Лицейская роща

Весна, 1812 год, Царскосельский лицей

Весна пришла в Лицей внезапно — словно кто-то распахнул дверь, и вместо серого неба явилось бледно-голубое, вместо холодного ветра — тёплый, пахнущий оттаявшей землёй и первою травой. Сугробы осели, превратившись в грязные лужи, но уже через седмицу земля просохла, и стало гораздо теплее. Олегсей проснулся оттого, что в окно светило солнце — яркое, по-весеннему настойчивое. Он потянулся, скинул тонкое одеяло и улыбнулся: сегодня суббота — а значит, после обеда будет большая прогулка, а сразу после неё — верховая езда. Сие считалось официальною дисциплиною, но всё же было лучше и веселее, нежели сидеть на одном месте. Утро тянулось медленно: уроки, обед, скучные разговоры в столовой. Олегсей почти не внимал тому, что говорил преподаватель на латыни. Он смотрел в окно, видел, как светит солнце, и ждал того часа, когда они наконец выйдут во двор лицея. Дима сидел рядом и вертелся на стуле. Он то и дело поглядывал на Олегсея, пытался передать ему записку, но надзиратель был слишком бдителен.

***

Наконец после обеда мальчиков построили и повели к выходу. Дима, оказавшись рядом с Олегсеем, несильно толкнул его локтем: — Ты видел, что я нарисовал? У меня есть карикатура на надзирателя. Я спрятал её в тетрадь. Потом покажу! Олегсей вскинул брови. За такие вещи здесь могли серьёзно наказать. Он чуть усмехнулся — было любопытно взглянуть, — но всё же покачал головой. — Ты с ума сошёл, — прошептал он. — Он же может увидеть! Тебя за такое в карцер посадят! — Не увидит, — шепнул Дима в ответ. — Я мастер прятать улики. Их выпустили в сад, и мальчики разбежались кто куда: кто-то пошёл к пруду, кто-то стал играть в мяч, а Дима, схватив Олегсея за руку, повёл его в рощу. Сейчас она была ещё краше: на деревьях появились листочки, создавая природный навес и тень, чтобы можно было укрыться от припекающего солнца. — Я знаю одно место, — сказал он, ведя его между деревьями. — Там никто не ходит. Старая поляна за кустами. Я нашёл её на прошлой неделе, пока ты общался со своим этим Антоном — И что там? — спросил Олегсей, следуя за ним. — А ты увидишь! Они пробирались сквозь кусты; весенние ветки хлестали по лицу. Дима шёл уверенно, раздвигая ветви руками и не обращая внимания на царапины, что оставались на его руках. Олегсей старался не отставать, пригибаясь под низкими ветками. Где-то вдалеке слышались голоса других мальчиков, но здесь, в глубине, было тихо и спокойно. Наконец Дима остановился и раздвинул последние кусты. Перед ними открылась поляна — небольшая, ровная, залитая солнцем. В центре стоял старый пень, покрытый мхом, а вокруг росли дикие яблони, ещё голые, без листьев, но уже набухшие почками. Весеннее солнце пробивалось сквозь ветки, создавая на земле причудливый узор из света и тени. — Ну как? — спросил Дима, гордо оглядываясь. — Ого, — сказал Олегсей, осматриваясь. — Très beau. Они уселись прямо на траву, которая уже начинала зеленеть, на ощупь была мягкой и чуть влажной. Дима потянулся, зевнул и сказал: — Ну вот, наконец-то тишина. А то в классе этот Николай Фёдорович болтает на своей латыни... аж уши сохнут! — Он не так уж плох, — улыбнулся Олегсей, слегка пихнув друга в бок. Он понимал, что другу просто не нравится сидеть на одном месте, но если бы тот пытался вникать... — Ты попробуй один раз его просто внимательно послушать. — Ага, — хмыкнул Дима, — скажи это моей работе, которую он порвал сегодня. Я всего два раза ошибся! — Шесть раз, — поправил Олегсей с лёгкой улыбкой. — Не считай, — отмахнулся Дима. — Это нечестно. Ты же у нас стихи пишешь, тебе легко. Он откинулся на спину, положил руки за голову и уставился в небо. Олегсей последовал его примеру. Они лежали на весенней траве, смотрели вверх на ветки яблонь, на голубое небо, на облака, что медленно плыли над ними. — Слушай, — сказал Дима, не поворачивая головы, — а ты знаешь, что я вчера видел? Надзиратель чуть не упал в лужу, когда бежал за кем-то из ребят. Я чуть не лопнул со смеху, но сдержался. А то меня бы в карцер посадили. — Ты боишься карцера? — спросил Олегсей, хотя ответ был очевиден: все боялись карцера. — Боюсь, — честно ответил Дима. — Но я боюсь скуки больше. А в карцере скучно. Олегсей ничего не ответил. Он прекрасно понимал логику Дмитрия и в какой-то степени был с ним согласен. Только вот сам Олегсей не боялся карцера. Ну, почти. Потому что знал, что он ему не грозит. Голубоглазый тихо вздохнул, переведя взгляд на друга, затем обратно на небо. Несколько минут они молчали. Олегсей смотрел на ветки яблонь, на набухшие почки, на облака, и напряжение, которое он носил в себе все эти дни, понемногу отпускало. Ему казалось, что здесь, на этой поляне, можно забыть обо всём — об отце, об армии, о строгих правилах. — Олеж, — вдруг подал голос зеленоглазый, — а ты что-нибудь новое написал? Олегсей помедлил. Раньше он боялся показывать свои стихи кому-то. Но сейчас, под этим небом, с этим человеком, страх куда-то ушёл. Он медленно кивнул и вынул из кармана сложенный лист. — Да, — сказал он. — Про весну. Хочешь послушать? — Ещё бы, — сказал Дима и приподнялся на локте. — Читай! Олегсей развернул лист и начал читать:

