Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

Есть годы, которые неблагодарны к летописцу. Они не дают ему ни великого сражения, ни громкого брака, ни смерти государя, ни нового дракона, впервые поднявшегося над городом. Они не предлагают красивого начала и еще более удобного конца. Они тянутся: письмами, поставками, рождением козлят в колонии, ремонтом причала, жалобами каменщиков, детскими болезнями, учебными полетами, семейными ссорами, закупкой железа, переносом складов и теми бесконечными мелкими решениями, из которых, к несчастью для поэтов, и состоит большая часть истории. Таковы были годы после рождения Визериса. Позднейшие хронисты часто проходят их торопливо, словно между рождением второго сына Рейниры и взрослением старших принцев ничего достойного внимания не происходило. Это ошибка. Не самая грубая, но одна из самых распространенных. Люди склонны замечать только тот рост, который сопровождается шумом. Между тем дерево не становится выше оттого, что рядом стоит глашатай. Валирия росла. Не быстро. Не ровно. И, конечно, не так, как мечтали те, кто любил произносить слово «Возрождение» с поднятым подбородком. Она росла так, как растут поселения в дурной земле: на одну укрепленную стену приходилось две новые трещины; на один очищенный источник — новый спор о том, сколько людей можно к нему допускать; на одну отремонтированную дорогу — очередной провал после дождя; на одного умелого мастера — трое людей, уверенных, что двойная плата должна начинаться до работы, а не после нее. Из дневника мейстера Арлана «Верхняя дорога удержалась после дождя. Нижняя вновь непригодна. Два склада перенесены выше. Один плотник требует платы за работу, которую еще не начал, поскольку, по его словам, сама готовность трудиться в Валирии уже является трудом». Я не могу полностью отвергнуть довод плотника. Валирия и в самом деле обладала способностью превращать простое присутствие в подвиг. Но, к сожалению для плотника, подвиг плохо заменяет крытую крышу, если под ней должно храниться зерно. Именно в эти годы участие Веларионов окончательно перестало быть временной помощью. Лейна и Лейнор уже не «подхватывали» Валирию, пока Рейнира рожала и восстанавливалась. Они стали частью самого устройства дела. Их имена повторяются в письмах Арлана, распоряжениях Драконьего Камня, судовых журналах Дрифтмарка и протоколах Совета банка с той частотой, которая обычно означает не славу, а работу. Слава приходит позже. Если приходит. Работа же приходит вовремя, не спрашивая, готов ли человек к тому, что его имя будет стоять рядом с бочками смолы. Лейна продолжала воздушные осмотры. Вхагар, старая и огромная, часто появлялась над восточными склонами, нижними ущельями и участками, где люди спорили, можно ли прокладывать дорогу. После двух таких полетов споры обычно становились короче. Не потому, что Вхагар была хорошим инженером. Она, насколько нам известно, не оставила ни одного трактата о строительстве дорог. Но ее присутствие удивительным образом напоминало всем участникам обсуждения, что некоторые решения лучше принимать до того, как земля обвалится вместе с рабочими. Лейна, в отличие от Деймона, не стремилась превращать каждый опасный участок в личный вызов. Она смотрела. Возвращалась. Записывала. Сравнивала ветер. Спрашивала у Арлана о прежних обвалах. Требовала от хранителей не только сведений о драконах, но и о том, как животные ведут себя над серными туманами. В этом было мало блеска. Зато после нескольких ее докладов число несчастных случаев на восточных тропах уменьшилось. История, признаюсь, слишком редко умеет красиво вознаграждать людей за то, что кто-то не погиб. Из письма мейстера Арлана принцессе Рейнире «После распоряжения леди Лейны переход у черного уступа закрыт до укрепления. Трое рабочих жаловались на лишний крюк пути. На следующий день часть старого края осыпалась. Жалобы прекратились». Так выглядит убедительность у Валирии. Не речью. Обвалом. Лейнор занимался тем, без чего вся колония умерла бы значительно быстрее, чем успела бы обрести величие: снабжением. Его письма этих лет полны слов, которые редко вызывают слезы у читателя, но должны вызывать