До минус бесконечности

      Хагрид усадил Викторию за самый дальний стол, ближе к камину.       Она опустилась на деревянную скамью почти без сил. Только теперь, оказавшись в тёплом полутёмном помещении, Виктория вдруг почувствовала, насколько сильно устала. Ее плечи ныли, голова гудела от обилия мыслей, болели ноги, пальцы дрожали так заметно, что она спрятала руки под стол.       В «Дырявом котле» было шумно, но этот шум казался странно приглушённым, будто старые стены паба впитывали в себя голоса, шаги, звон кружек и потрескивание огня. Низкий потолок пересекали тёмные балки. На стенах висели потускневшие медные подсвечники, в которых горели неровные огоньки. В углу тихо пыхтел камин, над стойкой покачивались пучки сушёных трав, а где-то за дверью кухни звякала посуда.       Запахи смешивались в тяжёлый, почти домашний клубок: жареное мясо, горячий хлеб, пряности, дым, старое дерево, шерсть, крепкий чай и что-то сладковатое, похожее на тыкву с корицей.       Виктория смотрела по сторонам и всё ещё не могла заставить себя поверить, что находится внутри места, которое когда-то представляла только по страницам книги. Все это выглядит слишком реалистично, чтобы быть сном.       Женщина, которая сначала хотела выгнать Викторию на улицу, принесла поднос и поставила его перед ней с таким видом, будто делала огромное одолжение. На подносе стояла глубокая миска густого рагу, ломоть тёплого хлеба, кусок мясного пирога, кружка чая и высокий стакан с оранжевым напитком.       — Тыквенный сок, — пояснил Хагрид, усаживаясь напротив. Скамья под ним жалобно скрипнула. — Попробуй. Хорошая штука. Хотя не всем маглам с первого раза нравится.       Она осторожно взяла стакан обеими руками и сделала маленький глоток. Вкус оказался неожиданным: сладковатый, пряный, с мягкой терпкостью, будто в нём смешали тыкву, яблоко, корицу и что-то ещё, тёплое и солнечное.       Голод тут же напомнил о себе с болезненной силой, девушка взяла ложку. Сначала она ела медленно, почти осторожно, словно боялась, что за эту еду у неё снова потребуют монеты, которых у неё не было. Но рагу было горячим, густым, с мягкими кусками мяса, картофелем, морковью и травами. Хлеб оказался хрустящим снаружи и нежным внутри. Мясной пирог пах маслом, перцем и запечённым луком. После первого настоящего куска у неё почти закружилась голова, ведь она не ела почти весь день.       Хагрид делал вид, что не замечает, как быстро она ест. Только подвинул к ней кружку с чаем.       — Осторожней, горячий.       — Спасибо, — тихо сказала Виктория дрожащим голосом. От чего ей становилось совсем не по себе.       Хагрид посмотрел на неё внимательно, но без жалости — и от этого почему-то стало легче. Со стороны она, наверное, выглядела совсем потерянной. Длинные каштановые волосы, ещё влажные после дождя, спадали на плечи прямыми тяжёлыми прядями. Кожа у неё была чуть загорелая, на щеках держался слабый живой румянец, но под глазами легли мягкие тени усталости. Тонкие запястья, узкие аккуратные кисти с длинными пальцами, спокойные черты лица — всё в ней было сложено естественно, гармонично, почти утончённо. Только сейчас это спокойствие было разбито страхом, голодом и полным непониманием того, куда её занесло.       — Ну, — сказал он наконец, понизив голос, — рассказывай, Виктория Уорд. Только не спеши. Ешь и рассказывай.       Она отложила ложку.       — Я не знаю, с чего начать.       — Обычно начинают с начала.       Виктория слабо усмехнулась.       — Боюсь, если я начну с начала, вы решите, что я сумасшедшая.       Хагрид фыркнул.       — Девочка, я в жизни видел трёхголового пса, драконов, дементоров, гиппогрифов и акромантулов, которых, признаться, лучше было бы не заводить в лесу. Видел и людей пострашнее любых тварей. Таких, что на всё готовы, лишь бы власти урвать. И видел, как они возвращались снова и снова, даже когда мы думали, что всё кончено. Так что ты попробуй. Может, удивишь, а может, и нет.       Виктория подняла на него взгляд. Он говорил так просто, почти буднично, что ей вдруг стало полегче.       И она рассказала. Не всё подряд — на полный пересказ сил не было. Виктория говорила обрывками, иногда путалась, иногда замолкала, чтобы сделать глоток чая или справиться с дрожью в голосе. Она рассказала о своём времени, об Оксфорде, о профессоре Уитморе, о закрытой лаборатории и чудовищной аварии, после которой всё пошло не так. Рассказала о странном тёмно-красном камне с золотистыми прожилками, который изучали учёные, хотя теперь сама Виктория уже не была уверена, что его вообще можно было назвать обычным материалом.       Потом — о фургоне, людях в чёрном и побеге. О том, как она добежала до Кингс-Кросса, почти ничего не соображая от страха, и бросилась к первому попавшемуся поезду. Она не стала подробно объяснять тот миг у платформы. Слишком трудно было подобрать слова. Сказала только, что вокруг стояли люди в мантиях, а впереди был поезд, в который она села скорее от ужаса, чем по собственному решению.       А потом рассказала о Хогвартс-экспрессе. О мальчике с совой, о старосте, о сопровождающем, который высадил её на служебной остановке. О Лондоне, который оказался не тем и о доме которого не было.       К концу рассказа Виктория уже почти не смотрела на Хагрида. Она водила пальцами по краю кружки и говорила тише, будто боялась, что, произнеся всё это вслух, окончательно сделает невозможное настоящим. Хагрид слушал молча.       Только один раз нахмурился, когда она упомянула тёмно-красный камень с золотыми прожилками. И ещё раз — когда она сказала, что в её мире о Хогвартсе писали книги.       — Книги, значит? — переспросил он осторожно.       Виктория сжала пальцы на кружке.       — Да.       — И в этих книгах был я?       Она не сразу ответила.       — Да.       Хагрид замолчал и Виктория поспешила добавить:       — Но я понимаю, как это звучит. Я правда понимаю. Просто… для меня всё это было вымыслом. Любимой историей. Частью детства. А теперь я сижу здесь, в «Дырявом котле», пью тыквенный сок и разговариваю с вами.       Хагрид несколько секунд молчал, потом смущённо почесал бороду.       — Ну, я-то, стало быть, самый настоящий, — сказал он. — По крайней мере, в дверь прохожу с трудом, ем много и сапоги у меня точно настоящие. Так что насчёт вымысла — это ты погорячилась. Знаешь, Виктория, я не скажу, что понял всё, что ты рассказала. Особенно вот это… про кванты, синхроны и всякие ваши маггловские штуковины.       — Синхронизацию, — тихо поправила она.       — Во-во. Её самую. Не понял я этого. Но вот что скажу: врёшь ты плохо.       Виктория растерянно моргнула.       — Что?       — Если б врала, придумала бы историю попроще. И глядела бы иначе. А ты глядишь, будто сама себе не веришь, но всё равно вынуждена говорить правду.       Он взял огромную кружку и сделал глоток.       — На своём веку я всякого повидал. В магическом мире, знаешь ли, невозможное случается чаще, чем людям хотелось бы. Иногда оно приходит в красивой обёртке, иногда — с клыками, иногда — с Министерским штампом. Но случается.       Девушка молчала.       — Так что я тебе верю, — сказал Хагрид просто.       