Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

Источники не позволяют установить точный день, когда в окружении Рейниры поняли, что она вновь беременна. Геррадис отмечает «утреннюю слабость», «утомляемость» и «необходимость ограничить верховую езду и полеты» раньше, чем в документах появляется прямое указание на беременность. Само известие, по-видимому, было принято в семье с радостью, но радостью настороженной. После Висеньи иначе и быть не могло. Деймон стал еще более нетерпим к любым поездкам Рейниры. Геррадис — еще более раздражающе прав. Рейнира — еще более несчастна от того, что оба временами соглашались друг с другом. Из врачебного журнала мейстера Геррадиса «Ее Высочество настаивает, что краткий перелет до Королевской Гавани не равен дальнему путешествию. Принц Деймон впервые за долгое время поддержал мое мнение. Я счел благоразумным не выражать удовлетворения вслух». Геррадис был мудр. Некоторые победы следует переживать молча, особенно если свидетелем является беременная наследница дома Таргариенов. Новая беременность означала простую вещь, которую Рейнира не хотела признавать: она не сможет в ближайшие месяцы лично летать в Валирию, сидеть над картами по ночам, разбирать каждое донесение от Арлана, спорить с начальниками работ и проверять, почему очередная дорога вновь решила перестать быть дорогой. Ее тело, столь долго превращенное двором в государственный предмет, теперь само предъявляло государству требования. Это несправедливо. Но история редко интересуется справедливостью там, где речь идет о телах женщин. Беременность наследницы была частным состоянием лишь на словах. В действительности она меняла расписание Совета, планы экспедиций, скорость переписки, распределение полномочий и настроение Деймона, что само по себе являлось обстоятельством общественной безопасности. Валирия снова требовала внимания. Рейнира не могла дать его в прежнем объеме. Значит, внимание требовалось разделить. И вот тут прежнее участие Веларионов изменило свой смысл. Лейна и Лейнор уже видели Валирию. Они сопровождали Рейниру и Деймона в прежней поездке, летали над мертвыми берегами, видели первые поселения и знали, что это дело не сводится к красивому слову «Возрождение». Для них Валирия уже не была слухом, картой или рассказом за столом Корлиса. Но прежде их участие оставалось участием спутников. Важных, полезных, наблюдательных — но все же спутников. Они могли помочь, заметить, сопровождать, передать отцу увиденное, совершить отдельный полет, задать правильный вопрос. Теперь требовалось другое. Не помощь от скуки. Не редкие полеты из интереса. Не участие детей Морского Змея в деле, которое по-настоящему принадлежит старшим. Им передавали рутину. А рутина, читатель, куда серьезнее славы. Слава любит исключительные дни. Рутина возвращается утром и спрашивает, почему бочки снова стоят не там. На Драконий Камень были приглашены леди Лейна и сир Лейнор Веларионы. Оба выросли рядом с морем, драконами и отцом, который умел превращать расстояние в дорогу. Оба принадлежали к дому, без которого первые валирийские предприятия остались бы мечтой с красивыми картами и пустыми причалами. Оба уже имели опыт, которого не хватало большинству придворных советников: они понимали, что между решением и его исполнением всегда лежит вода, ветер, гнилой канат, упрямый капитан и человек, забывший загрузить смолу. Это знание редко получает место в песнях. Напрасно. Лейна прибыла верхом на Вхагар. Когда огромная тень древней драконицы легла на стены Драконьего Камня, даже стражники, привыкшие к Сиракс, Караксесу и Пламенной Мечте, подняли головы. Вхагар не просто летела. Она несла с собой память о Завоевании — тяжелую, старую, пахнущую дымом и королевскими костями. Рядом с ней молодые драконы казались не слабее, но моложе. А молодость, как известно, становится особенно заметна в присутствии старости. Лейна же, насколько можно судить по источникам, не стремилась производить впечатление. Это было почти невозможно, сидя на Вхагар, но сама попытка заслуживает уважения. Она сошла с драконицы спокойно, без торжественной медлительности, которой так любят пользоваться