благодарность у историка: осадка судов, расписание караванов, запас воды, состояние смолы, замена канатов, очередь разгрузки, порча зерна, задержка бочек, нехватка соли, ремонт причала. Морской Туман стал привычным зрелищем над Валирийской колонией. Не таким грозным, как Вхагар, не таким пугающим, как Караксес, не таким сияющим, как Сиракс в дни прибытия Рейниры, но, быть может, самым ожидаемым. Его серебристые крылья означали вести, распоряжения, подтверждения, иногда лекарства, иногда список новых проблем, что в Валирии также считалось формой связи с домом. Рейнира постепенно возвращалась к управлению. Не сразу и не в прежнем виде. Вот это различие важно. До рождения сыновей она часто была рукой, пером, глазом и голосом Валирийского дела одновременно. После Эйгона и Визериса она уже не могла позволить себе такую роскошь — да, читатель, именно роскошь. Быть незаменимым приятно лишь до тех пор, пока незаменимость не начинает требовать твоей жизни, сна и возможности спокойно держать ребенка. Теперь Рейнира училась управлять иначе. Она не просматривала каждую мелочь, хотя пыталась. Не отвечала на каждое письмо, хотя порой раздражалась, когда ответ уже был дан без нее. Не летала на каждый спорный участок, хотя, если верить Геррадису, несколько раз пыталась убедить окружающих, что «краткий осмотр с воздуха» не является полноценным нарушением врачебных запретов. Из врачебного журнала мейстера Геррадиса «Ее Высочество вновь указала, что полет на Сиракс занимает меньше времени, чем заседание Совета. Я ответил, что продолжительность безрассудства не отменяет его природы». Геррадис, как всегда, заслуживает отдельного места в истории государственного управления. Желательно хорошо укрепленного, чтобы Деймон не мог туда быстро войти. Впрочем, Деймон в эти годы сам становился частью более широкого порядка. Это не значит, что он стал спокойным. Некоторые чудеса даже Валирии недоступны. Он по-прежнему предпочитал действие обсуждению, полет — письму, угрозу — просьбе и прямой взгляд — осторожной дипломатии. Но рядом с Рейнирой, Корлисом, Лейной, Лейнором, Арланом, банком и уже выросшей сетью обязанностей его порывы чаще попадали в рамку, прежде чем успевали стать бедствием. Рамка не всегда выдерживала. Но само ее существование было достижением. Деймон летал в Валирию чаще, чем Рейнира. Проверял нижние выработки, спорил с начальниками работ, пугал нерадивых мастеров, однажды, по словам Арлана, лично вытянул за ворот работника, решившего проверить закрытый проход «только на несколько шагов». Работник выжил. Его гордость, вероятно, нет. Из дневника мейстера Арлана «Принц Деймон велел закрыть проход повторно и сказал, что если кому-то хочется умереть внизу, пусть сперва укажет в ведомости, кому передать невыплаченное жалованье. Желающих не нашлось». Не самый мягкий способ охраны труда. Но действенный. При всем этом было бы ошибкой думать, будто дом Рейниры и Деймона в те годы состоял только из распоряжений, запретов, драконьих загонов и недосыпа. Историки, особенно воспитанные в ордене, склонны совершать одну и ту же ошибку: увидев в источниках счета, письма и врачебные заметки, они начинают думать, что люди жили только счетами, письмами и врачебными заметками. Люди, как правило, упрямее источников. Отношения Рейниры и Деймона не застыли под грузом детей и дел. Они менялись, иногда становились резче, иногда тише, но оставались живыми. Более того, именно в эти годы их брак, прежде так легко описываемый через страсть, политику, древнюю кровь и общее упрямство, приобрел ту плотность, которую редко замечают песни. Не красивую. Не безоблачную. Но настоящую. Нижеследующее свидетельство я привожу с неудовольствием. Не потому, что оно особенно непристойно. В архивах, уверяю читателя, встречаются вещи куда хуже, и часть из них почему-то заверена печатями великих домов. Причина проще: подобные мелочи заставляют историка выглядеть человеком, который не столько исследует прошлое, сколько роется в чужих покрывалах. Но выбросить их тоже нельзя. Слишком много таких следов. В воспоминаниях служанок, в жалобах стражников, в записях о смене белья, в распоряжениях о воде для купания, даже