Лицейская роща

Утро после первой ночи в Лицее выдалось хмурым. Серое небо нависало над Царским Селом, ветер гнал по двору сухие листья, срывая их с деревьев, оставляя те окончательно голыми. Олегсей открыл глаза от стужи — одеяло оказалось тонким, и за ночь он сбил его в комок, оставив плечи открытыми. Он поёжился, натянул одеяло по самый подбородок и прислушался. В соседних нумерах было тихо: Дима, верно, спал без задних ног, набираясь сил для новых шалостей. Из комнаты Антона также не доносилось ни звука. Олежа пролежал бы в постели ещё с четверть часа, если бы не звонкий глас колокола, призывающий лицеистов к пробуждению. На утренней трапезе в столовой Олегсей вновь сел рядом с Димой, который, несмотря на ранний час, уже успел разболтаться с двумя другими мальчиками. Олегсей глядел на него и дивился: «Как он это делает? Как можно быть столь открытым с первого дня?» Сам он чувствовал себя скованным, каждое слово давалось ему с трудом. Он украдкой взглянул на Антона — тот сидел в конце стола, как и вчера, ел молча, не поднимая глаз. Олегсей хотел подойти к нему, спросить о чём-то, да так и не решился.

***

После завтрака их повели в классную комнату. То была длинная зала с шестью рядами полукруглых столов — по пять мест в каждом. В начале класса возвышалась кафедра преподавателя, а на стене висела огромная карта Российской империи, которая казалась Олегсею столь же далёкой и необъятной, как его собственное будущее. Преподаватель — человек средних лет, с чертами лица строгими и благообразными — вошёл в класс, держа в руках стопку книг. Поставил их на стол, обвёл взглядом притихших мальчиков и произнёс: — Меня зовут Николай Фёдорович. Я буду вести у вас латынь. Надеюсь, вы все изволите понимать, что латынь — основа образования. Без неё вы не сможете читать древних авторов, не сможете разуметь научные труды. А посему будьте внимательны. Он взял мел и принялся выводить на доске склонения. Олегсей слушал прилежно, записывая каждое слово. Ему было легко — латынь он знал изрядно, и новые правила не вызывали у него трудностей. Но рядом с ним Дима сидел, уставившись в одну точку, и явно не понимал ни слова. Глаза его слипались, голова клонилась к парте, и он несколько раз едва не уткнулся носом в тетрадь. Николай Фёдорович повернулся от доски, поправил очки и устремил взор на Диму, который откровенно клевал носом, даже не пытаясь скрыть сонливость. — Молодой человек, — произнёс он ледяным голосом. — Вы, кажется, решили, что я читаю вам колыбельную? Может быть, вам угоднее почивать в своём нумере, нежели внимать моему уроку? — Я не сплю, — Дима вздрогнул, вскинул голову и уставился на преподавателя, стараясь придать голосу твёрдость. — Я просто задумался. — Задумались? — преподаватель усмехнулся. — Интересно, о чём можно столь глубоко задуматься на моём уроке, если вы даже не изволите записывать склонения? Вы, верно, уже освоили латынь настолько, что можете позволить себе не внимать мне? — А что мне записывать? — Дмитрий сдаваться не собирался. — У меня голова болит от сих склонений. Может быть, если бы мы читали что-то занимательное, я бы не дремал. А так — не вижу проку в том, чтобы заучивать слова, коих никто не говорит. Класс замер. Мальчики переглядывались, ожидая, как отреагирует Николай Фёдорович. Олегсей почувствовал, как сердце забилось чаще. Он знал, что Дима не нарочно спорит — он просто устал, просто не понимает, но в сей ситуации его дерзость могла привести к серьёзным последствиям. — Не видите проку? — мужчина медленно снял очки и тщательно протёр их платком. — Ну что ж, тогда, может быть, вы изволите объяснить мне, сударь, как вы собираетесь читать оригиналы древних