Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

«Если дело требует ответа ночью, значит, днем его устроили недостаточно хорошо».

— из заметок о канцелярском порядке

После рождения принца Эйгона Рейнира впервые столкнулась с врагом, против которого не помогали ни Сиракс, ни устав банка, ни поддержка Корлиса, ни дурное настроение Деймона. С младенцем. Читатель, быть может, сочтет такое начало недостойным главы о Валирийском Возрождении. В таком случае читателю следует провести одну ночь в комнате, где младенец требует грудь, руки, тишину, иной свет, иное одеяло, а также, по всей видимости, полного переустройства мироздания. И при этом его мать остается наследницей Железного трона, распорядительницей заморского предприятия и женщиной, которой мейстер запрещает читать отчеты после вечернего колокола. После этого, думаю, читатель станет милосерднее. Принц Эйгон Таргариен родился живым, крепким и порой слишком громким для места, где еще недавно боялись тишины. В родословных младенцы появляются одной строкой; в жизни они занимают целую комнату и меняют расписание всех, кто имел неосторожность их полюбить. Рейнира любила сына. Это видно не из торжественных писем, где подобные чувства обычно высушены до приличной формы, а из мелких записей: просьбы не пускать слишком много посетителей, замечания о кормилицах, распоряжения о тепле в детской, раздраженное письмо Геррадису с вопросом, почему ребенок спит днем и требует внимания ночью, будто уже заседает в Малом совете. Из письма принцессы Рейниры мейстеру Геррадису «Если младенец должен спать после кормления, прошу объяснить это самому младенцу. Мои распоряжения, как выяснилось, на него не действуют». Перед нами не просто милая семейная подробность, хотя поздние пересказчики, разумеется, охотно сделали из нее именно это. Для Рейниры, привыкшей спорить с лордами, королями, счетоводами, строителями дорог и болотом, младенец оказался редким противником: он не возражал, не интриговал, не требовал уступок и потому был совершенно непобедим. Его нельзя было убедить, пристыдить, назначить ответственным или передать Совету банка. В этом, пожалуй, и состояла первая наука материнства для женщины, которую с юности учили власти. Не всякая власть получает ответ. Иногда она просто ходит по комнате ночью и ждет, когда ребенок наконец уснет. О Деймоне в эти дни источники говорят неровно. Это неудивительно. Люди охотнее записывают страх, раздражение и дурной нрав, чем те более неудобные проявления любви, которые не укладываются ни в песню, ни в обвинение. Деймон спорил с мейстерами, мешал повитухам, раздражал кормилиц и, по всей видимости, утомлял даже тех стражников, которым сам же велел стоять у дверей. Но было бы ошибкой видеть в этом только его обычную невыносимость. Эйгон был его первым живым сыном. Не наследником вообще, не еще одним младенцем дома Таргариенов, не удобной строкой в родословной, а сыном Деймона и Рейниры. Читатель, привыкший к позднейшим изображениям принца с мечом, на драконе или у военного стола, быть может, с трудом представит его рядом с колыбелью. В этом затруднении нет ничего постыдного. Судя по свидетельствам, сам Деймон тоже не вполне понимал, что ему там делать. Он не был человеком, созданным для тихой детской. Его отцовство сперва выражалось не в нежности, а в устройстве пространства вокруг ребенка. Проверить двери. Сменить караул. Спросить Геррадиса о дыхании младенца так, будто мейстер лично отвечает за каждый вдох. Потребовать, чтобы у очага не гасли угли. Узнать, кто из кормилиц держит ребенка увереннее, и запомнить это с той серьезностью, с какой иной человек запоминал бы имя врага. В расходных книгах Драконьего Камня сохранилась, на первый взгляд, пустая запись: «уплачено резчику за новую перекладину к колыбели, по распоряжению принца Деймона». Мне доводилось видеть более величественные