Глава 2. Первые искры. Часть V. Корона в золе
7 июля 2026 г., 23:22
«Мертвые стены любят живые голоса».
— из валирийских сказаний.
Первые письма из валирийской колонии, как уже было сказано, не обещали скорой славы. Они обещали расходы, болезни, обвалы и ту особую разновидность человеческого упрямства, которую потомки, если дело удается, называют доблестью. Если не удается — безрассудством. Разница, читатель, обычно определяется числом выживших. Рейнира и Деймон прочли эти письма не как дальние покровители. Они полетели сами. Позднейшие хронисты любили придавать этому решению почти величественный вид: наследница престола и ее супруг, не страшась пепла, вновь направились к берегам погибшей империи, дабы воодушевить первых поселенцев. В этом, как нередко бывает, была часть правды. Их присутствие действительно укрепило людей. Но документы позволяют увидеть и другое. Они летели не только воодушевлять. Они летели проверять. Проверять, не ошиблись ли. Проверять, можно ли вообще заставить эту землю терпеть людей дольше нескольких недель. Проверять, не превратилось ли великое начинание в яму, куда корона бросает серебро, лес и человеческие жизни ради красивого слова «Возрождение». Драконий полет до Валирии уже не был для них первым. Но для колонистов появление Караксеса и Сиракс над лагерем стало событием, о котором потом вспоминали десятилетиями. Тогда в колонии находилось не больше двух сотен человек: рабочие, плотники, каменщики, несколько лекарских помощников, писцы, охотники, люди с сомнительными родословными и более несомненным голодом, а также мейстер Арлан, чьи записи остаются нашим главным источником. Драконьих хранителей при колонии тогда еще не было. Эту подробность следует отметить особо. Позднейшие поселения уже не мыслили себя без хранителей, без драконьих площадок, без правил приближения к зверям и без людей, способных отличить тревогу дракона от дурного настроения. В первые месяцы всего этого не существовало. Караксес и Сиракс оставались рядом со своими всадниками, а прочие люди старались держаться от них на таком расстоянии, какое им подсказывали разум, страх и недостаточное желание быть съеденными. Из дневника мейстера Арлана «Караксес сел на черном уступе над лагерем. Сиракс — ниже, ближе к старому водоотводу. Люди остановили работу, хотя приказа к тому не было. Принцесса Рейнира сошла первой и велела продолжать разгрузку. Рабочие продолжили, но медленнее: каждый, несущий доску, непременно смотрел через плечо на драконов». Арлан записывает это почти с раздражением. Но в колонии, где каждый день приносил новые доказательства человеческой малости, два дракона над лагерем значили больше, чем любое королевское письмо. Они не очищали воздух. Не укрепляли балки. Не делали воду пригодной для питья. Но рядом с ними людям казалось, что корона не бросила их среди пепла. Это чувство не следует недооценивать. Люди способны терпеть многое, если уверены, что их страдание кто-то видит. Особенно если этот кто-то прилетает на драконе. Рейнира в первые же часы потребовала показать ей склады, больных, водяные ямы и места, где земля давала пар после заката. Деймон, по словам Арлана, почти сразу отправился к нижним штольням, чем вызвал у начальника работ выражение лица, достойное отдельного исследования. Из записей начальника работ «Принц Деймон пожелал осмотреть запечатанный нижний ход. На мое замечание, что ход закрыт по причине толчков и дурного воздуха, принц ответил, что именно поэтому желает его видеть. Принцесса Рейнира велела сперва принести веревки, масляные лампы и двух людей, знающих ход до первого провала. Принц усмехнулся. Ее Высочество не изменила распоряжения». Так выглядела их супружеская рутина в Валирии. Он шел туда, где опаснее. Она спрашивала, есть ли веревки. Было бы соблазнительно представить это как совершенное равновесие. Не стану. Деймон часто раздражался на промедление. Рейнира часто раздражалась на его раздражение. Несколько записей Арлана прямо указывают, что их споры о снабжении, работах и допустимом риске слышали не только ближайшие советники, но и люди, которым вообще-то следовало заниматься камнем, водой или разгрузкой зерна. Из дневника мейстера Арлана «После осмотра южного раскопа принц Деймон настаивал, что работы можно