Искусство быть для него никем

Щелчок дверного замка раздался ровно в половине второго ночи, разрезав вязкую тишину огромной квартиры. Ха Рин не спала. Она сидела в полумраке гостиной, подтянув колени к груди, и вслушивалась в тяжелые шаги в коридоре. На Хва Джин вернулся. Он двигался тихо, но в каждом его выверенном жесте, в самой его осанке сквозила тяжесть человека, который изо дня в день выбивал дурь из зарвавшихся хулиганов и ломал систему. На Хва Джин приносил с собой запах ночного сеульского холода, сигаретного дыма и чужой агрессии, которая оседала на его плечах невидимым, но ощутимым грузом. На мгновение его высокая, широкая фигура замерла в дверном проеме. Темные, непроницаемые глаза мазнули по съежившейся Ха Рин. В этом взгляде не было ни усталой нежности, ни раздражения — абсолютно ничего. Он смотрел на нее так же, как на дорогой кожаный диван или стеклянный столик. Как на деталь интерьера, к которой он просто привык. — Ты еще не спишь, — это был не вопрос, а сухая констатация факта. Его низкий голос прозвучал глухо, без единой эмоциональной окраски. Он стянул галстук, небрежно бросив его поверх пиджака на спинку стула, и прошел мимо. Ха Рин опустила взгляд на свои сцепленные руки. Он даже не спросил, почему она сидит в темноте. Не поинтересовался, ждала ли она его. Их фиктивный брак, скрепленный печатями и договоренностями семей, оказался безупречно отлаженным механизмом, в котором она в совершенстве овладела своей единственной ролью — ролью невидимки. Тихий, но веский щелчок замка со стороны его кабинета прозвучал как финальная точка в их неслучившемся разговоре. Он снова закрылся от нее. И физически, и ментально. Ха Рин медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает плечи, оставляя после себя лишь ноющую пустоту. Она поднялась и побрела на кухню. В горле пересохло от долгого ночного бдения и невысказанных слов. Включив лишь тусклую светодиодную ленту над столешницей, она достала из навесного шкафчика банку с медом, чтобы заварить себе хотя бы чай. Пальцы, слегка онемевшие от прохлады, царящей в квартире, обхватили тугую металлическую крышку. Ха Рин с силой потянула её, пытаясь провернуть, но рука предательски соскользнула. Острый, необработанный край резьбы безжалостно впился в кожу. Она тихо зашипела сквозь стиснутые зубы, инстинктивно прижав ладонь к груди. На указательном пальце быстро набухла яркая, темная капля крови. Мелкая, невероятно глупая бытовая ссадина. Но именно в этот момент, в этой оглушающей тишине идеальной кухни, пульсирующая боль показалась ей невыносимой. Слезы, которые она сдерживала неделями, обожгли глаза. Ха Рин замерла, вслушиваясь в темноту коридора. В кабинете Хва Джина было мертво и тихо. Ни звука шагов, ни скрипа кресла. Он не вышел на ее сдавленный вздох, не пришел проверить, что упало или кто поранился. В этом огромном, стильном пространстве её боль не имела абсолютно никакого веса. Она была здесь одна, даже когда за стеной находился её законный муж. Зажав раненый палец, она обернулась и бросила взгляд в сторону прихожей. Там, едва различимый в тенях, возвышался их свадебный портрет. Огромный холст в массивной раме так и не дождался своего места на стене. Он просто стоял на полу, тяжело прислоненный к идеальным светлым обоям, словно забытый багаж. На картине Хва Джин смотрел прямо перед собой своим фирменным холодным взглядом, одетый в безупречный смокинг, а она стояла рядом в белоснежном платье, робко улыбаясь объективу. Сейчас, глядя на этот фасад благополучия, Ха Рин чувствовала лишь горькую иронию. Этот портрет был таким же чужеродным в их доме, как и она сама. Она отвернулась, открыла кран и подставила порез под струю ледяной воды. Кровь розовыми разводами утекала в слив. Завтра Хва Джин снова уйдет на рассвете. Он оставит после себя лишь едва уловимый запах крепкого черного кофе и идеально заправленную постель в своей спальне. А она снова останется здесь. В золотой клетке, где каждый из них жил в своей собственной, добровольной изоляции, и где её крик о помощи всегда будет разбиваться о его невозмутимую тишину.