Глава 2. Первые искры. Часть IV. К загадочным берегам
7 июля 2026 г., 22:50
«Мало найти утраченное наследие. Труднее всего сделать так, чтобы оно не погибло во второй раз.»
— из писем архимейстера Таррона.
Вернувшись из путешествия к берегам Старой Валирии, трое всадников почти не рассказывали о том, что им довелось увидеть. Подобное молчание отмечают сразу несколько независимых источников, и именно поэтому я склонен считать его достоверным. Люди, желающие возвеличить себя, обычно говорят охотно. Люди, вернувшиеся оттуда, где сами почувствовали себя слишком малыми, чаще молчат. Деймон прежде любил говорить о Валирии. Не всегда разумно, не всегда к месту, но с той горячностью, которая заставляла даже недоброжелателей слушать. Он знал имена старых родов, древние клятвы, легенды о Четырнадцати Огнях, истории о драконьих владыках, чьи пороки позднейшие потомки предпочитали называть величием. Для него Валирия долго была утраченной родиной, которую можно было удержать в словах. После возвращения он почти перестал о ней говорить. Вместо этого, по словам приближенных, часами сидел над картами Эссоса и старыми валирийскими свитками. Человек, прежде превращавший память в пламя, теперь пытался превратить ее в маршрут. Это не обязательно было признаком зрелости. Быть может, скорее признаком раны. Деймон плохо переносил бессилие. В этом сходятся даже те источники, которые в остальном готовы спорить о нем до хрипоты. Он мог терпеть врага, если врага можно было ударить. Мог терпеть опасность, если ее можно было встретить на драконе или с мечом в руке. Но Валирия не была врагом в обычном смысле. Ее нельзя было вызвать на поединок, запугать, обойти с фланга или заставить уважать имя Таргариенов. Она просто лежала мертвая. И это, по-видимому, оказалось для Деймона почти невыносимо. Из записей личного секретаря Эдмара «Принц Деймон потребовал принести все карты восточного побережья, какие только найдутся в библиотеке Драконьего Камня. Когда ему сказали, что часть списков повреждена сыростью, он велел сушить их немедленно. Мейстер Геррадис возразил, что поспешная сушка испортит пергамент окончательно. Принц ответил, что пергамент, который нельзя прочесть, уже испорчен. Ее Высочество позднее отменила приказ и распорядилась действовать осторожнее». Запись мелкая, но для понимания Деймона чрезвычайно полезная. Он хотел результата. Сейчас. Даже если ради этого можно было погубить то, что сам же стремился спасти. Рейнира действовала иначе, хотя и не менее беспокойно. Согласно хозяйственным книгам Драконьего Камня, именно в это время она неожиданно потребовала подробнейших отчетов о доходах острова, состоянии гаваней, запасах древесины, возможностях местных верфей и расходах на содержание людей, уже привлеченных к валирийским поискам. Это не было обычной любознательностью наследницы. Это была тревога, принявшая форму управления. Из хозяйственной книги Драконьего Камня «По повелению Ее Высочества вновь произведен расчет запасов дубового леса, пригодного для строительства судов, а также составлена смета расширения восточных причалов». Строка, казалось бы, далека от пепла Валирии. Но именно такие строки и показывают, что Рейнира поняла после путешествия. Речь шла не о том, чтобы однажды героически вернуться к руинам. Вернуться легко, если у тебя есть дракон и достаточно безрассудства. Труднее возвращаться снова и снова, привозя людей, дерево, зерно, железо, инструменты, воду, скот, лекарей, каменщиков, писцов, лопаты, канаты, парусину и все остальное, без чего мечта быстро превращается в кладбище людей с хорошими намерениями. Рейнира, как мне представляется, испугалась именно масштаба. И этот страх пошел ей на пользу. Страх вообще не всегда унижает правителя. Иногда он впервые заставляет его считать. О Визерре источники сообщают значительно меньше. Это само по себе показательно. Деймон оставил за собой карты и резкие распоряжения. Рейнира — письма, сметы и вопросы к управляющим. Визерра же, как часто бывает с людьми, внезапно поднятыми выше собственного прошлого, почти исчезает из политических документов и появляется там, где ее легче всего понять: рядом с драконом. Драконьи хранители несколько раз отмечают, что после возвращения она подолгу оставалась возле логова Пламенной Мечты, нередко проводя там целые часы в одиночестве. Из журнала драконьих хранителей Драконьего Камня «Всадница Визерра вновь пребывала у Пламенной Мечты после вечернего кормления. Драконица держалась спокойно. Разговоров с хранителями не было». Разговоров с хранителями не было. Эти пять слов, пожалуй, говорят больше, чем длинный рассказ о переживаниях, которого у нас нет. Визерра стала драконьей всадницей, была представлена королю, летала к руинам Валирии и вернулась оттуда другой. Но кто в эти дни мог говорить с ней как с человеком, а не как с доказательством, знамением, прецедентом или будущим орудием великой мечты? Рейнира была занята счетами. Деймон — картами. Визерра уходила к Пламенной Мечте. Каждый справлялся с Валирией по-своему. Никто, кажется, не справлялся хорошо.***