«Снег сошёл, и земля ожила,

Первая травка пробилась у дуба.

В рощу лицейскую весна пришла,

И в воздухе пахнет свободою и чудом...»

Он читал не спеша, стараясь выговаривать каждое слово. Дима сидел неподвижно, не перебивая, только смотрел на него и слушал, как будто боялся пропустить хотя бы одну строчку. Когда Олегсей замолчал, Дима выдохнул и снова откинулся на спину. — И всё? — спросил он. — Всё, — ответил Олегсей. — Пока только начало. Я хочу ещё дописать, но не знаю, как. — Ну ничего, — Дима окинул своего друга взглядом, довольно улыбаясь. — Ты обязательно закончишь. У тебя славно получается. Правда. Если бы я так умел, я бы только и делал, что писал. — Ты бы так не смог, потому что не умеешь сидеть на месте, — засмеялся Олегсей. — А стихи требуют сосредоточенности и усидчивости. — Это верно, — согласился Дима, в шутку закатив глаза. — Но я бы писал между делом. Между ними вновь повисла тишина, но она была не давящая, как чаще всего бывает, а какая-то уютная. Дима смотрел куда-то в сторону, думая о чём-то, а Олегсей рассматривал друга. Как вдруг он снова подал голос. — Знаешь, — сказал Олегсей, улыбнувшись. И эта улыбка вышла такая тёплая, — я ведь никогда не думал, что у меня будет друг, которому я смогу читать стихи. — У тебя не было друзей раньше? — спросил Дима, вскинув бровь. — Мгм... не было, — Олегсей помотал головой, тихо выдохнул и опустил взгляд куда-то в сторону. — Я вообще никому не читал стихи. Только сестре и то, когда отца не было дома. Он такое не приветствовал. Лицеисты вновь замолчали. Олегсей посмотрел на лист, что упал с дерева, потом на Диму, затем на небо, которое казалось таким бесконечным. Он знал, что время в этом месте течёт иначе — медленнее, тише, спокойнее. Что здесь можно забыть о строгих правилах, о надзирателях, об отце, об армии. — Дима, — сказал он, — а ты не боишься, что однажды всё переменится? — В каком смысле? — спросил Дима, немного удивившись такому вопросу. — Ну, — Олегсей помедлил, — мы разъедемся. У тебя будут другие друзья. У меня — другие. Мы станем взрослыми... Дима чуть приподнялся и задумался. Он смотрел вверх на ветки, на небо, на облака. До этого момента он даже не задумывался о таком. А сейчас он понял: как бы они ни хотели оставаться друзьями — жизнь может развести их по самым разным дорожкам. — Может быть, — сказал он наконец. — Но это будет не скоро. А пока у нас ещё шесть лет впереди. Чего бояться? Олегсей посмотрел на него и улыбнулся. Он был согласен с Димой: пока есть возможность, нужно наслаждаться моментом, а не думать о будущем. — Ты прав, — озвучил Олегсей. — Я всегда прав, — согласился Дима. — А теперь вставай. Я хочу осмотреться. Может, тут ещё есть какая-нибудь такая полянка. Они поднялись, отряхнули с одежды траву и пошли по тропинке вдоль рощи. Дима шёл впереди, раздвигая ветки, Олегсей — за ним, иногда отставая, чтобы рассмотреть какой-нибудь цветок. Они не говорили, но им и без разговоров было хорошо. Солнце уже начинало клониться к закату, и свет стал мягче, золотистее. Ветер стих, и наступила та особенная тишина, которая бывает только в конце весеннего дня, когда всё затихает и кажется, что мир замер. Они вышли на открытое пространство у самого края рощи. Отсюда был виден Лицей — серый, массивный, с высокими окнами, отражавшими закат. Дима остановился и посмотрел на здание. — Слушай, — сказал он, не оборачиваясь, — мне кажется, это будет лучшая весна в моей жизни. — Почему? — Олегсей подошёл и встал рядом. — Потому что ты рядом, — спокойно произнёс Дима, улыбнувшись. Олегсей ничего не ответил, но улыбнулся и тоже уставился на лицейское здание. Он был рад тому, что всё же познакомился с Димой. Точнее нет. Он был рад, что Дима в первый день подошёл к нему познакомиться.