авторов? Как вы станете разуметь законы, написанные на латыни? Или вы полагаете, что в армии вам не пригодятся познания? — Я ещё не знаю, пойду ли я в армию. Может быть, я выучусь на кого-то иного. И вообще — если я буду знать, как сказать «стол» на латыни, разве это спасёт меня на войне? — На войне, молодой человек, — перебил Николай Фёдорович, теряя терпение, — вас спасёт дисциплина и умение выполнять приказы, а не дерзость и леность. Вы пришли сюда учиться, а не почивать. Ежели вы продолжите в том же духе, я вынужден буду доложить о вашем поведении и удалить вас с урока. Дима открыл рот, чтобы возразить, но Олегсей, сидевший рядом, быстро положил руку ему на плечо и сжал, прося остановиться. Дима взглянул на него, увидел его предупреждающий взор и, на удивление, прикусил язык. — Хорошо, — сказал он уже тише. — Я постараюсь внимать прилежнее. — Надеюсь, — Николай Фёдорович с подозрением посмотрел на него, но, видимо, решил оставить сию тему, возвращаясь к доске. — Ибо в следующий раз я буду вызывать вас отвечать, и ежели вы не приготовитесь, придётся поставить вам единицу. Дима вздохнул, уткнулся в тетрадь и взял перо, изображая прилежание. Олегсей знал, что тот всё ещё кипит внутри, но молчит из уважения к нему. Уроки тянулись до самого обеда. И вот мальчишек отпустили на прогулку в лицейской роще. Все разбежались кто куда: кто-то играл в мяч, кто-то просто беседовал неподалёку от здания Лицея. Олегсей нашёл взглядом Дмитрия и подошёл к нему. — Зачем ты полез к нему? — брюнет заглянул в изумрудные очи друга и покачал головой, тихо выдыхая. Всё же не мог он сильно гневаться на сего паренька. Что бы тот ни вытворял. — Ты сам себе хуже делаешь! — Да знаю я, но... а где я не прав? Это же и впрямь скучно! Вот если бы мы что-нибудь читали... — Дима отвёл мечтательный взор куда-то в сторону. На это Олегсей ничего не ответил. Ежели Дима упёрся, он будет стоять на своём до конца. Лицеист прикрыл глаза, вдыхая осенний воздух — свежий и чистый, с запахом прелых листьев и влажной земли. Вчерашний снег уже растаял, но, судя по серым облакам, к вечеру пойдёт новый, да и морозец прихватит. — Ты там, кажется, про рощу что-то говорил? — решил переменить тему Дима, глядя на друга. — Пойдём, покажешь своё место. Олегсей засмеялся — с Димой ему всегда становилось легче. Роща начиналась сразу за лицейским садом. Дорожка уходила вглубь, обсаженная молодыми клёнами и берёзами, а дальше начинались настоящие старые деревья — дубы, вязы, липы, чьи кроны сплетались в высокий тёмный свод. Так, по крайней мере, должно быть летом. Сейчас же голые ветви казались почти зловещими, но оттого ещё более заманчивыми. Олегсей шёл по тропинке и думал о том, как мало знает сей мир. «Я никогда не был так далеко от дома, — подумал он. — Никогда не видывал таких лесов, кроме тех, что были близ усадьбы. Но там всё было иначе — там я был дома. А здесь всё чужое. Но, кажется, станет родным». Дима бежал впереди, то и дело останавливаясь, дабы поднять сухую ветку или камень. Он замахнулся и бросил шишку в сторону старого дуба, что рос на поляне. Шишка ударила в кору и отскочила, упав на траву. Олегсей уже хотел подхватить игру, как вдруг заметил под тем самым дубом чью-то фигуру. Антон сидел на траве, прислонившись спиной к стволу, и читал книгу. Он был один, и, казалось, не заметил их появления. Олегсей остановился. Дима тоже замер, не вынимая из-за спины кулак, где были зажаты шишки. — Снова он, — прошептал Дима. — Как будто он нас везде караулит. — Не надо, — так же шёпотом ответил Олегсей. — Он же ничего худого нам не сделал... может, не такой он и дурной, как кажется. — На сии слова Олегсея Дмитрий лишь закатил очи. Олегсей