Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

«Дракон рождается дважды: впервые — из яйца, вторично — в сердце того, кто осмелится последовать за ним.»

— из позднего собрания валирийских изречений, хранившегося в библиотеке Драконьего Камня.

Позднейшие историки нередко писали, будто после свадьбы принца Деймона и принцессы Рейниры при дворе наконец воцарилось спокойствие. Подобные выводы обычно делают люди, слишком доверяющие громким событиям и слишком редко заглядывающие в государственные книги. В действительности никакого внезапного мира не наступило. Просто жизнь Королевской Гавани и жизнь Драконьего Камня начали течь в разных направлениях. В столице еще обсуждали недавний скандал, отставку сира Отто, свадебную клятву Деймона и то, какое выражение лица королева Алисента сохраняла во время пира. На Драконьем Камне же постепенно перестали говорить о прошлом. Там начали заниматься будущим. Перемена эта не была объявлена указом. Не сопровождалась трубами. Не была вырезана на камне. Как это часто случается с подлинными переменами, она впервые появилась в короткой служебной записи, которую сам писец, вероятно, не счел особенно важной. Из журнала управляющего Драконьим Камнем «По распоряжению Ее Высочества совет острова отныне собирается ежедневно после первого утреннего колокола». Читатель, быть может, не сразу поймет, почему эта строка заслуживает внимания. Совет собирался. Колокол звонил. Управители приходили. Капитаны ждали в приемной. Сборщики податей приносили книги. Кастеляны докладывали о складах, ремонтах, гарнизоне и всех тех делах, которые кажутся мелкими ровно до того дня, когда перестают быть сделаны. Но именно здесь Рейнира впервые начинает жить не как обещанная королева, а как человек, каждый день принимающий решения. Наследницей она была давно. Править она училась теперь. Каждое утро после первого колокола она принимала управителей портов, капитанов, сборщиков пошлин, кастелянов и мейстеров. Обсуждала запасы зерна, состояние пристаней, жалобы рыбаков, торговые сборы, содержание драконьих пещер и оплату переписчиков. Иногда рядом с ней находился Деймон. Иногда — лорд Корлис, если дела касались моря. Иногда она принимала совет одна. Эта последняя подробность кажется мне важной. Позднейшие авторы, особенно любившие принца Деймона, нередко изображали раннее управление Драконьим Камнем так, будто вся энергия исходила от него, а Рейнира лишь давала его воле законную форму. Другие, напротив, стремились убрать Деймона из всякого разумного дела, оставив ему только меч, дракона и дурной нрав. Обе картины удобны. И обе, как обычно, неполны. Деймон умел принуждать обстоятельства двигаться. Рейнира умела превращать движение в порядок. Для первых лет Возрождения требовалось и то и другое. Драконье пламя без счетной книги сжигает больше, чем строит. Счетная книга без драконьего пламени слишком часто остается просьбой, которую никто не боится проигнорировать. На Драконьем Камне эти две силы впервые начали действовать рядом. При этом было бы неверно воображать первые месяцы их брака временем строгой государственной сосредоточенности. Здесь, читатель, мне следует сделать оговорку. Я не принадлежу к числу авторов, которые считают своим долгом заглядывать в супружеские покои государей чаще, чем туда заглядывали их собственные слуги. История и без того достаточно бесстыдна; не всякую помощь историка она заслуживает. Однако в данном случае молчание было бы не осторожностью, а искажением. Слишком многие свидетельства, независимые друг от друга, говорят об одном: после свадьбы Деймон и Рейнира не сразу стали той слаженной парой правителей, какой их позднее любили изображать. Их близость была сильной, нетерпеливой и, по-видимому, временами мешала даже тем государственным привычкам, которые сама Рейнира пыталась установить. Из журнала личного секретаря Рейниры Эдмара «Совет острова, назначенный после первого утреннего колокола, начался с опозданием. Ее Высочество прибыла после второго колокола, принц Деймон — несколько позже. Причина задержки не объявлена. Велено впредь не переносить утренние доклады без прямого распоряжения Ее Высочества». Запись эта могла бы показаться пустой канцелярской мелочью, если бы оставалась единственной. Но она не единственная. В течение первых трех лун после свадьбы подобные задержки повторяются в журналах Драконьего Камня несколько раз. Формулировки различны: «Ее Высочество занята», «совет отложен до второго колокола», «принц Деймон не явился к началу доклада», «управляющие ожидали в малой зале». Писцы, надо признать, проявили похвальное благоразумие и ни разу не уточнили, чем именно были заняты новобрачные. Архивы не всегда обязаны быть полезны нашему любопытству. Куда