документы. Не уверен, что они были правдивее. Деймон, насколько можно судить, не умел любить беспомощное существо беспомощно. Он сразу пытался дать ему стены, стражу, жар очага, будущее имя среди драконов и мир, в котором никто не успеет причинить ему вред прежде, чем принц заметит движение. Это не делает его мягче. Но, возможно, делает понятнее. Однако Деймон не мог оставаться только при колыбели. Валирия по-прежнему требовала его глаз, его недоверия к чужой осторожности и той полезной жестокости, с какой он умел отличать опасное место от места, где люди просто боялись работать. Несколько раз в эти месяцы он летал туда без Рейниры. Ненадолго. Не с теми долгими остановками, которые позволяли бы назвать поездку настоящим возвращением. Скорее рывками: проверить донесение, осмотреть проход, поговорить с хранителями, испортить настроение начальнику работ и снова поднять Караксеса в воздух. В отчетах это выглядит сухо. Из журнала мейстера Арлана «Принц Деймон прибыл на Караксесе до полудня. Осмотрел северный проход, выслушал доклад о трещинах у старой дороги, велел не пускать рабочих ближе третьего столба. На следующее утро отбыл обратно на Драконий Камень». Вот и всё. Прибыл. Осмотрел. Велел. Отбыл. Однако домашние источники передают другую сторону этих коротких полетов. Мерис пишет, что после возвращения из Валирии принц всякий раз спрашивал сперва о Рейнире и почти сразу — об Эйгоне. Или сперва об Эйгоне и почти сразу — о Рейнире. В ее воспоминаниях порядок меняется, и я склонен думать, что дело здесь не в ошибке памяти. Деймон, кажется, сам не всегда знал, к кому идти первым. К женщине, которую оставил на Драконьем Камне беременной, усталой или еще не оправившейся после родов. Или к ребенку, который дышал в колыбели и тем самым ежедневно совершал подвиг, недоступный большинству великих мужей. Одна запись кажется мне особенно ценной. Из воспоминаний служанки Мерис «У двери он спросил, спит ли принцесса. Ему ответили, что спит. Потом спросил о мальчике. Услышав, что и мальчик спит, он нахмурился, будто оба поступили с ним несправедливо. Он сделал шаг к покоям принцессы, потом остановился и посмотрел в сторону детской. Потом снова к ее двери. Я подумала, что он сейчас рассердится на нас за то, что мы не знаем, куда ему идти. Наконец он вошел к принцессе. Недолго пробыл там. Потом вышел так же тихо, как вошел, и пошел к колыбели. Сел рядом и долго смотрел на ребенка. Вид у него был такой, словно он вернулся с края света и все равно не успел туда, куда хотел». Это свидетельство мне кажется правдоподобным именно потому, что в нем нет красивого решения. Деймон не врывается к жене с пламенной речью. Не берет сына на руки под торжественный свет факелов. Не произносит слов, которые потом удобно переписывать в семейные хроники. Он стоит у дверей и не сразу понимает, какая любовь требует его первой. Для него это было почти унизительно. Люди его склада не любят колебаний. Они предпочитают называть их расчетом, ожиданием, выбором удобного часа — чем угодно, только не растерянностью. Но здесь, по-видимому, была именно она. Валирия тянула его назад дымом, опасностью и делом. Рейнира удерживала страхом и желанием быть рядом. Эйгон — той простой властью младенца, перед которой даже Деймон не мог сделать вид, что имеет приказ лучше. Он скучал по Валирии, когда был на Драконьем Камне. Он скучал по Рейнире и сыну, когда был в Валирии. И, кажется, одинаково сердился на оба обстоятельства. Для человека, привыкшего решать расстояние полетом, это было новое унижение. Небо могло перенести его к руинам, проходам, дымящимся трещинам и людям, которым требовался приказ. Но оно не могло вернуть ему прежнюю простоту: Рейнира рядом, Караксес под ним, Валирия впереди, а все важное — в одном направлении. Теперь важное лежало в разных комнатах. И Деймон, как ни странно, учился ходить между ними тихо.