в заметках о том, что принц Деймон после возвращений из Валирии требовал горячую воду чаще обычного. Казалось бы, что может быть невиннее воды? Архивы, увы, быстро учат обратному. Из воспоминаний служанки Мерис «Принц Деймон вернулся из Валирии поздно, весь в пепле и серой пыли. Нам было велено принести горячей воды для купания. Я и Талла внесли первый кувшин и думали, что принц еще у драконьих дворов. Он был не у драконьих дворов. Ее Высочество тоже была там. Я не стану писать, как именно они стояли, потому что мне хватает стыда и без того. Скажу только, что принцесса смеялась, а принц Деймон был без рубахи и, кажется, вовсе не собирался немедленно мыться. Талла уронила полотенце. Я поставила кувшин так быстро, что расплескала воду на пол. Принцесса сказала, что вода пригодится позже. Принц Деймон велел нам выйти и закрыть дверь. Не сердито. Это было хуже. Мы вышли. Талла потом сказала, что лучше бы застала Караксеса в коридоре». На этом месте поздний переписчик, судя по следам на одном из списков, поставил на полях непристойно веселую пометку. Я ее не воспроизведу. Пусть у потомков останется хотя бы одно преимущество перед переписчиками. Значение этого отрывка, однако, не в том, что Мерис не успела вовремя постучать. Он показывает более важную вещь: даже когда жизнь Рейниры и Деймона стала почти непроходимой от обязанностей, они не превратились друг для друга в соратников при колыбели и карте. Такое случается чаще, чем принято признавать. Брак, переживший детей, болезни, власть и хозяйственные заботы, нередко сохраняет форму, но теряет жар. У них, насколько позволяют судить источники, этого не произошло. Да, они спорили. Да, Деймон исчезал в Валирии и возвращался с запахом серы, дыма и дурных решений. Да, Рейнира читала отчеты тогда, когда ей предписывали отдых, и, вероятно, была невыносимо права чаще, чем полезно для семейного мира. Но между ними оставалось то, что не вписывается ни в устав банка, ни в журнал драконьих хранителей, ни в приличную родословную. Желание. Узнавание. Та странная телесная уверенность, с какой человек тянется не к титулу, не к союзнику, не к отцу своих детей или матери своих наследников, а именно к тому, кого ждал. И это тоже было частью устойчивости дома. Не самой удобной для описания. Не той, какую любят выносить на печати. Но, возможно, более важной, чем иной договор, написанный красивым почерком и забытый через год.

***

Валирийские поселения тем временем менялись внешне. Временные палатки уступали место низким домам из камня и укрепленного дерева. Верхние склады стали постоянными. На безопасных участках появились первые мастерские, в том числе кузницы, стекольная артель и небольшой дом лекарей. Нижние выработки оставались опасными, но теперь уже не просто пугали людей, а постепенно входили в учет: какие закрыты, какие наблюдаются, какие исследованы, где дурной воздух, где слишком часто слышны странные звуки. Последнее, к сожалению, продолжает повторяться в документах. Я не стану придавать этим звукам большего значения, чем им придавали самые ранние источники. Позднейшие авторы, как известно, заселили подземелья Валирии существами столь многочисленными, что при их правоте места для шахтеров уже не осталось бы. Но отрицать, что колонисты слышали нечто тревожное, также было бы нечестно. Из отчета начальника нижних работ «В третьей штольне вновь слышны удары или треск, источник не установлен. Люди отказываются спускаться без двойной платы. Мейстер Арлан полагает, что причиной могут быть подвижки камня. Принц Деймон полагает, что камень слишком часто выбирает дурное время для подвижек». Оба мнения заслуживают внимания. Одно — как разумное. Другое — как весьма человеческое. В такие годы Возрождение стало меньше походить на мечту и больше на привычку. Люди родились в колонии и начали считать ее домом, даже если дом этот иногда травил воду и требовал держаться подальше от нижних ложбин. Дети, о которых Арлан прежде писал как о тревожной подробности, подрастали и начинали помогать в легких работах: носили воду, пасли коз, бегали с поручениями, путались под ногами у взрослых и, если верить одному письму, однажды устроили