продолжать ближе к старой стене. Принцесса Рейнира указала на трещину в основании и потребовала перенести людей к верхнему участку. Спор продолжался достаточно долго, чтобы трое рабочих успели сделать вид, будто проверяют один и тот же камень». Арлан не передает слов. Жаль, хотя, быть может, и к лучшему. Судя по дальнейшим распоряжениям, Рейнира в тот день победила: работы у старой стены были остановлены до укрепления подпорок. Деймон, однако, добился отдельного обследования прохода, который все остальные предпочитали бы оставить в покое до второго пришествия благоразумия. В этом было все их правление в малом виде. Она спасала людей от его нетерпения. Он спасал ее замысел от чрезмерной осторожности. Оба, надо признать, временами нуждались в спасении друг от друга.***
Однако колонисты запомнили не только распоряжения. Здесь мне придется коснуться свидетельств, которые благоразумный автор предпочел бы оставить в тени. Я не сторонник того, чтобы строить историю государств на чужих взглядах, задержавшихся дольше приличного. Но валирийские воспоминания первых поселенцев слишком единодушны, чтобы их можно было отбросить как праздные сплетни. В Валирии Рейниру и Деймона видели иначе. Не так, как на Драконьем Камне, где слуги знали, у каких дверей не следует задерживаться. Не так, как в Королевской Гавани, где всякая близость немедленно становилась пищей для двора. Среди руин, где стены были проломлены, двери давно исчезли, а каждый осмотр мог привести в пустой дом, бывший храм или зал без крыши, привычные запреты отступали. Их близость становилась видимой там, где, по всей вероятности, не должна была. Из письма неизвестной женщины из первых семей колонии «Принцесса ела у своего шатра вместе с мейстером и начальником работ. Она спросила о воде, потом о больных, потом о детях. Говорила спокойно, но так, что все отвечали сразу. Принц Деймон в это время упражнялся с мечом у черного уступа. Караксес лежал выше, и каждый удар принца будто отдавался у него в хвосте. Нам всем было спокойнее от их присутствия. Не потому, что они улыбались. Принц почти не улыбался, а принцесса улыбалась редко. Но белые волосы и драконы над лагерем казались защитой от того, чему мы еще не знали имени». Свидетельница говорит просто, и потому ей стоит верить. Рейнира не была для поселенцев нежной матерью из поздних песен. Деймон тем более не был отцом лагеря, если только читатель не имеет крайне мрачного представления об отцах. Но их присутствие давало людям ощущение границы: здесь лагерь, здесь королевская воля, здесь драконы, здесь еще держится человеческий порядок. За этой границей лежала Валирия. Именно поэтому особенно странными кажутся те же воспоминания, когда речь заходит о самих супругах среди руин. Там они переставали выглядеть просто покровителями колонии. Люди, видевшие их у старых стен, провалов и безымянных статуй, снова и снова употребляют слова, которых избегает хорошая канцелярия: страшные, прекрасные, правильные. Одно из самых коротких и, на мой взгляд, самых ценных свидетельств оставила Элдра, жена плотника. Из рассказа Элдры, записанного много лет спустя «Я видела их у старых статуй без лиц. Принцесса стояла босая на темном камне. Принц Деймон был рядом, ниже на ступень. Он держал ее руку обеими руками и говорил что-то тихо. Я подумала, что они похожи на тех, кто построил это место. Потом мне стало страшно, потому что те, кто построил это место, все умерли». Вот, пожалуй, вся Валирия в трех строках. Поселенцы боялись Рейниры и Деймона не потому, что те были жестоки к ним. Напротив, в сохранившихся документах нет признаков бессмысленной жестокости. Рейнира распоряжалась лечить больных, переносить палатки, проверять воду и считать припасы. Деймон бранил рабочих резко, но чаще за трусость, небрежность или глупость, а не ради удовольствия. Последнее, впрочем, его не оправдывает; удовольствие он иногда все равно находил. Но страх был иного рода. Внутри Валирии они выглядели уместно. Слишком уместно. Двое сереброволосых всадников среди пепла, с драконами за спиной, с языком древней империи на губах и той супружеской близостью, которая у других людей казалась бы неприличием, а у них — почти продолжением власти. Для поселенцев, уставших, больных, перепуганных и одновременно