свадьбы Рейниры и появления Визерры при дворе его внимание к валирийскому делу становится заметнее. Возможно, он просто наконец увидел, что мечта дочери и брата — не детское безумие и не опасная прихоть Деймона. Возможно, ему самому захотелось снова стать частью этой мечты. Об этом мы можем только догадываться. Архивы, как обычно, оставляют нам достаточно света, чтобы увидеть контур, и недостаточно, чтобы перестать спорить. Тем временем королева Алисента все чаще проводила время в обществе своих детей. Эта фраза, на первый взгляд, не содержит ничего тревожного. Мать проводит время с детьми. Что может быть естественнее? Но источники ценны не только тем, что в них появляется. Иногда важнее то, что постепенно исчезает. Из придворных дневников этих месяцев почти пропадают упоминания о совместных прогулках Визериса и Алисенты, общих вечерних беседах, долгих ужинах в малом кругу. Раньше такие записи встречались регулярно. Теперь их становится меньше, затем почти нет. Сохранившиеся документы не позволяют говорить о громкой ссоре между супругами. Напротив, все говорит о неизменной взаимной учтивости. Но учтивость, читатель, не всегда является признаком близости. Иногда она остается последней приличной одеждой, в которой люди могут стоять друг перед другом, уже не зная, о чем говорить. Из воспоминаний леди Мерион, фрейлины королевы Алисенты «После отъезда лорда Отто Ее Величество стала заметно сдержаннее. Она не говорила дурного о принцессе Рейнире, но всякий раз, когда упоминали Драконий Камень, королева долго смотрела в окно. Придворные дамы, разумеется, делали из этого больше выводов, чем следовало». Леди Мерион вновь оказывается полезнее многих уверенных хронистов. Она не обвиняет Алисенту. Не приписывает ей заговоров. Не делает из молчания королевы политического знамени. Она лишь замечает сдержанность, взгляд в окно и слишком живое воображение придворных дам. Именно так при дворах чаще всего рождается отчуждение. Не с крика. Не с клятвы. Не с тайной встречи в подвале. С недосказанного слова, с неверно понятого взгляда, с чужого желания придать смысл тому, что, быть может, было всего лишь усталостью. В столице продолжали говорить. Теперь предметом разговоров становились уже не только права Рейниры на престол, ее брак с Деймоном или отставка сира Отто. Все чаще обсуждали людей, прибывавших на Драконий Камень. Одни утверждали, что наследница собирает потомков Валирии. Другие говорили о создании нового круга драконьих всадников. Третьи опасались, что подобные начинания однажды поставят под угрозу права принца Эйгона. Последнее опасение особенно показательно. Драконы всегда были силой дома Таргариенов. Но сила, которой владеет только правящий дом, укрепляет порядок. Сила, доступ к которой вдруг оказывается шире привычного, начинает этот порядок беспокоить. Визерра не заявляла прав на престол. Пламенная Мечта не произносила речей в пользу Рейниры. И все же само их существование меняло разговор. Если дракон мог избрать женщину неясного происхождения, значит, древняя кровь действительно могла быть рассеяна шире, чем признавали родословные. Если таких людей можно было найти, значит, Драконий Камень однажды мог собрать вокруг Рейниры не только лордов, связанных клятвами, но и всадников, связанных огнем. Неудивительно, что в Королевской Гавани эта мысль нравилась далеко не всем. Из письма сира Гарольда Эшфорда своему брату «Говорят, на Драконьем Камне теперь принимают всякого, кто назовет себя сыном Валирии. Я не знаю, что хуже: если среди них окажутся лжецы, или если среди них окажутся люди, говорящие правду». Письмо это любопытно именно своей честностью. Сир Гарольд боялся не только самозванцев. Он боялся настоящих. Для великих домов поддельный потомок Валирии был неприятностью, но понятной неприятностью. Его можно разоблачить, высмеять, выслать, в крайнем случае казнить за мошенничество, если день выдался особенно суровым. Настоящий потомок Валирии был вопросом куда сложнее. Его нельзя было просто стереть из мира, не признав тем самым, что его существование имеет значение. Король Визерис, насколько можно судить, подобных опасений не разделял. Напротив, каждое новое донесение с Драконьего Камня вызывало у него живой интерес. Сведения же приходили с острова постоянно. Рейнира почти не участвовала в придворных спорах. Это молчание не следует принимать за бездействие. Напротив, документы Драконьего Камня показывают, что в эти месяцы она была занята больше прежнего. На остров продолжали прибывать люди валирийского происхождения. Драконьи хранители сообщали о новых кладках. Советы с лордом Корлисом Веларионом становились длиннее и предметнее. Обсуждались морские пути, торговые предприятия, возможные будущие экспедиции и способы получить сведения из Вольных городов, не привлекая лишнего внимания. Последнее, как показывает дальнейшая история, удавалось плохо. Великие замыслы редко умеют оставаться тихими, особенно если в них участвуют драконы. Из книги распоряжений Драконьего Камня «…принять к сведению донесения из Лиса и Волантиса; продолжить сбор сведений о семьях валирийского происхождения; поручить лорду Корлису Велариону представить мнение о морских путях восточнее Ступеней; хранителям драконов вести отдельную запись о поведении Пламенной Мечты». Здесь будущая мечта впервые начинает приобретать вполне земные очертания. Не как песня. Не как пророческое видение. Как распоряжение. Лис. Волантис. Семьи валирийского происхождения. Морские пути восточнее Ступеней. Отдельная запись о поведении дракона. Слова еще не произносят «экспедиция к руинам Валирии». Но они уже идут в ту сторону. Медленно, осторожно, под видом сборов сведений и морских консультаций. История редко сразу называет собственную цель. Сначала она просит карту. Позднейшие сочинители нередко пытались представить Визерру причиной охлаждения между королем и Алисентой. Я не разделяю этого мнения. Люди редко становятся причиной перемен, к которым другие шли уже долгие годы. Чаще они появляются в тот момент, когда эти перемены становятся наконец видны окружающим. Брак Визериса и Алисенты к тому времени уже нес на себе слишком много: отставку Отто, права Рейниры, тревоги за детей, усталость короля, молчаливую обиду королевы и разные представления о том, каким должен быть дом Таргариенов. Визерра не создала этого. Она лишь вошла в зал, где все это уже находилось. И все же ее появление ускорило движение событий. Не потому, что она стремилась к влиянию. Ранние документы, напротив, описывают ее как женщину сдержанную, осторожную и плохо приспособленную к тому, чтобы наслаждаться вниманием двора. Но драконья всадница неясного происхождения, спокойно стоящая рядом с Пламенной Мечтой во дворе Красного Замка, сама по себе была вызовом привычному порядку. Даже если не произносила ни слова. В этом и заключалось ее значение для раннего Возрождения. Визерра не принесла с собой плана. План уже рождался на Драконьем Камне. Она принесла доказательство, что мир шире тех родословных, которые люди привыкли считать окончательными. А король Визерис, увидев это доказательство собственными глазами, впервые за долгие годы начал не только хранить память о Валирии, но и спрашивать, что с этой памятью еще можно сделать. Ни Рейнира, ни Деймон, ни Визерра еще не могли знать, к чему приведут эти первые шаги. Но документы позволяют утверждать: именно в это время мечта впервые перестала быть только мечтой. Она стала вопросом маршрутов, людей, драконов и решений, которые вскоре приведут троих всадников туда, куда разумные люди не летали уже почти два столетия. К пеплу Валирии.