люди, уверенные, что на них смотрят. Встретила Рейниру не как подданная и не как соперница, а как родственница, приглашенная к тяжелой работе. Это важная тонкость. Лейна не была украшением валирийского дела. Не была живым напоминанием о древней драконице. Не была просто дочерью Морского Змея. Она была всадницей, умеющей слушать. А таких, читатель, в доме драконов всегда не хватало. Из письма мейстера Геррадиса мейстеру Арлану «Леди Лейна прибыла на Вхагар и в первый же вечер попросила показать не парадные карты, а последние исправленные. Принц Деймон, кажется, одобрил это, хотя выразил одобрение тем, что не сказал ничего неприятного». Великое достижение. Некоторые люди получают орден за меньшую дипломатическую победу. Лейнор прибыл на Морском Тумане, но, как отмечают несколько источников, сразу направился не к пещерам, а в гавань. Это тоже многое говорит о человеке. Его дракон был прекрасен: светло-серебристый, быстрый, выносливый, достаточно спокойный, чтобы позднее стать одним из главных связных между Драконьим Камнем и Валирией. Но Лейнор смотрел прежде всего на корабли. На их осадку. На состояние трюмов. На людей у причалов. На то, где разгружается зерно и почему бочки со смолой стоят слишком близко к сырой стене. Корлис, должно быть, испытал бы удовольствие, увидев это. Или, что вероятнее, сделал бы вид, что не испытывает, чтобы сын не возгордился раньше времени. Из записки управляющего гаванью Драконьего Камня «Сир Лейнор Веларион по прибытии осмотрел три корабля, спросил о задержке с погрузкой железа и заметил, что Морской Туман может ждать, а испорченная смола ждать не станет». Дракон может ждать. Смола — нет. Ни один Таргариен не сформулировал бы раннее Возрождение точнее. Вечером того дня Рейнира, Деймон, Лейна и Лейнор сидели над картами Валирии. Об этом сохранилось несколько упоминаний, и все они сходятся в главном: встреча не была торжественным советом. Не было полного состава Малого совета, не было длинных речей, не было писца у каждой стены. Были карты, отчеты Арлана, морские журналы Веларионов, пометки Рейниры, резкие замечания Деймона, спокойные вопросы Лейны и расчеты Лейнора. Именно там, по-видимому, Валирию впервые по-настоящему разделили. Не как добычу. Как труд. Деймон отмечал опасные перевалы, старые выработки, места, где драконы могли безопасно опуститься, и участки, откуда приходили самые тревожные донесения. Его мысли тянулись туда, где опасность была острее. Это не всегда полезно, но в разведке древних руин подобные люди, к несчастью для спокойствия окружающих, необходимы. Рейнира отмечала места будущих поселений, водные источники, дороги, склады, участки, где нельзя было увеличивать число переселенцев до окончания работ. Ее перо двигалось медленнее, чем речь Деймона, но оставляло после себя больше пригодного для исполнения. Лейна слушала почти молча. Иногда спрашивала о ветрах у нижнего побережья, иногда о поведении драконов над серными ущельями, иногда о том, можно ли держать Вхагар поблизости от колонии, не пугая переселенцев до состояния полной бесполезности. Вопрос, надо сказать, разумный. Человек, который впервые видит Вхагар близко, обычно не становится продуктивнее в ближайшие несколько минут. Лейнор считал корабли. Сколько нужно судов до следующей зимы. Сколько людей можно перевозить без угрозы запасам воды. Как часто должен ходить грузовой караван. Сколько кораблей следует держать в резерве на случай шторма. Какие капитаны достаточно надежны, чтобы не перепутать Валирию с удобным способом обогащения. В этот вечер, как мне кажется, Возрождение стало менее красивым и потому более настоящим. Из поздних заметок мейстера Геррадиса «Принцесса Рейнира весь вечер говорила мало и часто возвращалась взглядом к восточному берегу карты. При словах сира Лейнора о кораблях она подняла голову. Улыбка была короткой; следом она спросила, хватит ли людей для зимней погрузки». Рейнира не потеряла Валирию. Она перестала держать ее одна. Разница была огромной, хотя в документах выражалась скучно: правом осмотра, правом запрета, правом проверки груза, правом писать не только Рейнире, но и Арлану напрямую. Вскоре разделение труда стало более