Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

Первый том этой летописи, если позволено будет автору на мгновение отступить от обычной строгости, оказался труднее, чем я ожидал. Не потому, что в нем недоставало событий. Напротив: событий было слишком много, и многие из них имели неприятное свойство одновременно принадлежать семье, государству, спальне, совету, драконьему логову и хозяйственной книге. Для историка это обстоятельство крайне неудобно. Хотелось бы, конечно, чтобы любовь оставалась в письмах, власть — в протоколах, дети — в родословных, драконы — в журналах хранителей, а Валирия — на картах. Но прошлое, как я уже не раз имел несчастье заметить, редко уважает порядок архивных шкафов. В настоящем томе я пытался показать не начало славы, а начало прочности. Слава, если читатель позволит сухое замечание, обычно приходит позднее и почти всегда в чужом пересказе. Прочность же начинается раньше: в решении не ответить на обиду, в письме, отправленном вовремя, в браке, который удержал то, что могло стать линией раскола, в дороге, которую снова пришлось укреплять после дождя, в ребенке, унесенном от драконьего загона прежде, чем он успел проверить семейное сходство на практике. Именно поэтому первый том не заканчивается битвой. Битвы, как известно, чрезвычайно удобны для летописца. У них есть утро, вечер, поле, победители, мертвые, знамена и люди, которые уже на следующий день готовы объяснить, почему все было неизбежно. Мир куда менее учтив. Он требует ежедневного труда и оставляет после себя свидетельства унизительно малого вида: расход воды, жалобы каменщиков, распоряжение о козьем мясе, список младших хранителей, покрывало, присланное женщиной, которая не приехала на свадьбу. Но именно эти мелочи и удержали дом Таргариенов от той войны, которую поздние хронисты с непостижимым легкомыслием привыкли называть Танцем. Мне уже приходилось писать об этом термине, и я не стану отнимать у читателя слишком много времени повторением собственного раздражения. Скажу лишь одно: если бы драконы действительно обратились друг против друга, это было бы не танцем, а бойней с хорошей родословной. Название, впрочем, пережило здравый смысл, как часто случается с удачными словами. Здесь же, в том мире, который рассматривает настоящая летопись, бойни удалось избежать. Не чудом. Чудеса удобны тем, что снимают ответственность с людей. А здесь ответственность была человеческой: тяжелой, неровной, временами дурно исполненной. Визерис ошибался и медлил, но все же решался. Рейнира спорила, настаивала, ошибалась и училась передавать часть власти другим. Деймон любил так, что рядом с ним становилось теплее и опаснее одновременно. Алисента отступила не в небытие, но в молчание, где материнская любовь уцелела лучше, чем придворное влияние. Визерра вошла в дом не как украшение чужой старости, а как новая, неудобная и необходимая часть мира, который прежний двор не сразу научился видеть. Корлис, Рейнис, Лейна и Лейнор сделали то, что редко становится предметом песен: они работали. Моря ходили, грузы приходили, загоны строились, отчеты составлялись, тропы закрывались до укрепления. Если в этом нет величия, то я, вероятно, всю жизнь неправильно понимал это слово. Следует, однако, сказать и о другом. Я прошу у читателя прощения — и, пожалуй, у самого себя тоже — за некоторые свидетельства, которые были приведены в этом томе с большей откровенностью, чем подобает мейстеру, желающему сохранить вид приличного человека. Мне не доставляло удовольствия извлекать из архивов рассказы служанок, неловкие заметки стражников, слишком телесные подробности турнирных шатров, библиотек, покоев и дверей, которые следовало бы закрывать надежнее. Если кое-где мой тон становился особенно сухим, то пусть читатель поймет: сухость иногда служит мейстеру единственной защитой от желания спрятать источник обратно и сделать вид, что он никогда его не видел. Но без этих свидетельств история стала бы полуправдой. Рейнира и Деймон не были двумя гербами, вступившими в союз ради возрождения Валирии. Они не были только наследницей и ее мечом, королевой будущего и человеком, добровольно преклонившим колено. Они были живыми людьми: желавшими, ревновавшими, боявшимися, смеявшимися в неподходящих местах, пачкавшими чужие пальцы кровью, сажей и ягодным соком, причинявшими боль тем, кого любили, и любившими так, что это становилось государственным обстоятельством. Вычеркнуть это значило бы сделать их чище. И менее правдивыми. А чистота, как показывает опыт, часто является всего лишь ложью, которой придали хорошую осанку. Первый том завершает тот период, когда Возрождение еще могло показаться дерзкой семейной мечтой. К его концу мечта уже имела вес. Не только духовный, что любят подчеркивать жрецы и поэты, но самый простой: вес камня, дерева, цепей, монет, младенцев, седел, бочек, мокрой шерсти плащей и документов, которые мейстерам приходится сушить у огня, стараясь не подпалить край печати. Валирия перестала быть только словом, произнесенным на стене Красного Замка. Она стала местом, куда плыли корабли. Местом, где люди рождались. Местом, где спорили о плате, болели, строили, боялись нижних выработок и все же оставались. Это еще не было зарей. Позволю себе на этом настоять. Заря — слово опасное. Оно внушает читателю мысль о ясности, надежде и золотом свете на башнях. Между тем всякий, кому доводилось вставать до рассвета, знает: прежде света бывают холод, сырость, неразобранные тени и неприятное сомнение, не лучше ли было остаться в постели. То, что позднейшие списки назовут Зарей Возрождения, начнется не с торжественного сияния. Оно начнется с того, что первые успехи потребуют новых решений. С того, что Валирия, принятая как мечта, начнет отвечать как земля: болотами, руинами, болезнями, рудой, туманами, древними дорогами, опасными открытиями и вопросами, на которые у Вестероса не будет готового языка. Начнется с того, что Рейнира и Деймон, уже не просто супруги и не просто мечтатели, должны будут стать строителями порядка, достаточно прочного, чтобы выдержать собственный рост. А рост, как мы видели, вещь беспокойная. Он ломает старые стены. Требует новых людей. Плодит долги. Будит драконов. И, что хуже всего для всякого благоразумного правителя, заставляет вчерашнюю мечту требовать завтрашнего закона. Здесь я оставляю первый том. Дом дракона не раскололся. Валирия не воскресла окончательно. Рейнира еще не стала королевой, Деймон еще не исчерпал ни своей преданности, ни своего дара говорить страшные вещи в неподходящий час, Визерис еще сидел на троне, а дети, которым предстояло унаследовать этот хрупкий мир, пока росли под крыльями драконов и взрослых ожиданий. Мир был сохранен. Но сохраненный мир — не конец истории. Чаще всего это лишь первый долг, записанный на следующей странице