Прошло несколько месяцев. Король Визерис получил письмо от дочери. Оно оказалось необычайно кратким. Подлинник, как полагают, погиб во время позднейшего пожара в королевском архиве, однако текст воспроизводится в нескольких ранних списках, что позволяет считать его в целом достоверным. Из письма принцессы Рейниры королю Визерису «Отец. Мы увидели достаточно, чтобы понять: восстановление Валирии потребует не лет. Поколений. Если ты по-прежнему считаешь наш замысел достойным, позволь нам начать». Стоит обратить внимание, чего в письме нет. Рейнира не пишет о покорении Валирии. Не говорит о возвращении древней империи. Не обещает быстрых побед. Не требует немедленной славы для дома Таргариенов. Она просит позволения начать долгий труд. Подобная осторожность редко встречается у молодых правителей, особенно если рядом с ними стоит Деймон Таргариен, чье присутствие само по себе могло служить плохим примером терпения. И все же письмо нельзя считать образцом чистой мудрости. В нем есть и другое: почти опасная уверенность, что начатое ими дело вообще должно быть начато. Рейнира уже видела руины. Знала, что земля убивает. Понимала, что речь пойдет о поколениях, расходах и людях, которые, вероятно, умрут прежде, чем увидят первые надежные стены. И все же просила разрешения. Не отказаться. Не отложить. Начать. В этом была сила Рейниры. И, одновременно, ее слабость. Визерис не стал созывать Малый совет. Во всяком случае, ни один известный мне протокол такого заседания не сохранился. Это обстоятельство, на мой взгляд, важно не меньше самого решения. Король, долгие годы привыкший искать между чужими мнениями безопасную середину, в этот раз действовал один. Он подписал указ о выделении средств на снаряжение первой экспедиции к берегам Валирии. Из расходной книги королевской казны «По высочайшему повелению отпущены средства на закупку леса, парусины, инструментов, зерна, скота и иных припасов для заморского предприятия, находящегося под покровительством наследницы престола». Вот так мечта впервые получила цену. Не в песнях. В казне. Лес. Парусина. Инструменты. Зерно. Скот. Иные припасы. Читатель, быть может, уже устал от моего пристрастия к хозяйственным книгам. Увы, придется потерпеть. Рок Валирии уничтожил империю огнем. Второе Валирийское Возрождение началось с закупки парусины. Я понимаю, что это менее величественно. Зато верно. Решение Визериса часто изображали как благородную поддержку мечты дочери. Отчасти так оно и было. Но я бы не стал лишать его человеческой сложности. Визерис любил Рейниру. Любил Деймона, хотя с этим чувством ему явно приходилось труднее. Любил Валирию — не живую, страшную, серную и дымящуюся, какую увидели трое всадников, а ту, которую можно было выстроить в миниатюре, изучать при свечах и бережно хранить в зале. Дав деньги на экспедицию, он поддержал не только дочь. Он поддержал собственную мечту, которой сам уже не решался служить телом. Быть может, это было великодушие. Быть может — попытка прожить через детей то, на что у него самого не хватило силы. Чаще всего в людях присутствует и то, и другое, чем они сильно портят работу моралистам.***
Первая экспедиция была снаряжена быстрее, чем ожидали даже ее сторонники. В этом сказалось сразу несколько обстоятельств: королевские средства, корабли Веларионов, люди Драконьего Камня, связи Деймона на Ступенях и та странная смесь страха и любопытства, с которой Вестерос смотрел на все, связанное с Валирией. Списки участников сохранились неполно. Среди них были инженеры, плотники, каменщики, мореходы, охотники, лекари, несколько мейстерских помощников, слуги, рабочие и люди, которых позднейшие документы осторожно называют «добровольцами валирийского происхождения». Последнее выражение, как обычно, скрывает больше, чем сообщает. Некоторые из этих людей, вероятно, верили в великое дело. Другие искали плату. Третьи бежали от долгов, голода или прошлого, которое в Вестеросе было слишком хорошо известно соседям. История колоний редко начинается с одних героев. Герои — дорогое и ненадежное основание. Гораздо чаще первые лагеря строят бедняки, должники, младшие сыновья, ремесленники без мастерской, люди с плохой репутацией, мечтатели и те, кому уже нечего терять. Позднейшие хроники предпочитают помнить из них самых благородных. Земля же, подозреваю, помнит всех. Первые письма из