My favorite dessert

Реки алкоголя, море рук и объятий, куча людей с одинаковым потоком мыслей. Это была его стихия. Никто не знал, какая по счёту текила вливалась в них. Он стоял за диджейским пультом с широкой пьяной улыбкой, басы били по ушам, а в сердце распускалась та самая, жгучая авантюра. Через час его увлекли за собой друзья, трек стал мягче, проходил мягкими волнами сквозь их тела. Ландо отошёл в свободный уголок перевести дух, как его плеча коснулась рука. — Чувак! Сколько лет, сколько зим! — парень обнял его за плечи. Норрис обнял его в ответ, беззаботно улыбаясь приятной встрече. Дальше всё понеслось ещё быстрее. Закуски, шоты, приторные коктейли, смех и танцы — это всё вскружило голову, заставляя хотеть приключений. Всё дошло до того, что товарищ предложил обменяться майками. Обычная чёрная футболка слетела, моментально заменяясь на майку с яркой надписью. — «Eat pussy it's vegan», серьёзно?! — он смеётся, делает несколько фоток и возвращает владельцу. Тусовка продолжалась до трёх ночи, вроде бы, а может и позже, Ландо не следил. Дверь поддалась с тихим скрипом, британец тихонечко снимает кроссовки и проходит в спальню. Он снял футболку, кинив ту в неизвестном направлении, и, не откидывая одеяла, ложится на краюшек, сразу засыпая. Оскар проснулся практически сразу, как только тело напарника улеглось рядом. Открыв заспанные глаза, Пиастри приподнимается и смотрит на это пьяное, но умиротворённое чудо. — Как всегда. Оскар привык, что когда Ландо не мог справиться с эмоциями, то шёл в клуб или занимался чем-то, вызывающим адреналин. И сейчас Пиастри просто встаёт и снимает с любимого брюки, укрывая лёгким одеялом. Но когда он хотел сложить ткань, из заднего кармана вывалился какой-то чёрный сгусток. Бровь моментально взлетает вверх, и он поднимает, как оказалось, майку, выворачивает и застывает на месте. — Хм, символично. Внутри распалялось тёплое чувство знания. Пиастри аккуратно сложил майку и убрал в маленький кармашек сумки. Пристроившись сзади, он обнял Ландо, вдыхая тяжёлый шлейф свободы. — Ммм, Оска? — Норрис стал лениво ворочаться. — Чшш, спи. Но старший всё равно развернулся, прижимаясь лицом в ямку между ключицами и обвивая ногами бедро напарника. — Люблюю… Пиастри только улыбнулся: насколько бы пьяным Ландо ни был, всегда искал его, ждал и приходил, видя только в младшем островок безопасности.

~~~~~~

Утро для Норриса выдалось знатным. Тошнило его капитально, половина закусок была утилизирована, а голова, кажется, попрощалась с ним ещё во сне. — Выпей. Ландо поворачивается на голос и натыкается на стакан с шипучей таблеткой. — Спасибо, — он выпивает жидкость мелкими глотками, в конце ставя стакан рядом. — Агх! Я никогда больше не буду пить! — Ты так каждый раз говоришь, — Оскар садится рядом, растирая мышцы на спине напарника. — В этот раз точно, — Ландо кладёт голову на сильное плечо, вдыхая аромат геля для душа. — Ты когда проснулся? — Два часа назад. — И почему не разбудил? — Это риторический вопрос. Ты завтракать будешь? — Не знаю, давай посмотрим, что есть в холодильнике, а там решим. Австралиец только забирает стакан и уходит на кухню. Судя по всему, Ландо не помнил добрую часть тусовки, и до него, похоже, не дошли те ролики из инстаграма и твиттера. Британец не появлялся примерно двадцать минут, за это время Оскар успел сделать ревизию запасов, соорудить лёгкий салат и сделать фото. Вариантов подписи была масса, но, вспомнив ночной инцидент, фото