формальным. Рейнира подписала распоряжение, по которому Лейна получала право вести воздушные осмотры отдельных участков Валирии и направлять краткие заключения непосредственно ей, Деймону и мейстеру Арлану. Лейнор получал полномочия проверять снабжение, расписание кораблей и состояние причалов от имени Дрифтмарка и Драконьего Камня. Корлис одобрил это немедленно. Что само по себе говорит многое. Морской Змей не относился к полномочиям легко. Если он счел детей способными выдержать эту работу, значит, работа была не почетной прогулкой. Из распоряжения принцессы Рейниры «Леди Лейне Веларион поручается воздушный осмотр восточных склонов и опасных проходов с правом временно запрещать передвижение людей по отмеченным ею участкам. Сиру Лейнору Велариону поручается наблюдение за морским снабжением первой колонии, состоянием причалов и распределением грузов, прибывающих с Дрифтмарка и Драконьего Камня». Здесь нет красоты. Именно поэтому документ прекрасен. Рейнира не даровала им пустой титул. Она не сказала: «будьте хранителями мечты», хотя поздние хронисты, разумеется, предпочли бы именно эту формулу. Она поручила им запрещать движение людей по опасным участкам и следить за распределением грузов. Это куда менее звучно. Зато от этого меньше людей погибает зря. Первые месяцы их участия не были безупречны. Лейна однажды слишком поздно отметила изменение ветра у нижней ложбины, и двое рабочих получили ожоги паром. Не смертельные, но болезненные. В ее письме Рейнире чувствуется вина, хотя сама она пишет сухо: «мною недооценена скорость перемены ветра». Рейнира ответила не утешением, а требованием внести новый порядок наблюдения. Думаю, Лейна оценила именно это. Вина редко нуждается в ласке больше, чем в способе не повторить ошибку. Лейнор в первые недели столкнулся с недоверием капитанов старшего возраста. Несколько из них не желали принимать распоряжения от человека, которого все еще считали прежде всего сыном Корлиса, а не самостоятельным организатором. Один капитан, судя по письму управляющего, открыто сказал, что «мальчик на серебряном драконе» не станет учить его грузить корабль. На следующий день Лейнор лично проверил трюмы его судна и обнаружил, что треть мешков с зерном лежит у сырой стенки. Капитан больше не спорил. Из письма сира Лейнора Велариона лорду Корлису «Капитан Харрон сперва счел меня слишком молодым для советов. Я счел его зерно слишком мокрым для зимы. После осмотра нижних мешков он согласился со мной, хотя сделал это с таким видом, будто влага явилась туда уже после моего замечания. Три десятка мешков велел перебрать, испорченное зерно отделить, остальное поднять выше от пола трюма. Если бы мы вышли так, как он хотел, к середине пути половину груза пришлось бы выбросить за борт. Полагаю, отец, Вы сказали бы ему то же самое. Только, вероятно, быстрее». Корлис, вероятно, был доволен. И, разумеется, вновь не написал этого прямо. Лейна и Лейнор начали взрослеть внутри Валирийского дела. Не на турнирах, не в брачных переговорах, не в красивых сценах признания, а среди ветра, смолы, мокрого зерна, серного пара, испуганных рабочих, слишком уверенных капитанов и отчетов, которые Рейнира читала, сидя рядом с колыбелью сына. Лейна взяла на себя часть воздушной разведки и наблюдения за опасными участками. Ее спокойствие и опыт Вхагар делали ее особенно подходящей для тех полетов, где требовалось не бросаться вперед, а смотреть, помнить и возвращаться. В этом она отличалась от Деймона почти до смешного. Там, где он видел вызов, она видела направление ветра. Не стану утверждать, что одно всегда лучше другого. Валирия, к несчастью, нуждалась и в тех, кто принимает вызов, и в тех, кто замечает ветер. Лейнор начал перестраивать морское снабжение. Не сам, конечно. Никто, кроме певцов, не управляет флотом в одиночку. Но именно он, судя по письмам Корлиса, стал связующим человеком между Дрифтмарком, Драконьим Камнем и валирийскими причалами. Его Морской Туман летал быстрее кораблей, а сам Лейнор достаточно понимал море, чтобы не приносить на совет красивых, но бесполезных новостей. Из письма лорда Корлиса Велариона сиру Лейнору «Дракон доставит тебя