Искусство быть для него никем

      Ха Рин завороженно смотрела, как розоватая вода исчезает в сливе, пока тишину квартиры не разорвал тяжелый, глухой звук. Это был не веский щелчок замка кабинета, к которому она привыкла. Звук донесся из коридора — словно что-то массивное с силой привалилось к стене, а затем тяжело сползло по ней. Она замерла, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее. В их идеальном, отлаженном доме не было места хаосу. Наспех обмотав порезанный палец первым попавшимся пластырем, Ха Рин бесшумно ступила босыми ногами на прохладный паркет и вышла в полумрак. Свет падал из приоткрытой двери ванной комнаты. Заглянув внутрь, она затаила дыхание. Хва Джин сидел на краю массивной мраморной ванны. Его безупречный пиджак валялся на светлом кафеле бесформенной кучей, а белоснежная рубашка была пропитана кровью на левом плече и боку. В воздухе отчетливо висел густой, металлический запах железа, смешанный с морозным духом сеульской ночи. Он пытался стянуть прилипшую к ране ткань здоровой рукой. Запекшаяся кровь намертво склеила хлопок с кожей. Ткань не поддавалась, и он дернул сильнее, сцепив зубы с такой силой, что на скулах отчетливо проступили желваки. Ни стона. Лишь короткий, рваный выдох. В каждом его жесте была тяжесть человека, привыкшего переносить любую боль в одиночку. Ха Рин сделала шаг вперед. Её тень скользнула по его лицу. Хва Джин вскинул голову. В его темных, обычно абсолютно непроницаемых глазах сейчас плескалась замутненная болью ярость — инстинкт раненого хищника, которого застали врасплох в момент уязвимости. — Что ты здесь делаешь? — его низкий голос прозвучал сухо и хрипло, словно наждачной бумагой по стеклу. — Услышала шум, — Ха Рин старалась говорить ровно, хотя пальцы предательски холодели. — Возвращайся в спальню. Это был приказ. Короткий, не терпящий возражений тон, без единой эмоциональной окраски. Тот самый тон, которым он, вероятно, ломал систему на своей работе. Но Ха Рин не сдвинулась с места. Её взгляд остановился на пульсирующем темном пятне на его боку. — Вам нужна помощь. Рана глубокая, вы не сможете нормально снять рубашку одной рукой. — Я сказал, уходи, Ха Рин. Не лезь в это. — Вы испачкаете кровью весь пол, — внезапно для самой себя произнесла она, цепляясь за самую нелепую, бытовую отговорку, чтобы скрыть дрожь в голосе. — А клининг приедет только в четверг. Он тяжело и недоверчиво посмотрел на неё, словно пытаясь понять, издевается ли она над ним. Но на её бледном лице была лишь упрямая решимость. Ха Рин молча подошла к шкафчику, достала тяжелую металлическую аптечку и опустилась прямо на холодный кафель перед ним. Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно громко. — Я справлюсь сам, — его перепачканные в крови пальцы легли поверх её руки, пытаясь остановить. Его кожа была обжигающе горячей. Ха Рин не отдернула руку. Впервые за все время их фиктивного, скрепленного печатями брака, она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляд. Роль невидимки сейчас была неуместна. — Уберите руку, Хва Джин. Или мне вызвать скорую? Сомневаюсь, что руководство обрадуется полицейскому отчету о вашей ночной потасовке. В его взгляде мелькнуло что-то новое. Удивление? Раздражение? Он медленно разжал пальцы, позволяя ей действовать. Это была её маленькая, но оглушительная победа в их негласной войне равнодушия. Она щедро смочила ватный диск антисептиком. — Придется разрезать рукав, — тихо констатировала Ха Рин, доставая медицинские ножницы. — Ткань слишком присохла, если рвать — рана откроется сильнее. — Режь. Это всего лишь рубашка. Ха Рин работала сосредоточенно. Когда прохладный металл ножниц коснулся его горячей кожи, он едва заметно напрягся. Она аккуратно отделила пропитанную кровью ткань, открывая вид на глубокий, рваный порез на плече. — Будет больно, — предупредила она, поднося к ране перекись. — Я привык. Она на секунду замерла, подняв на него глаза. — К тому, что вам делают больно, или к тому, что вы всё терпите в одиночку? Вопрос повис в воздухе. Хва Джин ничего не ответил, лишь крепче стиснул край мраморной ванны здоровой рукой, когда антисептик обжег открытое мясо. Он смотрел сверху вниз на макушку её склоненной головы. В этой близости не было ни капли романтики — только суровая, неприглядная реальность. Ха Рин наложила повязку и начала туго бинтовать плечо. Её лицо находилось слишком близко к его груди. Затягивая узел бинта, она не рассчитала силу. Жесткий край марли грубо задел её раненый указательный палец. Она инстинктивно дернулась и тихо зашипела сквозь стиснутые зубы, прикусив губу. Взгляд Хва Джина мгновенно скользнул по её руке. Он увидел нелепый, криво налепленный пластырь, из-под которого проступала свежая капля крови. — Что с рукой? — его голос прозвучал тише, без прежнего стального лязга. Ха Рин попыталась спрятать ладонь, поспешно отворачиваясь, чтобы убрать медикаменты обратно в коробку. — Ничего. Порезалась о банку, пока заваривала чай. Мелкая ссадина по сравнению с вашими шрамами. Он нахмурился. В его идеальной картине мира, где она была лишь деталью интерьера, к которой он привык, этот порез стал первой нестыковкой. Она сидела на полу, в ночном полумраке квартиры, обрабатывала его раны, хотя сама была ранена. — Почему ты не спала? — вдруг спросил он. Это не была его сухая констатация факта, как часом ранее. Это был первый настоящий вопрос за многие недели их совместной жизни, касающийся её лично. Ха Рин замерла с бинтом в руках. В горле встал ком. Сказать правду? Сказать, что она сидела в темноте гостиной и вслушивалась в его шаги, потому что глухая пустота этого дома заставляет её медленно замерзать? Она щелкнула замком аптечки. — Мне просто не спалось, — ровным, безжизненным тоном ответила она, возвращая ему его же абсолютное равнодушие. Она поднялась с колен, одернув края домашней одежды, и посмотрела на плоды своей работы. Повязка сидела ровно и крепко. — Рану нужно будет перевязать завтра вечером. Постарайтесь не мочить её в душе. Взяв аптечку, она направилась к выходу, ожидая, что за её спиной, как обычно, сомкнется привычная, невозмутимая тишина. — Ха Рин. Она остановилась в дверном проеме, не оборачиваясь. Её имя прозвучало в его устах непривычно. Обычно он обходился без обращений, словно она действительно была прозрачной тенью. — Спасибо. Слово было тяжелым, словно он выталкивал его силой, переступая через собственную гордость. — Спокойной ночи, Хва Джин, — тихо ответила Ха Рин и шагнула в темноту коридора. Ночью, лежа в своей постели в полном одиночестве, она долго смотрела на заклеенный пластырем палец. Впервые за долгое время этот дом не казался ей абсолютно мертвым. В глухой, непроницаемой стене, которую выстроил Хва Джин, появилась первая, едва заметная трещина.