игру «драконы и мейстеры», где мейстеры, по правилам, всегда проигрывали. Я не одобряю подобное отношение к моему ордену. Но понимаю. Из письма Арлана Геррадису «Дети играют в драконов. Один изображает мейстера и всякий раз бежит первым. Считаю это неблагодарным, но не вполне неточным». Арлан редко позволял себе юмор. Валирия, по-видимому, вынуждала даже мейстеров искать способы не сойти с ума. Спустя несколько спокойных — то есть по меркам дома Таргариенов относительно неразрушительных — лет стало ясно, что выросло поколение, которое не помнило настоящей войны внутри семьи. Это, пожалуй, одно из важнейших достижений Рейниры и Деймона. И одно из самых хрупких. Дети не знали Танца, потому что Танца не случилось. Они не видели, как братья и сестры поднимают драконов друг против друга. Не слышали в детских комнатах имен, произносимых с ненавистью. Не росли среди взрослых, которые каждый день объясняли бы им, что другая половина дома является угрозой, оскорблением или ошибкой богов. Но это не значит, что они выросли без трещин. История, к сожалению, не настолько щедра. Они знали другое: молчание Алисенты в Староместе, осторожность писем, особые места за столом, слишком внимательные взгляды слуг, разницу между законными детьми, признанными детьми и детьми наследницы, которую придворные делали вид, что не замечают, пока она не мешала их расчетам. Они знали, что мир в доме Таргариенов был не естественным состоянием, а ежедневной работой взрослых. И, что важнее всего, они сами стали частью этой работы. Принцы Эйгон и Эймонд, сыновья Визериса и Алисенты, к этому времени завершали обучение под руководством Деймона. Старые записи мастеров над оружием, драконьих хранителей и нескольких придворных рыцарей позволяют восстановить этот период достаточно ясно. То, что начиналось как способ не дать мальчикам стать будущими знаменами раскола, постепенно превратилось во вполне настоящее воспитание. Не мягкое. Не всегда справедливое. И, разумеется, не лишенное угрозы быть прерванным очередной фразой Деймона, после которой более чувствительные люди предпочли бы вернуться в материнские покои и перечитать молитвы о терпении. Но настоящее. Деймон учил их мечу, верховой езде, полету, выдержке, умению падать без красивого шума и вставать до того, как окружающие успеют составить мнение. Он не делал из них собственные копии. К счастью. Одного Деймона Таргариена любой эпохе обычно достаточно. Но он, насколько можно судить, сумел сделать то, что не всегда удавалось даже более терпеливым наставникам: научил мальчиков различать силу и позу. Из записей мастера над оружием Красного Замка «Принц Деймон велел принцам повторить упражнение без зрителей. Когда принц Эйгон спросил, чем упражнение без зрителей отличается от прежнего, принц ответил: «Тем, что теперь вы узнаете, ради чего держите меч». Фраза не из мягких. Зато точная. Эйгон Старший вышел из этих лет человеком более цельным, чем ожидали те, кто в детстве видел в нем лишь веселого, любопытного мальчика с быстрым языком и склонностью утомляться от однообразия. Нелтарион, его спокойный, терпимый к другим драконам спутник, несомненно сыграл в этом свою роль. Дракон не сделал его мудрецом — не будем оскорблять мудрость столь легкими предположениями. Но связь с существом, которое не отвечало на суету суетой, научила Эйгона тому, чему придворные редко учат принцев: не всякое движение требует немедленного ответа. Современники отмечали в нем дружелюбие, склонность к переговорам и редкую для принца способность слушать собеседника до конца, даже если конец был очевиден уже на середине. Последнее качество, как известно всякому, кто присутствовал на советах, почти героическое. Эймонд менялся труднее. Ринакс принял его, но не исцелил. Драконы вообще не лекарство, что бы ни думали юные всадники и некоторые старые певцы. Эймонд оставался вспыльчивым, гордым, болезненно чувствительным к насмешке и слишком внимательным к тому, кто в комнате стоит первым, кто вторым, а кто, как ему казалось, делает вид, что не считает вовсе. Однако годы с Деймоном и Ринаксом придали его горячности форму. Это важно. Бесформенный огонь просто жжет. Огонь в горне