И Виктории пришлось резко отвернуться к камину, чтобы не расплакаться.       — Спасибо, — прошептала она.       — Да ладно тебе, — смутился Хагрид. — Ешь лучше.       Она послушно взяла ложку, но теперь уже ела медленнее.       — Хагрид…       — М-м?       — Расскажите мне об этом мире.       Он насторожился.       — Что именно?       — Всё, что нужно знать, чтобы не умереть от собственной глупости.       Хагрид нахмурился, потом кивнул.       — Разумно.       — Какой сейчас год, я уже поняла. Первое сентября 2004-го. Но в книгах… — Виктория запнулась. — В той истории, которую я знала, всё должно было закончиться раньше.       Лицо Хагрида изменилось.       Не резко. Но тепло в его глазах будто чуть потускнело.       — Война? — тихо спросил он.       Виктория кивнула.       — Да.       Хагрид долго молчал. В камине треснуло полено. За соседним столом кто-то тихо засмеялся, но смех быстро стих, будто сам воздух вокруг их стола стал тяжелее.       — Не закончилась она, — сказал Хагрид наконец. — Не так, как все надеялись.       Виктория почувствовала, как холодок прошёл по спине.       — Волан-де-Морт жив?       Хагрид вздрогнул от имени. Не так сильно, как, наверное, вздрогнули бы другие, но всё же заметно.       — Не люблю это имя произносить, — пробормотал он. — Хотя Гарри всегда говорил, что бояться имени — значит бояться самого.       — Простите.       — Ничего. Просто… старые привычки. Он опустил взгляд на свою кружку.       — В девяносто восьмом всё почти закончилось. Мы правда думали, что закончилось. Битва была страшная. Хогвартс стоял весь в дыму, камнях и крови. Столько хороших людей полегло… — голос его стал глуше. — Столько детей. Виктория не перебивала.       — Гарри сразился с ним. Все думали — вот он, конец. Последний удар. Последняя минута. Но что-то пошло не так. Его проклятие сорвалось, тело будто начало разрушаться, а потом… он исчез.       — Исчез?       — В чёрной вспышке. Похоже было на трансгрессию, только в Хогвартсе так нельзя. Защита замка не позволила бы. Никто так и не понял, как он это сделал. Может, последняя тёмная магия. Может, заранее подготовленный путь. Может, кто-то ему помог.       Хагрид рассказ продолжил почти полушепотом.       — Тогда многие решили, что он всё равно умер. Ну или почти умер. Потратил последние силы, сбежал куда-то, где уже не сможет вернуться. Людям хотелось в это верить. После всего, что случилось, им нужно было во что-то верить.       — Но он вернулся?       — Не сразу. Сначала были слухи. Чёрная метка над старым домом. Пропавший волшебник. Нападение без следов. Бывшие его сторонники, которые вдруг стали исчезать из-под надзора. Они снова объединяются. Потом кто-то сказал, что видел его. Кто-то — что слышал голос. Кто-то — что он ищет новый источник силы.       Новый источник силы...у девушки появился ком в горле, который она никак не могла проглотить. Хагрид не заметил, как изменилась её лицо. Или сделал вид, что не заметил.       — Многие из тех, кто служил ему раньше, снова потянулись обратно, — продолжил он еще тише. — Кто из страха, кто из верности, кто потому, что без него никто. А кто-то после битвы потерял его доверие и теперь хочет вернуть место рядом с ним.       Он замолчал и на этот раз надолго. Виктория смотрела на него и понимала: за этими словами было что-то ещё. Имена, лица и люди, которых он не хотел называть за ужином. Семьи, которые выживали между страхом, позором и прежними клятвами.       Хагрид тяжело выдохнул и вдруг резко отодвинул кружку. Он явно решил сменить тему.       — Ладно. Хватит тебе на сегодня войны. Ты и так выглядишь так, будто на тебя рухнула половина замка. Вот ты про книги сказала, — оживился он немного. — Там, случайно, про Клювокрыла было?       Виктория моргнула.       — Про гиппогрифа?       Лицо Хагрида просияло.       — Значит, был! Красавец, правда? Умница такая, гордый, но справедливый. С гиппогрифами главное — вежливость. Поклонишься как следует, не будешь лезть без уважения — и всё у вас будет прекрасно. А если начнёшь вести себя как напыщенный болван…       Он осёкся, будто вспомнил что-то не слишком приятное, кашлянул и быстро продолжил:       — В общем, звери чувствуют людей лучше, чем сами люди. Это я давно понял.       Девушка впервые за вечер почти улыбнулась. Хагрид заметил это и, кажется, решил, что выбранная тема безопасна. Он начал рассказывать о существах, которых любил так искренне, будто речь шла о старых друзьях: о гиппогрифах, о фестралах, которых не все могли видеть, о Клыке, который был огромным, слюнявым и совершенно трусливым, хотя сам об этом, конечно, не подозревал. Потом вспомнил каких-то огненных крабов, потом — нюхлеров, которые таскали всё блестящее, потом ещё пару существ, названия которых Виктория не запомнила, потому что усталость начала мягко затягивать её мысли. Хагрид оказался болтливым.       Стоило ему почувствовать, что она слушает, как он заговорил свободнее: о Хогвартсе, о учениках, о лесах вокруг замка, о том, какие профессора всё ещё работают, о том, что совы умнее некоторых волшебников, и о том, что в Министерстве слишком много людей, которые любят бумажки больше здравого смысла. Он выложил за ужином почти всё, что знал. Виктория быстро поняла: Хагрид доверял сердцем раньше, чем головой. И иногда это было опасно.       Когда Виктория, наконец, отодвинула пустую миску и поняла, что больше не может сделать ни глотка, он удовлетворённо кивнул.       — Вот теперь на человека похожа.       — Спасибо, — сказала она. — Правда.       Хагрид махнул рукой.       — Нечего благодарить. Завтра решим, что с тобой делать.       Виктория напряглась.       — Завтра?       — Ну а когда? Сегодня ты едва на ногах держишься. Сейчас тебе надо в комнату, умыться и поспать.       — Я не уверена, что смогу уснуть.       Хагрид посмотрел на неё внимательно.       — Уснёшь. Иногда тело умнее головы. Оно знает, когда хватит.       Усталость действительно накрывала её тяжёлой волной. Тёплая еда, шум камина, голоса, чай — всё это не успокаивало полностью, но хотя бы заставляло мир перестать рассыпаться каждую секунду.       Комната наверху оказалась маленькой и старой. Низкий потолок, узкая кровать, деревянный стол у окна, тяжёлые занавески тёмно-бордового цвета и круглый таз с кувшином воды на тумбе. На стене висело кривоватое зеркало в потемневшей раме. Когда Виктория вошла, зеркало тихо фыркнуло и пробормотало:       — Ну и видок.       Она замерла на пороге.       Хагрид, стоявший позади, кашлянул.       — Не обращай внимания. Тут зеркала болтливые.       — Оно… разговаривает.       — Ага. Бывает.       Зеркало снова фыркнуло.       — Бывает, когда люди ложатся спать с такими волосами.       Хагрид поставил на стол свечу и неловко огляделся, будто проверял, достаточно ли комната безопасна.       — Запри дверь. Если что — я внизу. Утром зайду.       — Спасибо, Хагрид.       Стоило ей умыться холодной водой, снять влажное пальто и лечь под тяжёлое шерстяное одеяло, как тело будто выключилось. Мысли ещё пытались цепляться за слова, имена, даты, за тёмно-красный камень, платформу, дом без родителей и лицо Хагрида у камина, но усталость оказалась сильнее.       