колонии мало походили на победные донесения. Они почти не рассказывали о строительстве или успехах, зато подробно описывали борьбу с самой землей. Авторы писем вновь и вновь упоминают ядовитые испарения, глубокие разломы, непредсказуемые выбросы горячего пара и бесплодные попытки сделать отдельные участки пригодными для жизни. Из письма главного инженера первой экспедиции «До строительства, милорд, еще далеко. Пока мы отмечаем места, где земля не проваливается под ногами, воздух не жжет легкие, а камень не сыплется от одного удара кирки». Это, пожалуй, одно из самых честных предложений во всей ранней истории Возрождения. Позднейшие поколения любили говорить о первых колонистах как о смельчаках, ступивших на землю предков. Они не лгали. Но смелость сама по себе мало помогает, когда вода обжигает кожу, пар поднимается из трещин без предупреждения, а почва под ногами то тверда как черное стекло, то проваливается в горячую жижу, которой нет подходящего названия в приличном языке. Первые документы колонии почти не рассказывают о людях. Они говорят о почве, камне, воде, древесине и болезнях. Именно так обычно выглядят первые страницы истории любого поселения. Сначала человеку приходится договориться с землей, причем земля редко считает себя обязанной отвечать вежливо. Из дневника мейстера Арлана, сопровождавшего первую экспедицию «Трое рабочих жаловались на жжение в глазах после утреннего тумана. У двоих к вечеру началась лихорадка. Велено перенести палатки выше по склону и не брать воду из нижней ложбины. Один из плотников сказал, что в Вестеросе за такие условия следовало бы платить вдвое. Я ответил, что в Вестеросе он еще мог бы найти человека, готового с ним спорить». Арлан редко позволял себе сухой юмор. Когда позволял, обстоятельства обычно были дурны. Не меньшую тревогу вызывали древние шахты. Несколько независимых донесений сообщают о подземных толчках и странных звуках, происхождение которых установить не удалось. После одного из таких случаев нижние штольни было приказано запечатать. Начальник экспедиции ограничился короткой записью: Из журнала начальника первой экспедиции «Людей или следов жилья не обнаружено. Однако несколько рабочих уверяют, что слышали шаги за пределами лагеря». Я не стану строить предположений там, где сами документы предпочитают молчание. История Валирии и без того окружена слишком большим числом легенд. Всякий раз, когда в источнике появляется темная штольня, странный звук и человек, утверждающий, будто нечто обратило на него внимание, позднейшие авторы немедленно выпускают на волю все свое воображение. После этого бедному историку остается лишь собирать с пола обломки здравого смысла. И все же, как показали дальнейшие события, осторожность первых инженеров была не простой трусостью. Они не знали, что именно заставляло людей просить двойные караулы и избегать нижних ходов после заката. Быть может, не знали и те, кто пришел туда много лет спустя. Но в одном начальник экспедиции оказался прав: не всякая пустота бывает пустой только потому, что в ней не нашли человеческих следов. Достаточно сказать: нижние штольни были запечатаны. И долгое время туда не возвращались. Таковы были первые плоды великого замысла. Не города. Не башни. Не восстановленные храмы и не золотые статуи драконьих владык. Палатки, перенесенные выше по склону. Вода, которую запретили пить. Больные глаза. Плотник, недовольный оплатой. Запечатанная шахта. И письмо инженера, в котором Валирия впервые предстает не как мечта, а как земля, которую приходится уговаривать не убивать людей слишком быстро. Этого было достаточно, чтобы многие отступили бы. Рейнира не отступила. Деймон — тем более. Именно здесь следует быть особенно осторожным, чтобы не превратить их упрямство в чистую добродетель. В нем было величие, да. Но было и другое: гордость, неспособность признать предел, почти оскорбленная убежденность, что если Валирия убивает первых людей, значит, надо послать следующих — лучше подготовленных, лучше снабженных, лучше защищенных, но все же следующих. Так часто начинается строительство будущего. И так же часто — будущая вина. Письма из колонии легли на столы Драконьего Камня рядом с картами, сметами, списками людей валирийской крови и отчетами драконьих хранителей. В них не было ничего, что могло бы украсить песню. Но именно они впервые показали истинную цену замысла. Валирию нельзя было вернуть одной клятвой. Нельзя было вернуть одним полетом. Нельзя было вернуть даже волей двух драконов и наследницы Железного трона. Ее предстояло выкупать у пепла — деревом, водой, железом, серебром, терпением и человеческими телами. Последнее слово редко пишут в сметах. Но оно всегда там присутствует