может ковать. Из письма сира Харрольда Вестерлинга лорду Лайонелу Стронгу «Принц Эймонд все еще склонен принимать замечание за вызов. Но теперь он хотя бы слушает замечание до того, как решит, стоит ли обижаться. Для его возраста и нрава это не малая перемена». Сир Харрольд был человеком осторожным в похвалах. И потому эта строка весит больше, чем длинные уверения позднейших летописцев. Деймон, если верить одному из учеников двора, сказал в конце обучения, что оба мальчика «могут выжить среди людей, которые улыбаются чаще, чем говорят правду». Это была, насколько можно судить, высокая форма одобрения: не похвала доблести, не благословение и уж конечно не нежность, но признание, что ученики больше не являются легкой добычей для мира. Эйгон рассмеялся. Эймонд, по словам того же свидетеля, не рассмеялся, но стоял очень прямо. Трудно сказать, кто из них лучше понял похвалу. Из записок младшего оруженосца при дворе «Когда принц Деймон сказал это, принц Эйгон поклонился с улыбкой, а принц Эймонд будто стал выше. Потом они оба поблагодарили его. Принц Деймон велел им не становиться от благодарности глупее». Так завершалось воспитание в доме дракона. Не благословением. Предупреждением. В том же периоде был решен вопрос брака Эйгона Старшего и Хелейны. На первый взгляд такой союз кажется почти очевидным. Брат и сестра, дети Визериса и Алисенты, драконьи всадники, связанные с одним поколением примиренного дома. Позднейшие родословные записывают их брак так спокойно, будто ничего иного никогда не предполагалось. Но спокойствие родословных — одна из самых наглых форм лжи. За каждой такой строкой стоят разговоры, письма, страхи, расчеты, сопротивление, молчание и, иногда, чья-то попытка понять, чего хотят сами люди, которых собираются соединить. Хелейна к этому времени уже была всадницей Среброкрылой, жила между Драконьим Камнем и королевским двором, сохраняла близость с Рейнирой и переписывалась с матерью в Староместе. Она не стала придворной красавицей из песен. Не научилась заполнять зал голосом. Не полюбила шумные пиры. Не превратилась в удобную невесту, которая молчит ровно настолько, насколько нужно окружающим. Она молчала иначе. И это, как я уже писал, не одно и то же. Эйгон относился к ней с детской нежностью, постепенно ставшей привычкой, а затем чем-то более спокойным и взрослым. Они росли рядом, но не одинаково. Он был разговорчивее, легче, охотнее входил в общество. Она — внимательнее, тише, иногда пугающе точна в коротких замечаниях. Нелтарион и Среброкрылая, как писали хранители, переносили присутствие друг друга без напряжения. Это обстоятельство не могло не радовать взрослых, которым предстояло соединять не только людей, но и драконьи дворы вокруг них. Из письма принцессы Рейниры королю Визерису «Эйгон и Хелейна знают друг друга не по слухам и не по портретам. Это уже больше, чем можно сказать о половине браков, заключаемых ради мира». Фраза достаточно суха, чтобы быть подлинной. И достаточно печальна, чтобы быть правдой. Для Визериса этот брак был почти исполнением давней надежды. Его дети от Алисенты не стали врагами Рейниры. Они не были удалены, унижены или превращены в удобную память о несостоявшемся расколе. Напротив: их союз теперь закреплял то самое единство, которое король всю жизнь пытался сохранить — иногда мудро, иногда беспомощно, иногда с таким упорством, что страдали все вокруг. Алисента дала согласие из Староместа. Ее письмо сохранилось неполно, но достаточно, чтобы почувствовать тон. Ни радостной восторженности, ни открытого сопротивления. Благословение матери, привыкшей любить детей на расстоянии, и женщины, которая понимала: этот брак окончательно оставляет их внутри мира, где главной силой стала не она. Из письма леди Алисенты Хайтауэр принцессе Хелейне «Если этот союз принесет тебе мир, я благословляю его. Если же он принесет тебе долг, пусть боги дадут тебе сил не забыть в нем себя». Мне трудно читать эту строку без паузы. Алисента была многим: дочерью Отто, королевой, соперницей Рейниры, женщиной, удаленной из двора, матерью детей, выросших не только под ее рукой. Но здесь она прежде всего мать. И это, как ни странно, делает