***

Дима и Олегсей встали рядом с остальными ребятами — занятие по верховой езде начиналось. Надзиратели шли по краям колонны, поглядывая, чтобы никто не отставал, и пересчитывали головы. Весеннее солнце уже поднялось высоко, но не припекало — оно грело ровно и мягко, обещая настоящую весну. Земля подсохла, кое-где уже пробивалась молодая трава, и запах лошадей и свежего ветра смешивался с запахом оттаявшей земли и прелых листьев. На плацу уже ждали лошади. Конюх — старый солдат с седыми усами — держал поводья и раздавал указания. Мальчики разбирали лошадей: кто-то уже вскакивал в сёдла, кто-то стоял в стороне, робея и поглядывая на товарищей. Дима бежал первым, расталкивая других локтями. — Я беру гнедого! Он мой! — крикнул он, уже хватая поводья. — Бери, бери. Он сегодня смирный. А ты, — он кивнул Олегсею, усмехнувшись, — возьми вороного. Он спокойнее. Олегсей подошёл к лошади, погладил её по морде. Лошадь фыркнула и ткнулась носом в его плечо. Олегсей улыбнулся — он уже не боялся лошадей, как в первые дни. Вороной стоял смирно, только изредка перебирал копытами и косил на Олегсея большим тёмным глазом. Дима вскочил в седло с такою лёгкостью, будто родился в седле. Он схватил поводья, натянул их и пустил коня в галоп по плацу, но тут же осадил — рядом стояли надзиратели. — Шагом! — крикнул один из них. — Только шагом и рысью! Не нарушайте порядок! — Слышу, слышу! — крикнул Дима в ответ и перешёл на рысь, но улыбка с его лица не сходила. Он проносился мимо Олегсея, махал ему рукой и кричал: — Смотри, Олегсей! Только посмотри! Олегсей сел на лошадь медленнее, осторожнее. Он пустил коня шагом, потом легонько сжал бока — и лошадь пошла рысью. Ветер дул в лицо, и Олегсей улыбнулся. Дима подъехал к нему и остановился рядом. Его лошадь была покрыта лёгкой испариной, а сам он сиял: — Ну как? Получается? — Ага, — ответил Олегсей. — Но не так быстро, как ты. — Быстро — не главное, — заявил Дима. — Главное — удержаться в седле. А ты держишься молодцом. Я в первый раз чуть не свалился. — Ты и сейчас чуть не свалился, — заметил Олегсей, недовольно качая головой. Всё же он переживал за Диму. — Да не было такого. Это клевета, — отмахнулся Дима и пустил коня рядом с Олегсеем. Они поехали в ногу, почти касаясь стременами. Вокруг них скакали другие мальчики, слышался топот копыт, крики, смех. Олегсей заметил, что Антон скакал на рыжем коне в противоположном конце плаца. Он сидел прямо, собранно, строго, как и полагалось сыну графа. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Он не смотрел на Олегсея и Диму. Или делал вид. Олегсей тихо выдохнул, но ничего не сказал. В последнее время он вообще всё реже общается с ними. — Олегсей, смотри! — Дмитрий чуть привстал на стременах, оглянулся и закричал: — Я как гусар какой-нибудь! — Дима, сядь! — крикнул Олегсей. — Упадёшь! — Не упаду! — крикнул Дима в ответ. И в этот миг его лошадь споткнулась о корень, торчавший из земли, резко дёрнулась в сторону. Животное встало на дыбы, заржало и вновь опустилось. Дима потерял равновесие и с глухим стуком приземлился на траву, прямо в лужу. Лошадь, фыркнув, остановилась и стала недовольно размахивать хвостом. — Что там случилось? — крикнул надзиратель. — Кто упал? Прекратить балаган! Mettez fin à cette farce! — Diable! — чертыхнулся Олегсей и с этими словами соскочил с лошади и бегом бросился к Диме. Сердце бешено стучало, а в голове проносились мысли: «Только бы ничего не сломал!» Он опустился на колени рядом с Димой, который лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо. — Дима! Ты жив?! — крикнул Олегсей. — Жив, — сказал Дима и вдруг расхохотался. — Олегсей, ты видел? Вот умора! — Дима, ты... — Олегсей не мог подобрать слов. Он испугался за друга, а тот ещё и смеётся. Лицеист потёр переносицу и окинул парнишку взглядом: — Ты весь грязный! — Ну и что, — заявил Дима. — Зато весело! Он попытался встать, но охнул и снова упал на траву. Олегсей слегка нахмурился. Не похоже, что тот что-то сломал, но ушиб — не лучше. — Больно? — спросил Олегсей. — Немного, — признался Дима. — Но я переживу. В деревне я и с таких высот падал. — Ты говорил, что никогда не падаешь, — напомнил Олегсей, скрестив руки на груди. Дима лишь ухмыльнулся, отведя взгляд в сторону. Он поднялся с помощью Олегсея, покачнулся и схватился за плечо друга. Голубоглазый помог шатену отряхнуться, да только вот белые панталоны от грязи так просто не избавить, придётся стирать. — Ты идиот, — сказал Олегсей. Дима ничего не ответил, лишь растрепал чёрные волосы Олегсея, на что тот возмущённо фыркнул. Зеленоглазый глянул в сторону, заметив, что к ним направляется надзиратель. — Эй, вы! — крикнул надзиратель, подходя к ним. — Быстро в сёдла! И чтобы никаких фокусов! Лицеисты лишь рассмеялись, но Олегсей первым сделал серьёзный вид и направился к лошадям. Дима направился следом, ловко забираясь в седло.

***

Антон провёл лошадь мимо них, так ничего и не сказав. Он видел, как Олегсей бежал к Диме, как помогал ему встать, как отряхивал его рубашку. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Его лицо оставалось спокойным, почти безучастным, но внутри всё кипело. Он развернул коня и поскакал к краю плаца, подальше от них. Он запомнил этот день надолго. Занятие подходило к концу. Надзиратели собирали мальчиков, проверяли, все ли на месте. Конюх принял лошадей и повёл их в конюшню. Дима и Олегсей шли последними. Дмитрий всё ещё улыбался, хотя немного прихрамывал. — Сильно болит? — спросил Олегсей. — Есть немного, — признался Дима. — Но я переживу. Не сахарный. Они вышли с плаца, когда солнце уже начало клониться к закату. Небо окрасилось в мягкие розовые и золотые тона. Дорога вдоль рощи была тихой и пустынной — все мальчики уже ушли в Лицей.