менее сдержанной оказалась память людей. Из поздних воспоминаний леди Джейн Дарри «Иногда утром она выходила из покоев сердитая, с небрежной прической и тем выражением лица, какое бывает у женщины, уже успевшей проиграть один спор до начала дня. Принц появлялся следом и выглядел слишком довольным человеком для того, кто только что опоздал к управителям гавани». Леди Джейн, как обычно, сообщает больше, чем намерена. Она не описывает ничего неприличного. Не приводит подробностей, которые могли бы удовлетворить любителей чужих дверей. Но именно поэтому ее запись заслуживает доверия. Перед нами не легендарные супруги, сразу после свадьбы превратившиеся в единое государственное тело. Перед нами двое молодых людей, наконец получивших законное право на близость, которую прежде приходилось прятать за языком, турнирами, полетами и слишком долгими жестами. Было бы странно ожидать от них немедленной умеренности. Деймон никогда не славился этим качеством. Рейнира, как показывают последующие годы, тоже не всегда считала меру достоинством там, где речь шла о том, чего она желала. И все же именно здесь видна важная черта их брака. Рейнира могла опоздать. Могла сердиться. Могла позволить Деймону нарушить порядок, который сама же установила накануне. Но затем она все равно приходила в залу совета, открывала книги, слушала доклады и требовала назвать отдельные жалобы купцов, а не только итоговые суммы. Деймон мог смеяться над утренними колоколами, раздражать секретарей и являться к управителям гавани с видом человека, перед которым мир сам виноват в том, что начался слишком рано. Но он являлся. Садился рядом. Слушал достаточно долго, чтобы заметить слабое место в докладе, и обычно говорил о нем так, что докладчик еще несколько дней вспоминал материнское тепло с новой нежностью. Так что первые месяцы брака не были спокойными. Они были живыми. А живое, как известно всякому архивисту, чаще всего оставляет после себя не стройную легенду, а несколько опоздавших советов, раздраженную придворную даму и запись секретаря, который благоразумно не стал уточнять причину задержки.

***

Из записей мейстера Геррадиса «Ее Высочество пожелала видеть не только итоговые суммы доходов гавани, но и отдельные жалобы купцов, задержанных из-за ремонта восточного причала. Управляющий счел это излишним. Принцесса ответила, что человек, не желающий читать жалобы, не должен править людьми, которые их пишут». Запись Геррадиса ценна не тем, что показывает Рейниру особенно милосердной. Это было бы слишком просто. Она показывает другое: наследница постепенно понимала власть как труд, а не как украшение происхождения. Подобное понимание не делает правителя добрым. Оно лишь мешает ему быть совсем слепым. В эти же месяцы на Драконьем Камне стало заметно увеличиваться число людей, которых позднейшие документы будут называть потомками Валирии. Термин этот следует употреблять осторожно. В устах современников он означал слишком многое и слишком мало одновременно. Кто-то действительно мог происходить от забытых валирийских семей, осевших в Вольных городах после Рока. Кто-то был потомком старых слуг Таргариенов. Кто-то — бастардом, чье происхождение передавалось в семье шепотом и никогда не попадало в родословные. Кто-то лишь хранил предание о «драконьей крови», столь удобное, что оно иногда появлялось в семье как раз тогда, когда поблизости открывалась возможность получить выгоду. Историк не вправе отвергать все подобные рассказы. Но и верить им всем — значит добровольно сдать разум в аренду первому красноречивому самозванцу. На Драконий Камень прибывали люди с Лиса, Волантиса, Пентоса, Дрифтмарка, берегов Узкого моря и из самой Королевской Гавани. Одни привозили старые письма, родовые кольца, поврежденные печати и семейные предания. Другие — только собственную уверенность. Третьи, что особенно раздражало управляющих, привозили голодных детей, пустые кошельки и надежду, что драконы окажутся менее требовательны, чем счетоводы. Надежда, как показывает опыт, плохо кормит людей. Поэтому очень скоро поиски потомков Валирии стали не только делом памяти, но и делом порядка. Нужно было записывать имена. Проверять происхождение. Размещать прибывших. Отсеивать тех, кто уже успел трижды назвать себя то бастардом Таргариенов, то потомком старых лисенийских владык, то наследником неизвестной ветви, чудом избежавшей Рока и всех последующих писцов. Последнее, признаюсь, было бы большим подвигом. Из книги приема прибывших на Драконий Камень «За две луны записано сорок семь человек, заявивших о валирийском происхождении. Из них восемь представили письма или знаки, требующие проверки; двенадцать направлены на временные работы при гавани; семеро удалены с острова