***

      Утро пришло серым светом. Виктория открыла глаза и несколько секунд смотрела на низкий потолок с тёмными балками. За окном слышался глухой шум улицы: колёса по мокрой мостовой, чьи-то голоса, хлопок двери, далёкий крик продавца газет. Девушка резко села на кровати. Сердце забилось быстрее. Она оглядела комнату, словно надеялась, что за ночь всё изменилось: исчезнут старые стены, исчезнет говорливое зеркало, запах дыма и трав и невозможный мир за дверью. Все осталось прежним.       На стуле висело её пальто, всё ещё помятое, но уже сухое. На столе стояла чашка с остатками воды. За мутным стеклом окна виднелся кусок серого лондонского неба. Виктория медленно опустила ноги на пол. Доски холодно скрипнули под босыми ступнями.       Зеркало сонно шевельнулось в раме.       — Выглядишь чуть лучше. Хотя это не комплимент.       — Спасибо, — хрипло сказала Виктория.       — Всегда пожалуйста.       Она закрыла лицо руками. Хотелось плакать, но слёз почему-то не было. Тут в дверь тихо постучали, девушка вздрогнула.       — Кто?       — Это я, Хагрид.       Она быстро поднялась, провела ладонями по волосам, хотя это почти не помогло, и открыла дверь.       Хагрид стоял в коридоре, занимая собой почти всё пространство. В одной руке он держал поднос с завтраком, в другой — большой свёрток ткани.       — Доброе утро, — сказал он. — Ну, вроде доброе. Тут как посмотреть.       Он положил свёрток на кровать.       — Вот. Нашёл кое-что. Простая мантия. Не новая, но чистая. В твоей одежде на тебя будут глазеть ещё сильнее.       Виктория посмотрела на ткань.       — Я не умею носить мантии.       — Там ничего сложного. Просунешь руки — и уже почти волшебница.       Она подняла на него взгляд. Хагрид понял, что сказал, и смущённо кашлянул.       Виктория подошла к столу, взяла кружку с чаем и согрела о неё пальцы.       — Что будет теперь?       Хагрид сразу ответил.       — Я отправил письмо. Людям, которым доверяю.       Виктория напряглась.       — В Ордене Феникса?       Хагрид внимательно посмотрел на неё.       — Ты и про Орден знаешь?       Виктория опустила взгляд.       — В книгах знала.       Хагрид тяжело вздохнул.       — Тогда постарайся при них не говорить так, будто знаешь всё наперёд. Людям это не нравится. Особенно теперь.       — Теперь?       — После войны, которая никак не кончится.       Виктория сжала пальцы.       — Они уже здесь?       — Должны прийти с минуты на минуту.       Она почувствовала, как внутри всё сжалось.       — Хагрид, я не готова.       — Никто никогда не готов к Гермионе, когда она начинает задавать вопросы, — честно сказал он. — Но лучше так, чем если первыми придут люди, которые спрашивать не станут.       Эти слова подействовали сильнее любых уговоров и девушка медленно кивнула.       Спустя двадцать минут она спустилась вниз.       Мантия действительно оказалась простой: тёмно-синяя, немного великоватая, с потёртыми рукавами, но чистая и тёплая. Под ней всё равно оставались её джинсы и футболка, и от этого Виктория чувствовала себя странно — будто надела чужую роль поверх собственной жизни.       В «Дырявом котле» утром было тише, чем ночью. За окнами стоял серый лондонский день. В камине лениво догорали угли. За стойкой хозяйка протирала кружки. Несколько посетителей сидели за столами с газетами, но, стоило девушке появиться на лестнице, страницы чуть опустились, а взгляды поднялись. Шёпот снова пошёл по залу. Тише, чем вчера, но Виктория всё равно услышала. Они говорили о ней...       — Без палочки.       — Говорят, из другого времени.       — Глупости.       — Ты знаешь, как она прошла через платформу?       Хагрид ждал её у дальнего стола, всё там же, ближе к камину. Рядом стояли три кружки. Четвёртая, огромная, принадлежала ему. В зал вошли двое.       Виктория узнала их сразу. И именно это оказалось страшнее всего. Первым вошёл высокий рыжеволосый мужчина. Уже не мальчик из её памяти. Не тот Рон Уизли, который в книгах вечно краснел, спорил, шутил и боялся пауков. Этот Рон был взрослым. Лицо стало резче, плечи шире, взгляд — внимательнее и тяжелее. На нём была тёмная дорожная мантия, чуть помятая, будто он собирался в спешке. Рыжие волосы были короче, чем Виктория ожидала, а у рта залегла складка от усталости, слишком взрослая для человека, которого она помнила подростком.       