улетело в сторис. Реакция не заставила себя ждать. Его талию обвили тёплые руки, а на шейный позвонок легли мягкие губы. — Тебе легче? — Немного, — Норрис прижался только ближе. — И когда ты стал веганом? — Со вчерашнего дня, — австралиец развернулся в кольце рук, зачёсывая кудри и массируя кожу на чужой голове. — И с чего бы? — Мне резко стало жаль маленьких овечек. Ландо вскинул бровь, неопределённо смотря на парня и гадая, не ударился ли тот головой. — Ты не любишь баранину. — Почему же, люблю, очень люблю одну маленькую, шебутную, любящую тусовки до утра овечку, — Оскару нравилось, как румянец расползался на смуглом лице. — Придурок, — Ландо уткнулся в ключицу, прячась от пронзительного взгляда. По комнате разнёсся тихий мягкий смех. Оскар обожал такие вот моменты, когда их смешили самые глупые вещи, когда можно просто стоять и обниматься хоть два часа. Горячее дыхание на коже успокаивало, вводило в состояние, близкое к астралу. — Чем будешь завтракать? — Активированным углём и аспирином, — Ландо оставил ленивый поцелуй на колючей щеке. — А ты собрался давиться этой травой? — Я думал, тебе нравится идея веганства. — Ты головой ударился? В какой момент я сказал, что собираюсь стать веганом? — Ну ты нет, а вот около двадцати фото и столько же видео из клуба говорят обратное, — Пиастри взял телефон и, зайдя в инстаграм, показал первое попавшееся видео. Ландо смотрел все эти тридцать секунд в упор. Он был уверен, что может слиться с закатным небом по цвету. — Я этого не помню… — Я знаю. Не переживай, я не злюсь, — австралиец скидывает чужие руки и возвращается к готовке. — Садись, скоро будет готово. Целый день после утреннего разговора Ландо ходил сам не свой. Британец кожей чувствовал, что младший явно что-то недоговаривает: смотрит исподтишка, лыбится ехидно и отворачивается, снисчительно покачивая головой. Учитывая, что ещё один день у них был выходной, Оскар решил вытащить его в торговый центр — посмотреть что-то новенькое для интерьера. В машине напряжение внутри Ландо взвинтилось до предела. — Оскар. — М? — С тобой точно всё нормально? — Со мной всё отлично, — австралиец зыркнул на напарника. — А с тобой? — Да, всё хорошо. — Ну ладно. Кажется, внутри австралийца проснулся эстет, потому что за час они накупили кучу мелочёвки, две странные, но довольно привлекательные картины. — Оск, давай закончим на сегодня, у нас места не хватит для всего этого. И я голодный, — Ландо смотрел на многочисленные пакеты взглядом побитой собаки. — Ок, давай тогда заглянем ещё в один, и всё. — Хорошо, но только один. Это оказался магазин одежды. Нет, Ландо любил пошопиться и по приколу примерить странные сочетания, чтобы поржать, но Оскар никогда не отличался этим, и что случилось в этот раз — непонятно. Пакеты они отнесли в камеры хранения, и теперь в руках у каждого была стопка на лет десять вперёд. Им ещё повезло, что был не час пик и примерочные были свободны. — Я тебя на диванчике подожду. Но стоило Норрису развернуться, как его резко втягивают внутрь, прижимая к стенке и затыкая рот. Ландо смотрел с испугом. Слава богу, между полом и дверью не было зазора, и можно было только гадать, сколько человек находится снаружи. Как только рука с губ исчезла, Норрис шёпотом начал возмущаться: — Ты что творишь?! — Собираюсь забрать свой десерт, не люблю оставлять завтрак неоконченным. — Что? Но ответом была только рука на ширинке. Ландо впился зубами в нижнюю губу, шокировано глядя на младшего. Тот