ее ближе, чем многие громкие речи, написанные в ее защиту или против нее. Свадьба Эйгона и Хелейны была устроена без чрезмерной пышности, но и без скрытности. Визерис не хотел превращать ее в политический спектакль. Рейнира, вероятно, понимала, что спектакля избежать невозможно. Деймон, если верить одному письму, сказал, что любой брак Таргариенов становится политикой уже в тот момент, когда кто-то достает свечи. Он был прав. Что, как обычно, не делало его менее неприятным в выражениях. На церемонии присутствовали Рейнира и Деймон, король Визерис и королева Визерра, дети дома, представители Веларионов, несколько лордов и, что особенно важно, посланцы из Староместа. Алисента сама не прибыла. Позднейшие авторы много рассуждали об этом: одни видели в отсутствии обиду, другие — смирение, третьи — политический расчет. Возможно, проще. Возможно, она просто не смогла. Не всякое отсутствие является заявлением. Иногда это единственный способ не разрушиться на глазах у людей, которым слишком интересно смотреть. Из записи распорядителя церемонии «С места леди Алисенты Хайтауэр был принят дар: покрывало тонкой вышивки с семиконечной звездой и малым серебряным драконом в углу». Семиконечная звезда. И дракон. Вот вся Алисента в одном покрывале: вера ее воспитания и кровь ее детей, которые уже навсегда принадлежали дому, отнявшему у нее прежнее место. Хелейна, по свидетельствам, во время обряда была спокойна. Эйгон — заметно взволнован, хотя пытался скрыть это улыбками. Когда их плащи были соединены, Среброкрылая и Нелтарион находились на Драконьем Камне, а не в столице, но в письмах хранителей есть примечательная запись: в тот день оба дракона принимали пищу спокойно и не проявляли беспокойства. После свадьбы Эйгон и Хелейна остались в самом сердце дома. Их союз не создал новой ветви, удаленной от Рейниры, и не стал знаменем против нее. Напротив, он закрепил связь между детьми Алисенты и драконьим кругом Драконьего Камня. Это не означало исчезновения всех старых болей. Но старые боли, по крайней мере, не получили нового брачного договора, под которым могли бы поставить подпись. С Эймондом вопрос решился иначе. И, как часто случалось с Эймондом, слово «решился» здесь скрывает больше беспокойства, чем порядка. К тому времени при дворе уже обсуждали для него династическую помолвку. Источники расходятся в том, с каким именно домом она должна была соединить принца; позднейшие списки называют разные имена, и ни одно не заслуживает полного доверия. Впрочем, сама суть ясна и без имени невесты. Эймонда намеревались использовать так, как обычно используют королевских сыновей: как узел, которым связывают великий дом, опасную область или слишком честолюбивого лорда. Он, надо признать, не был рожден для того, чтобы с благодарностью становиться узлом. После завершения обучения Деймон посвятил его в рыцари. Обряд, судя по сохранившимся свидетельствам, был кратким и почти суровым. Не турнирная пышность, не придворное умиление, не сладкая речь о доблести юного принца. Деймон, если верить мастеру над оружием, сказал лишь, что меч не делает человека рыцарем, если человек сам остается оружием без руки и разума. Фраза, разумеется, была обращена к Эймонду. И, быть может, к самому Деймону много лет назад. Из записей мастера над оружием Красного Замка «Принц Деймон коснулся плеча принца Эймонда клинком и велел ему помнить, что рыцарь обязан владеть собой прежде, чем станет владеть мечом. Принц Эймонд принял посвящение молча». Молчание это длилось недолго. Почти сразу после посвящения Эймонд покинул двор. Не попросил разрешения. Не дождался завершения брачных переговоров. Не предоставил Совету удобной возможности оформить его будущее печатями и приличными письмами. Он поднялся на Ринакса и улетел в Простор. Там он женился на леди Алейне Тирелл. В старых хрониках этот поступок иногда описывают как юношеское безрассудство. Другие, более снисходительные, называют его романтическим бегством. Оба определения кажутся мне недостаточными. Эймонд был слишком умен для простого безрассудства и слишком упрям для красивой романтики. Скорее это был его первый по-настоящему самостоятельный политический