зачарованных, это было не утешительным зрелищем, а тяжелым. Наиболее откровенное свидетельство такого рода принадлежит Джокину, младшему счетоводу при складе масла и свечей. Я долго колебался, стоит ли приводить его здесь. Не потому, что оно сообщает что-то совершенно недопустимое. Как раз напротив: оно останавливается раньше, чем позднейшие пересказы, у которых, как известно, совесть обычно приходит последней и ненадолго. Но именно в этом свидетельстве особенно ясно видно, почему первые поселенцы одновременно искали в Рейнире и Деймоне защиту — и боялись их. Из письма Джокина, младшего счетовода при складе масла и свечей «Меня послали в нижнюю кладовую за свечами, потому что у мейстера Арлана снова кончились огарки для снятия надписей. Я думал, там никого нет. Там редко кто бывал без нужды: потолок низкий, стены черные, а масло пахнет так густо, что после него весь день тошнит. Когда я вошел, горели четырнадцать свечей. Не одна, не две — четырнадцать. Я считал их потом много раз, потому что хотел ошибиться. Принцесса Рейнира стояла у каменной стены. Принц Деймон был перед ней, слишком близко. Одна его рука лежала у нее на поясе, другая — на животе. Она держала его за запястье, но не убирала руку. Лицо ее было поднято к нему. Я не слышал слов, только валирийский шепот и масло, трещавшее в плошке. Я испугался. Не потому, что застал мужа с женой. Такое случается, хотя лучше бы не со мной. Я испугался потому, что при этих свечах, среди черного камня, они выглядели так, будто не пришли в Валирию, а вернулись туда, где их давно ждали. Принц Деймон посмотрел на меня. Принцесса не посмотрела. Я оставил корзину у двери и ушел без свечей». Я не знаю, почему в той кладовой горели именно четырнадцать свечей. Возможно, их зажгли для осмотра стены. Возможно, Рейнира и Деймон сами придали этому числу значение. Возможно, Джокин, напуганный и много лет спустя все еще желавший оправдать собственное бегство, сосчитал их слишком тщательно. Историк обязан оставить место всем трем возможностям, хотя третья, признаюсь, выглядит наиболее человеческой. Но я привожу этот отрывок не ради числа свечей. И, надеюсь, не ради того низкого любопытства, которое заставляет людей заглядывать туда, куда приличные двери как раз для того и ставят, чтобы не заглядывали. Дверей в Валирии часто не оставалось. Вот в чем дело. Первые поселенцы видели Рейниру и Деймона там, где обычный двор никогда не увидел бы государей: в кладовых, среди масла, у провалов, под разбитыми сводами, у складов воды, в старых залах, где древние стены не умели хранить современных приличий. Их власть здесь была не отделена порогами, занавесями, расписанием аудиенций и вежливыми стражниками. Она ходила по тем же камням, что и остальные. Дышала тем же серным воздухом. Пачкала сапоги в той же золе. И при этом не становилась обычной. Джокин испугался не супружеской близости. По крайней мере, не только ее. Он испугался того, что в черной кладовой, среди масла и четырнадцати огней, перед ним на миг оказались люди, слишком похожие на то, чем Валирия некогда оправдывала собственную власть. Не боги. Боги, если верить септонам, должны быть лучше. Скорее — живое напоминание о том, что древняя Валирия состояла не только из знаний, дорог, драконов и высокого языка. В ней были гордость, плоть, право крови, жажда власти и та уверенность избранных, перед которой простые люди чаще склоняли голову, чем задавали вопросы. Именно это видели поселенцы в Рейнире и Деймоне. Не постоянно, нет. В лагере они спрашивали о воде, спорили о сменах, требовали отчеты и принимали решения, без которых люди умирали бы быстрее. Но среди руин, при красном свете провалов и черном блеске старого камня, их близость иногда казалась не нарушением приличия, а продолжением той самой силы, что когда-то построила эти стены. Такое зрелище могло утешать. И могло пугать. Обычно — одновременно. Есть и другая подробность, которую я не решился бы упоминать, если бы она встречалась лишь однажды. Из заметок мейстера Арлана «В зале с красной стеной принцесса Рейнира разбирала надпись, сильно поврежденную огнем. Принц Деймон стоял рядом, несколько ближе, чем требовалось для чтения. В какой-то миг он положил руку ей на живот. Принцесса замолчала, затем накрыла его руку