Рядом с ним шла Гермиона. Её Виктория тоже узнала сразу — и всё же не сразу смогла сопоставить с образом из книг. Волосы по-прежнему были густыми и непослушными, собранными кое-как, но лицо стало спокойнее, строже. В руках она держала кожаную сумку и несколько сложенных пергаментов. Глаза — умные, быстрые, цепкие — почти мгновенно нашли Викторию. И задержались на ней.       Рон первым подошёл к столу.       — Хагрид, — сказал он вместо приветствия. — Надеюсь, ты понимаешь, как это звучало в письме.       Хагрид виновато развёл руками.       — Я писал как мог.       — Да, это-то меня и испугало.       Гермиона бросила на Рона короткий взгляд.       — Рон.       — Что? Он написал: “Нашёл девушку из другого времени. Без палочки. Прошла через платформу. Не знаю, что делать”. Ты бы на моём месте не испугалась?       — Я испугалась, — сухо сказала Гермиона. — Поэтому мы здесь.       Виктория сидела неподвижно. Она не могла отвести взгляд. Рон заметил это, и в его лице на мгновение мелькнуло настороженное раздражение человека, который слишком хорошо знал цену чужому вниманию.       Ей пришлось рассказать всё снова. Только теперь — подробнее. Гермиона слушала особенно внимательно, когда Виктория говорила о науке. Её взгляд становился всё более сосредоточенным, словно она единственная из присутствующих могла хотя бы приблизительно понять, о чём идёт речь. Она пыталась связать слова Виктории с устройством магического мира: найти соответствия, противоречия, хоть какую-то опору для объяснения. Там, где для остальных звучали лишь странные маггловские термины, Гермиона уже искала систему.       Рона же сильнее беспокоил камень. Пока Виктория говорила, он всё чаще хмурился. Тёмно-красный обломок с золотистыми прожилками, странное внутреннее свечение, непонятная сила, из-за которой вокруг начали рушиться обычные законы, — всё это слишком напоминало ему историю, с детства. Первый курс. Запретный коридор. Испытания под Хогвартсом. Пушок, шахматная доска, зелья, зеркало Еиналеж.       Тогда они с Гермионой помогали Гарри добраться до Философского камня, даже не до конца понимая, насколько близко подошли к Волан-де-Морту. Рон помнил страх, холод каменных комнат под школой и то, как сам остался на огромной шахматной доске, чтобы Гарри смог пройти дальше.       О том как выглядел камень, он узнал от Гарри: красный, древний, связанный с алхимией, способный создавать Эликсир жизни и превращать металл в золото. Гарри говорил и о зеркале — о том, как увидел своё отражение, как камень оказался у него в кармане не потому, что он хотел воспользоваться им, а потому, что хотел только найти его и не дать Волан-де-Морту.       Позже Дамблдор сказал, что Николас Фламель согласился уничтожить камень. И всё же теперь Рону казалось странным, что в рассказе Виктории снова возникал тёмно-красный камень с золотистым светом внутри.       Возможно, это был не Философский камень. Возможно, не сам камень, а след, осколок, отпечаток древней алхимии — что угодно. Но совпадение было слишком тревожным, чтобы отмахнуться от него. Поэтому Рон предложил начать именно с камня.       Виктория медленно перевела взгляд с него на Гермиону.       — И где мы найдём об этом информацию? — спросила она. — Если это действительно связано с древней алхимией, такие сведения ведь не лежат в обычной библиотеке. Гермиона впервые за всё утро чуть заметно выпрямилась, будто вопрос оказался именно тем, которого она ждала.       — Не в обычной, — согласилась она. — Но в Хогвартсе есть библиотека. И закрытая секция. Там хранятся книги по древней магии, алхимии, артефактам и веществам, которые Министерство предпочло бы вообще не упоминать. Рон мрачно усмехнулся.       — Да уж, туда лучше не заглядывать без причины.       — У нас причина есть, — спокойно сказала Гермиона. — Если камень, который описывает       Виктория, хотя бы частично связан с Философским камнем или с его остаточной магией, искать нужно именно там.       Виктория почувствовала, как внутри всё сжалось.       — В Хогвартсе, — повторила она почти беззвучно.