только в упор смотрел в расширенные глаза и наблюдал, как эмоции на лице сменяют одна другую. Без лишних разговоров его пальцы расстегнули пуговку на джинсах и потянули бегунок. Теперь места хватало, и Пиастри пришлось резко зажать рот британца рукой, чтобы тот не застонал. Оскар видел, как в глазах напротив мечется гнев, смятение, желание оттолкнуть, но всё это перекрывали вспышки накатывающего удовольствия. Ладонь постепенно нагревалась, влажность в чужом белье начинала зашкаливать, теша его самолюбие и эго. — Знаешь, я не был удивлён, увидев те посты. Но ты не думаешь, что тебе она не идёт? — Пиастри отчётливо чувствует, как чужие бёдра сводит вместе, а фаланги зажимает в оргазменных тисках. Это было то ещё зрелище. Глаза Ландо закатились, брови изломаны, ресницы трепещут, а руки впились в напряжённое предплечье напарника, грудная клетка скачет в попытке восстановить дыхание и пульс. Пиастри достал руку, слыша резкий задушенный писк, совсем неподобающий чемпиону мира, и смотрит, как чужой нектар поблёскивает в холодном свете лампы. Он подносит пальцы ко рту и вычурно, практически театрально проходится по каждому, облизывая с упорством, вкушая сладковатый вкус. Ландо на это только загнано дышит, смотрит, как парень перед ним не оставляет ни одного пропущенного участка кожи, и с этим видом чувствует, как в животе грозится лопнуть вторая сфера магмы. — Ты псих… — он шепчет это, не осознавая, нравится ему это или нет. Оскар только с причмокиванием приближается к его лицу и смотрит — тягуче, сладко, даже приторно, тяжело облизывая само естество. — Нет, я просто схожу с ума от тебя. He целует, не ласкает, не прижимает к себе, Оскар просто застёгивает его джинсы, прекрасно зная, что когда они вернутся, Пиастри задохнётся от вопиющего хаоса, вызванного им же. — Я тебя ненавижу. — И я тебя обожаю. А теперь можешь выходить. Ландо только смотрит оскорблённой ланью и, боязливо оглянувшись, выходит в зону ожидания. Британец просидел так двадцать минут, и за эти двадцать минут он успел проклясть напарника по часовой, против часовой, сверху донизу — казалось, Пиастри засосала червоточина в параллельный мир. В трусах было отвратительно мокро, внутри всё ещё пульсировало, напоминая, что случилось, и если они не поторопятся, Ландо сам запрёт их в кабинете общественного туалета. Но судьба была к нему благосклонна, и Оскар выходит… с одной, ёбаной, футболкой, с принтом выдры! Столько гнева и негодования Норрис, кажется, не чувствовал ещё никогда. — Ты… серьёзно! — Ну, она прикольная. У Ландо, кажется, лопнул сосуд в глазу. — И это всё, что ты скажешь? — А что ещё? Ну, она мягкая, не жмёт. Британец хочет ему врезать — от души, с размахом, чтобы зубы валялись по полу. Но Ландо только разворачивается и уходит, оставляя младшего в одиночестве. Оскар нашёл его у входа в магазин, насупившегося и злого, как воробей. Нужно было срочно загладить вину. — Пойдём. — Никуда я с тобой не пойду. Ты напыщенный, малолетний узурпатор! Можешь сам ехать домой, я вызову себе такси. — А если мы возьмём пасту с песто и большую банку мороженого? — Пиастри знал, куда давить. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты самая настоящая гнида? — Ландо зло смотрит на напарника, но во взгляде виднеется заметное оттаивание льда. — Тогда купим и домой. Один молочный коктейль, две банки мороженого и вкуснейшая паста — и вот Ландо уже не сопит ежом, а просто тихонечко жужжит, подъедая любимый Баскин Роббинс.