поступок — личный, резкий, неудобный и потому совершенно похожий на него. Он не ушел к врагам. Не поднял знамя. Не оспорил решение Рейниры или Визериса. Но он отказался быть передвинутым. Для принца, всю жизнь слишком остро чувствовавшего свое место рядом с другими, это было почти неизбежно. Леди Алейна Тирелл в ранних источниках появляется редко, что всегда затрудняет работу историка и радует тех, кто любит выдумывать вместо архивов. Из писем Простора следует, что она была образована, сдержанна и обладала характером достаточно твердым, чтобы не раствориться рядом с человеком вроде Эймонда. Один староместский источник называет ее «женщиной, которая умела слушать гнев, не принимая его за приказ». Прекрасное качество для любого брака. В случае Эймонда — почти необходимое. Из письма неизвестного управляющего в Хайгарден «Принц прибыл на Ринаксе без предварительного объявления. Леди Алейна приняла его без видимого страха и без поспешности. Это произвело на окружающих большее впечатление, чем сам дракон, хотя не все готовы признаться в подобном». Без видимого страха. В браке с Эймондом это было, вероятно, разумным началом. Известие о случившемся достигло Красного Замка быстро. Такие вести всегда летят быстрее официальных посланников, даже когда не имеют драконьих крыльев. Визерис, по словам камергерских записей, был потрясен и разгневан. Рейнира — молчалива дольше обычного. Деймон, если верить частному письму Корлиса, сначала рассмеялся, а затем сказал, что посвящать юных принцев в рыцари, по-видимому, следует только после того, как им надежно заперли драконов. Замечание это было лишено деликатности. И, как часто у Деймона, не полностью лишено практического смысла. Из письма лорда Корлиса Велариона принцессе Рейнис «Деймон нашел поступок Эймонда дерзким, глупым и понятным. Последнее, как мне кажется, он произнес тише первых двух слов». Иногда самые ценные свидетельства — это те, где человек случайно записал интонацию. Реакция Алисенты была иной. Ее письмо сыну сохранилось лишь в копии, но общий тон подтверждается староместскими заметками. Она не одобрила бегство. Не могла одобрить. Эймонд нарушил порядок, поставил короля перед свершившимся фактом и дал двору новый повод говорить о себе. Но в ее словах нет только гнева. Есть тревога. И, быть может, понимание. Из письма леди Алисенты Хайтауэр принцу Эймонду «Ты всегда хотел не только места, но и воздуха вокруг него. Я не скажу, что ты поступил мудро. Но молю Семерых, чтобы твоя новая жизнь дала тебе оба». Эта строка, если она подлинна, многое объясняет. Алисента знала своего сына. Не полностью. Никто не знает другого человека полностью, даже мать. Но достаточно, чтобы понять: Эймонду нужен был не просто титул, не просто дракон и не просто признание. Ему нужно было пространство, где его сила не будет всякий раз звучать как возражение чужому старшинству. Именно поэтому его брак с Алейной Тирелл оказался важен не меньше, чем брак Эйгона и Хелейны, хотя устроен был куда менее удобно для дворцовых писцов. Один союз удерживал центр. Другой — возник из побега от центра. И все же оба, как ни странно, послужили миру. Эйгон и Хелейна остались внутри драконьего сердца семьи. Эймонд ушел в Простор, но не к вражде. Он получил собственную землю, собственный дом, собственную супругу и достаточно расстояния, чтобы не каждое его раздражение становилось семейным вопросом. Это не было изгнанием. Не было мятежом. Не было красивой сказкой о любви, если только кто-то не пожелает сделать любовь более колючей, чем обычно позволяют песни. Это был его способ не быть использованным. И, быть может, первый знак того, что уроки Деймона дали неожиданный плод: ученик научился не только владеть мечом, но и делать ход прежде, чем его сделают за него. Не следует, однако, представлять этот союз как полное удаление Эймонда из семейной истории. Он оставался Таргариеном. Оставался всадником. Оставался сыном Визериса и Алисенты, учеником Деймона, братом Эйгона и Хелейны, частью того поколения, которое должно было доказать: дом дракона способен расходиться по разным дорогам, не превращая каждую дорогу в линию фронта. В этом и состояло главное