своей и продолжила перевод. Я отметил это лишь потому, что подобный жест отвлек ее меньше, чем пробел в третьей строке». Арлан, как видит читатель, предпочел спрятаться за третью строку. Это вполне достойное убежище для мейстера. Однако он был не единственным, кто заметил подобные жесты. Несколько независимых свидетельств тех дней упоминают, что Рейнира чаще обычного касалась живота; иногда рассеянно, иногда так, будто проверяла мысль, которую еще не решалась произнести. В двух рассказах Деймон замечает это движение и кладет руку поверх ее руки. Утверждать что-либо наверняка мы не можем. Ни лекарской записи, ни письма Рейниры, ни прямого признания Деймона за эти дни не сохранилось. Но последующие события, как читатель вскоре увидит, придают этим мелким наблюдениям особый вес. Для людей же в колонии смысл был проще и страшнее. Они видели не будущую запись в родословной. Они видели, как среди мертвого города двое живых ведут себя так, будто жизнь в них не просит разрешения у пепла. Такие свидетельства не доказывают ничего по отдельности. Вместе же они создают картину, которую трудно игнорировать. Рейнира и Деймон в Валирии занимались самыми обычными делами власти: осматривали штольни, спорили о снабжении, расспрашивали больных, проверяли склады, ругали начальников работ, требовали новых замеров, решали, где ставить палатки и какие проходы закрыть. И одновременно люди видели в них нечто почти мифическое. Не доброе. Не святое. Скорее опасно живое. Позднее один из неизвестных поселенцев напишет, что в те дни вокруг Рейниры и Деймона будто собирались все старые грехи Валирии: гордость, желание, право крови, презрение к пределу и та красота, которая слишком легко заставляет человека простить опасность. Я не знаю, писал ли он это сам или переписчик украсил его мысль. Но формула точна. Порок, похоть и гордыня — слова, которыми септон охотно закрыл бы книгу. Историк, пожалуй, должен открыть ее шире. Потому что рядом с этими вещами были труд, расчет, забота о воде, спор о досках, осмотр больных и приказ перенести палатки выше по склону. В этом и заключалась трудность Рейниры и Деймона. Они могли выглядеть как злые валирийские боги на краю провала — и через час спорить о том, сколько бочек пресной воды нужно доставить до следующей луны. Боги, насколько мне известно, редко занимаются бочками. Возможно, поэтому люди в конце концов оказываются полезнее.***
К вечеру третьего дня Рейнира велела составить новый порядок снабжения. Согласно записи Арлана, в нем отдельно указывались вода, сухое дерево, известь, лекарские травы, запасные паруса, железные скобы, рабочие рукавицы и ткань для перевязок. Деймон добавил к списку оружие, сигнальные факелы и людей, способных держать караул ночью, не путая собственный страх с обвалом. Это последнее замечание, вероятно, было несправедливым. Но не полностью. Из дневника мейстера Арлана «Ее Высочество распорядилась увеличить доставку воды и перенести лекарский шатер дальше от нижней ложбины. Принц Деймон настоял на двойном карауле у северного прохода. Между Их Высочествами возник спор о количестве людей, которых можно отвлечь от работ. Решение принято следующее: караул усилить, работы у водоотвода продолжить сокращенной сменой». Вот так, читатель, выглядела настоящая супружеская власть. Не только рука на животе. Не только пепел на волосах. Не только драконы над лагерем и не те взгляды, от которых люди забывали, зачем пришли в старую галерею. Сокращенная смена у водоотвода. Двойной караул. Дополнительная вода. Рейнира и Деймон покинули колонию через несколько дней. Поселенцы потом вспоминали, что после их отлета стало тише. Не спокойнее — именно тише. Караксес и Сиракс исчезли за дымом, и лагерь вновь оказался среди руин, где каждый звук слишком легко принимали за знак. Но кое-что изменилось. Люди знали, что их видели. Корона видела их больных, их ямы, их жалобы, их страх, их воду, их недостроенные стены и их мертвую землю. Дом Таргариенов не просто послал их в Валирию. Он прилетел туда сам, прошел по тем же камням, вдохнул тот же воздух и оставил распоряжения, достаточно скучные, чтобы быть настоящими. Так Валирия начала становиться не только мечтой Рейниры и Деймона. Она стала местом, где люди ждали следующего корабля с водой.