быстрее любого судна. Не позволяй этому сделать тебя глупее капитана. Быстро прибыть — еще не значит понять, почему груз опоздал». Корлис был хорошим отцом по-своему. То есть давал полезные наставления в форме, после которой менее подготовленный сын мог бы несколько дней сомневаться, любят ли его вообще. Лейнор, кажется, понимал этот язык. Деймон принял участие Лейны легче, чем можно было ожидать. С Вхагар спорить трудно даже ему. Но дело было не только в древней драконице. Лейна не пыталась управлять им, не читала ему наставлений, не соревновалась за место рядом с Рейнирой. Она просто делала работу — спокойно, внимательно, иногда лучше, чем он сам. Это раздражало меньше, чем должно было, потому что Деймон уважал пользу, даже когда она приходила без шума. С Лейнором отношения были сложнее. Деймон уважал смелость и драконов. Лейнор же предлагал ему расписание кораблей, ограничения груза и доводы о том, что даже Караксес не заменит четыре судна с зерном. Подобные мысли Деймону было полезно слышать и неприятно признавать. Поэтому, разумеется, он чаще спорил именно с Лейнором. Из письма леди Лейны Веларион принцессе Рейнире «Принц Деймон полагает, что часть задержек можно решить полетами. Лейнор возразил, что полет полезен для приказа, но бесполезен для зерна, если само зерно остается в трюме. Сказал это осторожно, но не отступил. Принц был недоволен; впрочем, к расчетам корабельных маршрутов более не возвращался». Такого рода мелкие столкновения плохо выглядят в песнях и хорошо — в деловых письмах. Лейнор не победил Деймона. Молодые люди редко побеждают Деймона, особенно в комнате, где тот уже решил считать себя правым. Но он сделал нечто, возможно, более полезное: не позволил военной скорости заменить морскую арифметику. В истории Валирийской колонии это имело значение. Драконы открывали путь. Корабли не давали людям умереть на нем от голода. В таких сценах иногда лучше всего видно, почему союз Таргариенов и Веларионов оказался прочным. Он держался не на полном согласии. Полное согласие вообще подозрительно, особенно среди людей, обладающих драконами, флотом и привычкой считать себя правыми. Союз держался на том, что стороны приносили друг другу именно то, чего самим им не хватало. Таргариены умели смотреть вдаль. Веларионы умели довезти туда бочки. И если читателю кажется, что первое звучит величественнее второго, пусть попробует построить поселение без бочек. В валирийских бумагах имена Лейны и Лейнора теперь появлялись не как украшение и не как свидетельство родственного участия. Они появлялись рядом с делами. Лейна осматривает восточные уступы после обвала. Лейнор проверяет новый порядок разгрузки. Лейна сопровождает драконьих хранителей к верхним пещерам. Лейнор пишет о нехватке бочек для воды. Вхагар появляется над колонией, и мейстер Арлан отмечает, что «люди сначала испугались, но затем сочли это хорошим знаком». Морской Туман приносит письма быстрее корабля, и в той же записи Арлан замечает, что «серебристые крылья над лагерем означают: связь с домом не прервана». Из дневника мейстера Арлана «Сегодня над поселением появился Морской Туман. Люди вышли из мастерских прежде, чем он опустился. Одна женщина сказала ребенку: «Видишь? Они помнят о нас». Полагаю, для колонии это полезнее некоторых королевских грамот». Арлан снова прав. Королевская грамота может обещать защиту. Дракон с письмами показывает, что дорога все еще существует. Валирийские колонисты жили среди земли, которая регулярно напоминала им о собственной враждебности. Для них связь с Драконьим Камнем и Дрифтмарком была не отвлеченной политикой, а доказательством, что они не забыты. Караксес внушал уверенность. Сиракс — присутствие наследницы. Вхагар — древнюю мощь, от которой даже самые смелые становились тише. Морской Туман — продолжение дороги. Не самый грозный символ, возможно. Но один из самых нужных. Рейнира читала эти отчеты уже не за столом совета, а чаще в покоях, рядом с колыбелью Эйгона или после утомительных врачебных осмотров. Геррадис ограничивал ее время с бумагами. Она нарушала ограничения. Деймон делал вид, что не замечает, если нарушение не казалось ему слишком