за ложные показания; прочие ожидают решения». Вот так обычно выглядит начало великой идеи. Не знамена. Не пророчество. Сорок семь человек, из которых семеро уже успели солгать достаточно неуклюже, чтобы быть высланными. Деймон, если доверять позднейшим воспоминаниям, переносил самозванцев плохо. Это не вызывает удивления. Человек, для которого Валирия была почти священной утратой, едва ли мог спокойно слушать тех, кто превращал эту утрату в способ получить кров и пищу на несколько недель. Рейнира же, судя по распоряжениям, действовала осторожнее. Она не велела закрыть путь всем сомнительным людям. Напротив, при ней появляется порядок предварительной проверки, временного содержания и наблюдения за поведением драконов в присутствии тех, чье происхождение не удавалось подтвердить бумагами. Это решение позднее будут много раз обсуждать. Одни считали его мудрым. Другие — опасным. Мне представляется, что оно было неизбежным. Дом Таргариенов мог сколько угодно говорить о чистоте крови, но сама история его крови давно уже не умещалась в родословцах. Драконьи семена были не ошибкой писцов и не досадным слухом, который можно было закрыть печатью. Они существовали. Иногда бедные, иногда незаконнорожденные, иногда слишком далекие от главной линии дома, чтобы получить место в зале, но достаточно близкие к огню, чтобы дракон мог отозваться на их присутствие. Рейнира, вероятно, понимала: отказ признать эту возможность не сделает ее менее настоящей. Он лишь оставит ее без правил. Так возник порядок, к которому позднее будут возвращаться всякий раз, когда кровь оказывалась очевиднее документов. В одни годы он позволял не потерять людей, способных стать всадниками. В другие — открывал дверь тем, кого при более строгом порядке никогда не подпустили бы к драконьим логовам. Последствия этого решения оказались куда менее прямыми, чем могли думать его сторонники и противники. Иногда государь создает закон, чтобы решить одну задачу, а затем обнаруживает, что закон пережил и задачу, и обстоятельства, ради которых был написан. Читатель, быть может, заметит, что это звучит как начало опасной теории. И будет прав. Позднейшие события покажут, сколь много надежд и ошибок родилось из убеждения, будто дракон способен распознать то, чего не распознает человек. Но в ранние годы у Рейниры и Деймона почти не было другого способа. Из наставления старшего драконьего хранителя Харвина младшим хранителям «Не считать происхождение доказанным по одному слову человека. Не считать происхождение ложным по одному отсутствию письма. Следить за драконом. Следить за человеком. Записывать все. Не вмешиваться без приказа». Мне довелось видеть позднюю копию этого наставления. Почерк неровен, местами слова исправлены другой рукой. Однако смысл ясен: хранителям велели не судить быстро. Для людей, работающих с драконами, это было не только разумно, но и, вероятно, необходимо для выживания. Так начались первые испытания. Слово это, впрочем, может ввести читателя в заблуждение. Не следует представлять себе торжественные сцены, где кандидаты один за другим подходят к драконам под пристальными взглядами двора. Первые испытания были куда менее красивы и куда более тревожны. Людей держали на расстоянии. Хранители наблюдали за драконами. Записывали, кто вызывает беспокойство, кто — безразличие, кто — раздражение, а рядом с кем животные ведут себя иначе. Иногда человека просто уводили. Иногда разрешали подойти ближе. Иногда прекращали все немедленно, потому что дракон поднимал голову, и опытные хранители понимали: дальше любопытство может обойтись слишком дорого. О большинстве таких случаев мы почти ничего не знаем. В журналах встречаются лишь короткие отметки: «реакции не последовало», «допуск прекращен», «кандидат отведен», «дракон проявил беспокойство». Несколько человек, если верить поздним пересказам, получили ожоги. Один, возможно, погиб, хотя запись об этом повреждена настолько, что я не решусь говорить уверенно. Было бы странно, если бы все обошлось без крови. Люди слишком часто думают о драконах как о символах, пока не оказываются достаточно близко, чтобы почувствовать жар их дыхания. Большинство ожиданий не оправдалось. Среди прибывших действительно оказалось немало мечтателей, авантюристов и откровенных самозванцев. Некоторые были лишь бедняками, надеявшимися на чудо. Некоторые — лгунами. Некоторые, что особенно печально, верили собственной лжи сильнее, чем окружающие. Но встречались и другие. Люди, рядом с которыми драконы вели себя иначе. Именно к этому времени относится первое достоверное упоминание о молодой женщине по имени Визерра. О ее происхождении сохранилось удивительно мало сведений. Ни одна из известных родословных не позволяет