значение его побега. Да, побега. Не будем делать вид, будто он поступил как образцовый участник брачных переговоров. Писцы, вероятно, прокляли его имя не меньше трех раз, переписывая срочные письма. Советники получили головную боль. Визерис был вынужден принять уже случившееся. Рейнире пришлось оценивать не план, а факт. Но факт оказался не разрушительным. И это, для Эймонда, было почти чудом. В те же годы в Красном Замке произошло событие, на первый взгляд более тихое, но для Визериса и Визерры несомненно важное: родилась принцесса Сейра Таргариен, их дочь, рожденная уже в законном браке. После Эйегона Уотерса и Каллы Уотерс появление Сейры имело особый смысл. Она была не признанной, не огражденной формулой, не помещенной между любовью короля и осторожностью права. Она родилась Таргариен. Без оговорки, без фамилии, напоминающей о границе, без необходимости объяснять, почему ее место в доме не должно тревожить других. Это, быть может, стало для Визерры поздним утешением. Не полным. Полных утешений история обычно не выдает. Но настоящим. Из книги рождений Красного Замка «У короля Визериса Таргариена и королевы Визерры родилась дочь женского пола. Ребенок жив. По воле родителей наречена Сейрой». Имя Сейра в доме Таргариенов несло собственные тени, но в те годы, похоже, его выбирали не ради старых скандалов, а ради звучания, крови и памяти. Рейнира прислала подарок — тонкую серебряную цепочку с маленьким драконьим крылом. Деймон, если верить книге даров, прислал кинжал валирийской работы. Для младенца. Я не стану пытаться оправдать этот выбор. Возможно, в доме Таргариенов действительно существовало представление, что девочке никогда не рано напомнить о клинках. Возможно, Деймон просто плохо понимал младенцев женского пола не хуже, чем младенцев мужского. Возможно, подарок предназначался не ребенку, а ее будущему. Все три версии, к сожалению, правдоподобны. Визерра, по словам Ренны, долго смеялась, когда увидела дар, а затем велела убрать кинжал до лучших времен. Разумное распоряжение. Из книги даров Красного Замка «От принцессы Рейниры — цепочка серебряная с крылом. От принца Деймона — кинжал валирийской работы, малый. От леди Алисенты Хайтауэр — покрывало белое, вышитое семью звездами. От принцессы Хелейны — шелковый мешочек с сухими цветами». Алисента прислала подарок. Эту строку не следует пропускать. Она могла не делать этого. Или могла ограничиться формальным поздравлением. Но белое покрывало с семью звездами повторяло мотив ее дара к свадьбе Эйгона и Хелейны: вера, удержанная в ткани, переданная ребенку женщины, занявшей когда-то ее место. Было ли это прощением? Нет. Слишком громкое слово. Но, возможно, это было признание мира, который уже существовал, даже если сердце не успело его догнать. Сейра стала последним крупным семейным событием первого периода Возрождения. Не потому, что после нее в семье не происходило ничего важного. В доме Таргариенов важное происходит даже тогда, когда один ребенок тянется к чужому яйцу, а другой плачет из-за неправильной ложки. Но именно к этому времени завершается начальная перестройка дома. Рейнира имеет двух живых сыновей. Дети Алисенты не стали врагами: Эйгон соединен с Хелейной, Эймонд ушел в собственный путь через Простор. Визерра стала не только королевой из народа, но и матерью законной дочери короля. Эйегон Уотерс и Калла больше не выглядят временным неудобством прежней связи Визериса, а занимают признанные места внутри сложной семейной ткани. Драконы умножились. Валирия укрепилась. Банк действует. Веларионы держат море. Визерис видит перед собой дом, который не раскололся там, где иной мир уже знал бы войну. Следует ли назвать это победой? Пожалуй. Но победа эта была не громкой. Она не оставила поля, покрытого павшими знаменами. Не дала певцам удобного припева. Не позволила Деймону сжечь врага, что, возможно, слегка его разочаровало. Она состояла в том, что дети выросли, получили браки, драконов, обязанности и дороги — и не обратили всё это друг против друга. Для дома Таргариенов подобный исход заслуживает отдельной благодарственной молитвы. И, быть может, проверки всех драконьих загонов. На всякий случай.