подошёл к дубу, не решился сесть рядом с Антоном, а устроился на траве шагах в двух от него, прислонившись к стволу спиной. Дима остался стоять поодаль, скрестив руки и рассматривая Антона с откровенным любопытством. Антон поднял голову от книги и посмотрел на них — спокойно, без раздражения, но и без особого интереса. — Вы и сюда пожаловали? Merveilleux, — задумчиво протянул Антон. — А что удивительного? Может, это ты нас преследуешь? — фыркнул Дмитрий, но на его слова Антон лишь закатил очи, отводя взор в сторону. Олегсей почувствовал неловкость. Он не хотел, чтобы Дима вот так обращался с Антоном. Тот же и впрямь пока ничего худого не сделал. Лицеист хотел что-то сказать Диме, упрекнуть его, но в итоге обратился к Антону: — Я не думал, что ты будешь тут. Мы просто шли мимо... — И заметили меня, решив, что нужно обязательно нарушить мою идиллию, — перебил Антон. — Ладно, можете сидеть. Только тихо. Я читаю. — Что ты читаешь? — спросил Олегсей, кивнув на книгу в старой обложке — потёртой, с золотым тиснением. — Горация, — сказал он, и в голосе слышалась некая гордость. — На латыни. Сие оригинал. Олегсей вздрогнул. Гораций. На латыни. Он очень хотел прочитать оригинал, но в их семейной библиотеке его не было — лишь какие-то отрывки. Он посмотрел на книгу, и ему захотелось подойти ближе, взять её в руки, прочесть строчки, которые он так любил. — Можно? — спросил Олегсей тихо. — Я никогда не видывал оригинала. У меня есть только перевод. Я хочу увидеть, как сие выглядит на латыни. Антон посмотрел на него с подозрением, потом пожал плечами и протянул книгу: — Держи. Только осторожнее. Это не моя книга. Она принадлежит отцу. Ежели с ней что-то приключится... — Антон не продолжил, ибо его посыл и так был ясен. Олегсей взял книгу с такою осторожностью, будто она была из стекла. Он провёл пальцем по обложке, открыл на той странице, где была заложена закладка из тонкой кожи, и начал читать вслух. Тихо, почти шёпотом, но с таким выражением: «Exegi monumentum aere perennius Regalique situ pyramidum altius, Quod non imber edax, non Aquilo impotens Possit diruere aut innumerabilis Annorum series et fuga temporum. Non omnis moriar multaque pars mei Vitabit Libitinam: usque ego postera Crescam laude recens, dum Capitolium Scandet cum tacita virgine pontifex.» Он читал на латыни плавно, без запинок, хотя некоторых слов не знал. Но голос его звучал уверенно, и он чувствовал, как от сих строк по телу разливается тепло. Он перевёл очи на Антона, ожидая, что тот прервёт его, высмеет или перебьёт. Но Антон молчал. Лицеист с янтарными очами смотрел на него с удивлением, с почти детским восхищением, и впервые за всё время его взгляд был не колючим, а мягким. — Ты знаешь Горация? — сказал он, когда Олегсей замолчал. — Ты знаешь его наизусть? Как это возможно? — Я учил, — ответил Олегсей. — Мне нравится. Я читал его в переводе, а потом выучил наизусть несколько строф на латыни. У меня есть тетрадь, я записывал. Сие долго, но я хотел понять, как звучат его слова на языке подлинном. Антон откинулся назад и посмотрел вверх на серое небо. Когда он заговорил, голос его был мягче, чем обычно — он как будто впервые позволил себе быть собой. — Мой отец, — сказал он, — говорит, что латынь — это мёртвый язык. Говорит, я должен заниматься историей, военным делом, математикой. А стихи — то для слабых. Но Горация я всё же читаю. И ты... ты пишешь стихи. — Он взглянул на Олегсея, и в его очах было удивление. — Tu n'es pas comme les autres. Олегсей не знал, что ответить. Лицеист знал перевод фразы, просто.. всё это сильно засмущало его. Он чувствовал, как краснеет под взглядом Антона. Дима сидел на корточках в