***

Первые месяцы после родов показали цену всего созданного прежде. Совет банка мог собираться без нее. Корлис мог вести переписку с торговыми домами. Деймон мог проверять сведения о Валирии, спорить с хранителями и пугать должников одним воспоминанием о Пентосе. Мейстер Арлан мог продолжать отправлять отчеты. Но каждый новый документ, дошедший до Драконьего Камня, словно задавал Рейнире один и тот же вопрос: может ли дело, которое ты называешь будущим, прожить хотя бы несколько недель без твоей руки? Вопрос был жесток. Но полезен. Из письма мейстера Арлана принцессе Рейнире «Работы у верхнего источника продолжаются. Нижняя дорога после дождей вновь непригодна. Лорд Корлис прислал мастеров для осмотра причала. Немедленного ответа от Вашего Высочества не требуется: прежние распоряжения достаточны, Совет банка действует исправно, а колония, к некоторому моему удивлению, не утратила способности двигаться без нового письма из Драконьего Камня». Мейстер Арлан в редкие минуты умел быть почти любезным. Не будем слишком часто требовать от мейстеров подобного. Они от этого устают. Рейнира, однако, не находила в этих словах большого утешения. Современники описывают ее в тот период раздраженной и беспокойной. Возможно, так оно и было. Она хотела быть рядом с сыном и одновременно не уступать ни пяди созданного труда. Люди, требующие от женщин цельности, обычно плохо представляют себе устройство жизни. Власть не ждала. Младенец тоже. Рейнира пыталась отвечать обоим. Деймон считал это безумием, но выражал мысль не заботливым увещеванием, а приказом. Однажды он велел вынести из покоев несколько стопок бумаг, лежавших у постели. Мерис позднее вспоминала, что принц сказал: если королевство не переживет одной ночи без подписи Рейниры, значит, его строили хуже, чем он надеялся. В поздних пересказах эта фраза стала грубее и красивее. Ей приписывали слова о том, что такое королевство следовало бы сжечь и начать заново. Не исключено, что Деймон действительно сказал нечто подобное; не исключено также, что память слуг, как часто бывает, со временем придала его раздражению более узнаваемую форму. Рейнира велела вернуть бумаги. На этом месте источники становятся особенно осторожны. Очевидно одно: спор был не о бумагах. Деймон видел женщину, едва оправившуюся после родов, и пытался оттолкнуть от нее государство. Рейнира видела то же самое государство и не желала, чтобы ее слабость стала для него привычкой. В конце концов часть бумаг все же унесли, часть оставили. Такое решение редко удовлетворяет супругов, зато часто спасает слуг. История, к сожалению, держится не только на великих волях, но и на людях, способных вовремя разделить стопку надвое. Так первые месяцы жизни Эйгона стали для Рейниры не отдыхом, как того желал Геррадис, и не простым семейным счастьем, как позднее любили писать певцы. Они стали временем, когда созданный ею порядок впервые начал жить рядом с ней, но не только через нее. Валирия продолжала присылать письма. Совет банка собирался. Корлис вел переговоры. Деймон улетал и возвращался. В детской по ночам не гасли угли, и младенец, не подозревая о собственном значении, требовал молока с той же настойчивостью, с какой заморская земля требовала людей, золота и решений. Рейнира, вероятно, еще не могла назвать это утешением. Слишком многое в ней сопротивлялось мысли, что дело, которому она отдала столько сил, способно двигаться без ее немедленного слова. Но однажды всякое настоящее дело должно пережить этот миг. Оно перестает быть мечтой одного человека и становится миром, где другие люди тоже умеют держать дверь, писать ответ, разделить стопку бумаг, не дать очагу погаснуть и вовремя унести ребенка от слишком яркого света. Быть может, именно так и начинается прочность. Не с громкого указа. Не с победы. Не с торжественного признания. А с ночи, которую удалось пережить. Утром, как обычно, пришли новые письма. И Рейнира велела положить их рядом, чтобы прочесть позже.