опасным. Иногда замечал слишком громко. Отличие этой беременности было не в отсутствии тревоги. Спокойствие — слово слишком щедрое для дома, где уже знали цену дурным исходам. Отличие было в другом. Рейниру в тот раз тяготила не столько опасность, сколько медленность. Запрет дальних полетов означал для нее не просто заботу мейстера о здоровье, а потерю расстояния. Валирия, прежде достижимая за несколько дней драконьего пути, снова становилась местом, о котором следовало судить по чужим глазам, чужим картам и письмам, приходившим слишком поздно. Геррадис в своих заметках говорит о необходимости покоя. Рейнира в письмах говорит о сроках. Это различие кажется мне важным. Мейстер видел тело, которому следовало дать время. Принцесса видела дороги, причалы, воду, корабли и людей, которым время уже было обещано. Потому ее раздражение, насколько можно судить, было не простой досадой больного человека на предписания лекаря. Она впервые так ясно ощутила, что даже драконья кровь не избавляет от самого обычного человеческого ограничения: иногда правитель не может прибыть лично. И тогда приходится верить тем, кого отправил вместо себя. Из письма принцессы Рейниры леди Лейне Веларион «Осмотрите южный склон сами. Если воздух там окажется дурным, прошу не позволять Деймону считать это вопросом личной решимости. Есть вещи, которые не становятся безопаснее оттого, что на них грозно смотрят». Лейна, по-видимому, ответила с редкой сдержанной иронией. Из ответа леди Лейны Веларион «Склон осмотрю лично. Что до принца Деймона, постараюсь внушить ему, что дурной воздух не склонен уступать ни крови, ни имени, ни плохому настроению. Последнее, как показывает опыт, труднее всего». Эти письма часто приводят как признак дружеской близости между женщинами. Да, пожалуй. Но в них есть и другое: Рейнира учится поручать. Не просить о помощи в слабости, а распределять власть. Это не одно и то же. Помощь может унижать человека, привыкшего быть необходимым. Полномочие же позволяет ему не чувствовать себя вытесненным из собственного дела. Лейна не заменяла Рейниру. Лейнор не заменял ее. Они становились частью структуры, которую Рейнира сама же и создала. Именно поэтому, как мне кажется, она смогла принять их участие без той ревности, которая нередко возникает у основателей великих дел. Или, говоря честнее, не позволила этой ревности стать решением. Основатель любит говорить, что мечта должна пережить его. Но когда мечта впервые уходит в чужие руки, он часто обнаруживает, что говорил о бессмертии, а чувствует обиду. Рейнира, вероятно, тоже чувствовала ее. Не будем делать из нее совершенную наставницу, радостно уступающую место другим. В одном из писем Визерре она признается, что ей «труднее читать отчеты о решениях, принятых без меня, чем отчеты о серных испарениях». Фраза показательна. Серные испарения, по крайней мере, не претендуют на самостоятельность. Но она не стала возвращать всё к себе. Это важно. Она позволила решениям продолжаться без нее. Из письма королевы Визерры принцессе Рейнире «Ты сама говорила мне, что ребенок не перестает быть твоим, если его держит другая женщина. Быть может, с Валирией теперь то же самое». Я не знаю, улыбнулась ли Рейнира, читая эту строку. Очень надеюсь, что да. Визерра, которая когда-то боялась радоваться собственному сыну рядом с потерей Рейниры, теперь напоминала ей ее же милосердие. История иногда обладает чувством композиции, хотя, признаюсь, пользуется им непоследовательно. Так Валирия впервые стала делом не только тех, кто ее задумал, но и тех, кому доверили ее скучные, мокрые, пахнущие смолой и серой части. В этом не было торжества. Не было красивого дня, который удобно отметить в хронике. Не было праздника передачи полномочий, речей о будущем и уверенных обещаний. Были исправленные карты, сырое зерно, ожоги паром, корабельные сроки, недовольные капитаны, письма, прочитанные у колыбели, и несколько решений, принятых без Рейниры. Именно поэтому, как мне кажется, этот период заслуживает внимания. Мечта становится прочной не тогда, когда о ней говорят все громче. А когда кто-то, кроме ее создателя, знает, какую бочку надо переставить первой.