нескольких шагах от них, водил пальцем по траве и делал вид, что не слушает. Но когда Антон сказал про латынь, он поднял голову и спросил: — И что же он там написал? Ты понял хоть что-то из сих слов? Олегсей перевёл взгляд на книгу, на раскрытые страницы, на старые буквы, почти стёршиеся от времени. — Он написал, — сказал Олегсей медленно, — что его памятник вечен, что его имя будет жить даже после того, как его не станет. Он знал, что умрёт, но он знал, что его стихи останутся. — Именно, — Антон кивнул, и его очи засветились странным светом. — Он писал о том, что важнее всего — остаться в памяти людей, даже когда тебя уже нет. Сие и есть истинное бессмертие. Не слава, не войны, не победы. А слово. Дима нахмурился, пытаясь уразуметь смысл его слов. Он поднялся, отряхнул брюки и сказал, стараясь скрыть некое раздражение и скуку: — Слушайте, тут неподалёку есть небольшой холм. Я приметил его утром, когда мы шли в рощу. Оттуда, наверное, видно весь Лицей. Пойдёмте взглянем? — Холм? — Антон усмехнулся, но теперь в его голосе не было насмешки. — Ты решил провести нас по окрестностям? — А что, нельзя? — ответил Дима с вызовом. — Ты слишком серьёзный. Мы в Лицее, вокруг столько нового, а ты сидишь под древом с книгой и никуда не смотришь. Хотя бы погляди, где мы обитаем! Антон закатил глаза, но в его улыбке не было злобы. Он уже закрыл книгу и поднялся, отряхивая сюртук. — Хорошо, — сказал он. — Идём смотреть твой холм. Но ежели оттуда не будет видно ничего, кроме забора, я буду требовать объяснений. Дима побежал вперёд, раздвигая кусты и проверяя каждый шаг, дабы не пропустить свою находку. Олегсей и Антон пошли следом, сначала молча. Олегсей чувствовал себя странно — он был с Димой, который уже стал ему близок, и с Антоном, который ещё вчера казался ему врагом. Но сейчас, идя по тропинке в роще, он чувствовал, что они трое — то что-то особенное. Они поднялись на небольшой пригорок, поросший мягкой травою. Оттуда действительно открывался вид на лицейское здание — серое, массивное, с высокими окнами, отражавшими небо. Внизу виднелся двор, где бегали другие мальчики, и сад с облетевшими деревьями. Всё сие казалось таким далёким и одновременно таким родным. — Beau, — сказал Олегсей тихо. — Я никогда не видывал Лицей с этой стороны. Он ещё больше, чем кажется. Дима стоял в стороне, глядя на здание, и вдруг спросил: — Как вы думаете, мы будем здесь счастливы? Вопрос повис в воздухе. Антон посмотрел на него с удивлением — впервые, кажется, он видел Диму не как шумного мальчишку, а как человека, способного мыслить о чём-то настоящем. — Счастливы? — переспросил Антон. — Ты о чём? — Ну, — Дима пожал плечами, — мы здесь надолго. И я хочу знать, будет ли здесь что-то, ради чего стоит жить. Или мы просто будем сидеть на уроках, кои нам не надобны, и делать то, что нам приказывают. Олегсей молчал. Он думал о том же, но не смел сказать сие вслух. Он смотрел на здание Лицея, на его высокие окна, на тени, что падали от деревьев, и чувствовал, что сие место станет их домом. Хотя бы потому, что они сами того желают. Антон тоже не проронил ни слова. Он смотрел на Лицей, сжимая книгу в руках. В его очах мелькнула тень той же тоски, что и у Димы, но он так ничего и не ответил. Лицеисты стояли втроём на холме и смотрели на здание, в котором им предстояло жить. Ветер шевелил их волосы. Олегсей знал, что сей день стал началом чего-то настоящего — чего-то, что они будут вспоминать через много лет, когда станут взрослыми и разойдутся по разным дорогам. — Мы ещё не раз встретимся здесь, — сказал Олегсей, не оборачиваясь. — В этой роще... — Надеюсь, — ответил Дима. Антон лишь кивнул на их слова, глядя куда-то вдаль.