вредная привычка

докуривать до фильтра, придавая банальному самовредительству неоправданно глубокий, уж слишком вычурный смысл, — всего лишь вредная привычка. одна из немногих, что ещё остались со времён буйной молодости, как привычка разбрасывать вещи где попало или разбрасываться деньгами и словами направо, налево и на ветер, словно они ничего не значат (не значат ведь?), но никогда не бросать начатое, если оно не связано с другими, на полпути. одна из тех привычек, от которых избавиться почти невозможно, поэтому — или потому что — угецу не избавляется от них намеренно. когда присутствие посторонних не мешает, обычно он позволяет себе ещё пару минут повертеть в руках ничтожный бычок — сморщенный ошмёток сигареты, — рассматривая пожелтевшие внутренности мнимой отсрочки от рака и следы зубов на сдавленном цилиндре. на губах — послевкусие поцелуя, что забавно, ведь это угецу начал курить первым, а акихико лишь присоединился к его осторожному, но самоотверженному желанию позаигрывать со смертью, дотронуться до неё, оставаясь живым. изощрённость репертуара, сложность исполнения и техничность сыгранных партий — последнее, что волнует покидающего зал рядового зрителя. по большому счёту зрителя не волнует ничего из того, о чём старательно печётся музыкант, да и какая разница, где и какую ноту тот взял или не взял, если музыка, сама её суть, продолжит звучать в сердцах людей, толпящихся в дверях, спешащих домой или по делам, и, может, вообще никогда не затихнет. каждый унесёт с собой дар, каким не обладал ни композитор, ни дирижёр и ни целый оркестр, — уникальный букет переживаний и ассоциаций, заботливо собранный услышанным. трепетное послевкусие. не один год ушёл у угецу на то, чтобы перестать оценивать любое творчество, своё или чужое, глазами умудрённого опытом критика; одна из привычек, от которых угецу удалось избавиться. смех да и только, но процесс оттачивания мастерства неизбежно вёл к сужению картины мира, которой, казалось, рано или поздно суждено было превратиться в точку, а после — и вовсе схлопнуться, будто и не было никакого мира. поняв это, угецу испугался, а испугавшись, начал искать способы расширения восприятия, которое, как бы парадоксально это ни звучало, обнаружилось в его упрощении. наверное, именно таким образом, безоценочным и распростёртым душой, стоило изначально воспринимать саундтрек минувших дней, отголоски которого, по иронии судьбы, продолжают звучать в каждой ноте, в каждом аккорде, в каждом выдохе и вдохе, в каждом стуке шагов и чирканье зажигалки — в бесконечном потоке терзающих образов. видит бог, он и акихико постарались на славу (вряд ли кому-то под силу провернуть подобное), сочиняя и исполняя — переживая — мелодию, которая была у них, была между ними, была ими, оставила их. из-за чего он был так суров к этой песне? с какой целью цеплялся к выдуманным изъянам, всякий раз останавливая и перебивая её исполнение? зачем и почему пытался заглушить её фоновым шумом и грязью, когда не получилось зарубить на корню? акихико задавался теми же вопросами, но правда в том, что ответить на них угецу до сих пор не в состоянии. угецу вздрагивает, когда что-то мокрое и холодное — нос скулящего ретривера — внезапно утыкается в обнажённое бедро. выбирается в реальность из бессмысленной глубины, выкидывая окурок в пепельницу, и принимается трепать освободившейся рукой радующуюся вниманию собаку. в рамках расширения сознания и приобщения к простым человеческим удовольствия угецу пока не настолько постиг дзен, чтобы заводить домашнее животное или, упаси боже, задумываться о родительстве, поэтому собака, разумеется, не его. хозяином неисправимо невоспитанного, но до жути любвеобильного пса был его сосед — можно сказать, коллега по цеху, именитый нью-йоркский саксофонист, который по совместительству занимал роль то ли непостоянного (из постоянного только гастроли) сожителя, то ли бойфренда, то ли мимолётного видения, что рано или поздно растворится в воздухе, словно сигаретный дым. когда-нибудь угецу устало откроет окно, и буквально через час в его жизни не останется ни единого напоминания о случившемся — это мелодия-ни-о-чем, пустая и невзрачная, как музыка в лифте. хотя по псине угецу, может, и будет скучать временами… «кто хороший мальчик? кто мой хороший мальчик?». сюсюкаясь с собакой, угецу думает лишь о том, бросил ли акихико курить.