уверенно связать ее с домом Таргариенов или Веларионов. При этом почти все ранние описания отмечают у нее черты, которые современники привыкли считать признаками валирийской крови: очень светлые волосы, необычные глаза и ту особую резкость лица, которую позднейшие художники, разумеется, изображали значительно увереннее, чем позволяют документы. Возможно, она действительно происходила от одной из забытых валирийских семей. Возможно — нет. Ее имя, разумеется, породило множество догадок. Поздние хронисты охотно выводили ее то из побочной линии старых драконьих владык, то из лисенийского дома, то из потомков беглецов, покинувших Валирию перед самым Роком. Все эти версии занимательны. Ни одна не доказана. Куда важнее другое. Визерра появилась на Драконьем Камне среди множества людей, чьи притязания требовали проверки, и поначалу едва ли привлекла бы особое внимание, если бы не Пламенная Мечта. Пламенная Мечта была молодой драконицей, не принадлежавшей тогда ни одному всаднику. В источниках ее описывают как огненно-золотую, с более темными перепонками крыльев и неспокойным нравом. Последнее, впрочем, драконьим хранителям случалось писать о многих молодых драконах; возможно, это было не столько описание характера, сколько способ заранее оправдать возможные ожоги. Тем не менее именно с ней связано событие, которое позднее назовут началом Драконьих Семян. Из журнала драконьих хранителей Драконьего Камня «Во время испытания Пламенная Мечта сама приблизилась к женщине, называвшей себя Визеррой. После непродолжительного наблюдения дракон позволил ей прикоснуться к своей морде, а затем неожиданно опустился на передние лапы. По общему согласию хранителей, испытание было продолжено. Женщина поднялась в седло. Полет продолжался недолго и завершился благополучно». Для хранителей эта запись стала очередным служебным отчетом. Для историка — одним из важнейших документов всей эпохи. Впервые за многие поколения дракон добровольно признал своим всадником человека, не принадлежавшего к признанной ветви дома Таргариенов. Не дочь короля. Не принца. Не леди из благородного дома Веларион или Селтигар, чья валирийская кровь не вызывала сомнений. Женщину, чье происхождение и сегодня остается неясным. Драконы не сверяются с человеческими родословными. Эта фраза, впервые приписанная одному из хранителей, позднее станет почти пословицей. Ею пользовались слишком часто и слишком неосторожно. Ею оправдывали смелые решения, рискованные испытания, поспешные допуски к драконам и, иногда, обычное нежелание признавать, что человек не знает достаточно. Но в день, когда Пламенная Мечта опустилась перед Визеррой, фраза еще не была лозунгом. Она была наблюдением. И наблюдение это оказалось опаснее многих теорий. Нетрудно понять, какое впечатление это произвело на Деймона. Вернее сказать, нетрудно понять лишь часть этого впечатления. Позднейшие почитатели принца охотно утверждали, будто появление Визерры стало для него долгожданным подтверждением: драконья кровь, рассеянная после Рока, не исчезла окончательно, и Валирия уцелела не только в прямой линии дома Таргариенов. Думаю, это правда. Но едва ли вся правда. Для Деймона подобное открытие должно было быть не только радостью. Оно задевало самую гордую часть его существа. Он привык думать о доме Таргариенов не просто как о наследниках Валирии, но как о последних законных хранителях ее огня. Визерра же своим существованием — и особенно тем, что произошло рядом с драконами, — напоминала: кровь древней родины могла сохраниться там, где родословцы не умели провести линию, где не было гербов, брачных договоров и красивых пергаментов. Иными словами, Валирия оказалась шире дома Таргариенов. Для мечтателя это было чудом. Для гордеца — оскорблением. Деймон был и тем и другим. Из записей мейстера Геррадиса «Принц Деймон после испытания долго говорил со старшими хранителями. Ее Высочество распорядилась не объявлять событие до получения полного отчета. На следующий день велено подготовить отдельную книгу для сведений о людях, допущенных к драконам». Здесь особенно заметна разница между супругами. Деймон увидел в случившемся не только подтверждение, но и вызов. Если драконья кровь могла отозваться вне ясных родословных дома Таргариенов, значит, Валирия уцелела шире, чем позволяла думать его гордость. Для него это было открытием, способным одновременно возвысить мечту и ранить самолюбие. Рейнира, судя по распоряжениям, прежде всего увидела опасность, требующую формы. Читатель может улыбнуться, но именно это различие позднее спасло больше жизней, чем многие красивые клятвы. Без дерзости Деймона подобное открытие могли бы поспешно закрыть, объявить случайностью или спрятать за удобным словом «сомнительно». Без осторожности Рейниры оно очень быстро превратилось бы в пепел, ожоги и беспорядок, который затем пришлось бы объяснять волей судьбы, дурной кровью или небрежностью младших хранителей. Так между восторгом, гордостью и страхом возникла книга. Не великая хартия. Не торжественный указ. Всего лишь порядок имен, проверок, наблюдений и отметок о поведении драконов. Но иногда именно такие скучные предметы удерживают людей от желания немедленно испытать чудо собственными руками. Визерра, насколько можно судить по обрывочным свидетельствам, пережила случившееся спокойнее, чем окружающие. Это, впрочем, может быть иллюзией источников. Люди, оказавшиеся в центре события, часто кажутся спокойными тем, кто смотрит на них со стороны, потому что страх внутри человека не всегда оставляет удобные следы для летописца. О ней самой известно мало. Слишком мало для женщины, чье имя позднее войдет в родословные, хроники и народную память. Ни одно раннее свидетельство не описывает ее как честолюбивую. Ни одно — как трусливую. Несколько источников говорят о сдержанности, внимательности и почти болезненной осторожности рядом с Пламенной Мечтой. Мне это кажется правдоподобным. Человек, которого дракон выбирает первым среди многих, едва ли сразу становится героем песни. Скорее он несколько дней пытается понять, почему еще жив. Из поздних воспоминаний драконьего хранителя Белона «Она не улыбалась после первого полета. Все ждали радости, но Визерра лишь стояла у стены и смотрела на Пламенную Мечту, словно боялась моргнуть и потерять ее. Когда кто-то сказал, что теперь она драконья всадница, она ответила, что пока только старается не разгневать дракона». Это свидетельство записано спустя много лет и потому требует осторожности. Но я склонен ему верить. В нем нет ни торжества, ни славы, ни того самодовольства, которое поздние рассказчики так охотно вкладывают в уста людей, неожиданно поднятых судьбой. Есть только испуг и разум. Для первого всадника из числа будущих Драконьих Семян это начало кажется мне куда более достоверным. Реакция Драконьего Камня была сдержанной. Реакция Королевской Гавани — значительно менее сдержанной. Когда в столицу дошла весть, что женщина неясного происхождения оседлала дракона, многие лорды восприняли это с тревогой. Их можно понять. До сих пор драконы, при всех браках, бастардах и сложностях крови, оставались знаком власти королевского дома и ближайших валирийских союзников. Теперь же выяснилось, что дверь, которую считали почти закрытой, может открыться перед человеком без признанной родословной. Для великих домов подобная мысль была неприятна. Для простого народа — чудесна. Слухи быстро вышли за пределы замка. На рынках говорили о новой всаднице. Рыбаки клялись, будто в день первого полета море было необычайно спокойным. Мальчишки бегали по улицам с плащами за спиной и кричали, что тоже летят. Так народная память превращает государственное событие в игру. Не следует смеяться над этим. Игра иногда сохраняет память лучше официальной хроники. Для многих простых людей Визерра оказалась ближе, чем Рейнира. Не по любви. Не по праву. А по самой возможности. Рейнира была дочерью короля, наследницей, Отрадой Королевства, женщиной, рожденной внутри сияющего и страшного дома Таргариенов. Визерра пришла из неизвестности. Ее родословная была неполной, ее право — сомнительным, ее имя до испытания почти ничего не значило. И все же дракон признал ее. Народ понял это быстро. С лордами дело обстояло сложнее. Для Деймона и Рейниры событие имело еще более глубокий смысл. Если Пламенная Мечта могла выбрать Визерру, значит, поиск потомков Валирии не был пустой прихотью. Значит, кровь древнего Фригольда действительно могла сохраняться там, где книги молчали. Значит, будущая сила драконьего дома не обязана была зависеть только от узкой линии королевской семьи. Это открывало путь. И одновременно ставило перед ними вопрос, куда более опасный, чем радость первого удачного испытания. Сколько еще таких людей существовало? И что случится, если их найдут? Позднейшие поколения знали ответ лучше, чем современники. Они будут говорить о Драконьих Семенах, о новых всадниках, о расширении драконьей силы, о надежде и о страхе перед людьми, способными взлететь выше того места, которое отвели им родословные. Но в тот день на Драконьем Камне еще не было великих формул. Была женщина по имени Визерра. Была Пламенная Мечта, опустившаяся перед ней на передние лапы. Были хранители, поспешно сверявшие записи. Был Деймон, увидевший в этом знак — и не только утешительный. Была Рейнира, велевшая завести отдельную книгу. И была первая искра, достаточно малая, чтобы ее можно было принять за случайность. Так обычно и начинается пожар.