~~~~~~

Дома они, измотанные и уставшие, разошлись в разные углы. Ландо — на кухню, Оскар — в душ. И ничего интересного не происходило, пока Пиастри не вышел из ванной. Норрис хотел попросить принести шнур для ноутбука и, повернувшись, кое-как успел поймать челюсть. На его парне была та самая майка. Вот только была проблема: Ландо в душе не чаял, каким образом та оказалась у них дома. — Откуда это у тебя? — Не нравится? Как по мне, неплохо, — Оскар прижал британца к кухонному столу. — Я думаю, что мне она идёт больше, как минимум, на мне она смотрится логичнее. Норрис задыхался от такого напора. Австралиец шёл как ледоруб, обламывая возможность увернуться. — Ты хотя бы трусы надел, — Ландо отворачивается, не выдерживая слишком самодовольной рожи и треклятого полотенца на мощных бёдрах. — Не думаю, что в ближайшие полчаса они мне понадобятся. Очередной раз был как первый, и всегда Ландо не мог ломаться дольше пяти минут. Пиастри наступал как хищник, которому приспичило довести жертву до паники. Ему нравилось наблюдать за реакцией людей, но наблюдать за обычно самоуверенным Норрисом, который каждый раз краснеет как девственница, было особым видом удовольствия. — Мы только пришли. — И? — Мне нужно в душ. Но ловкие руки пробираются под рубашку, щипая бока. Ландо тихо охает, впиваясь пальцами в край стола. — Озабоченный. — Только с тобой, — австралиец ведёт носом по щеке, чувствуя, как та горит. — Придурок, — британец скрывает лицо в подставленном плече, но всё равно улыбка срывается с его губ. — Ты улыбаешься. — Молчи лучше. И Пиастри замолчал тем способом, которым умеет лучше всего. Губы вбирали кожу, оставляя засосы наливаться багрянцем. Руки нежно ощупывали золотую кожу, вырывали томные вздохи и пальцы в волосах. Его губы нашли бусинку соска, сразу прикусывая и посасывая. — Ммх, Оскар, — британец откинул голову, врезаясь в шкафчик. — Думаю, сегодня мы больше никуда не выйдем, — ему было очень приятно осознавать, что сколько раз бы они ни спали, тело Ландо трепетало под ним кроной летних деревьев, как в первый. — Ты слишком много говоришь, — Норрис смотрит в наглые, но довольные глаза и не может сдержать ухмылки. — И ты выглядишь слишком довольным. — Не могу иначе. На тебя по-другому нельзя реагировать, — Оскар как кот притирается к тёплой груди, мажа губами, где придётся. — Это просто кощунство. — Ты на этот интерес каждый раз смотришь как тигр с бешенством. — Они видят только возможность тебя трахнуть, — он прикусывает ключицу, помечая. — Ах! А ты идёшь на опережение? — Я заявляю на тебя права. — Ты напугал спонсора на званом ужине, — Норрис запрокидывает голову, открывая путь к шее. — Мы трахаемся регулярно, а ты всё равно ведёшь себя как оголодавший. — Тобой не насытишься. Шея была его любимицей, и вынужденная сдержанность огорчала австралийца, но иногда, как сейчас, зубы чесались оставить следы на этой коже, показать, что только он может любить Ландо правильно. И Ландо придётся надеть водолазку повыше. Его зубы, внешне смешные, как у крольчонка, сейчас врезаются в медовую плоть, оставляя метку, знамя, практически рычащее «НЕ ТРОГАТЬ». Норрис на это протяжно, громко, напоказ стонет, хватает за волосы больно, просит быть ближе, и Оскар это даёт, сверх, так, как нужно. И если спросить его, что он любит больше, то Пиастри только потупит взгляд. Он бы хотел выкрикнуть с подиума на всю толпу о том, как сжимается сердце, когда он глядит в эти преданные очи, как хочет целовать свой свет в мягкие щёчки с ямочками. Не хватит слов ни в одном языке, недостаточно будет словарного запаса заядлого читателя романов, чтобы сказать, как сильно он любит человека, который похож на картину Леонардо да Винчи. Про Ландо говорили: красивый, шумный, яркий, вызывающий, театрально-драматичный, но ничего не шло вразрез тому, кем он был на самом деле. Его эмоции были честными, но даже за ними была большая реальность, и вся она показалась из-за балдахина страха только ему, Оскару. И сейчас, в обычный день, без прикрас и софитов, Ландо выгибался кошкой, ластился щекой к растрёпанной макушке, царапал спину через кричащую майку. Пиастри знал, куда давить и как сказать что-либо, чтобы чужие колени подгибались. Он ведёт руками по спине, сжимает талию, щекочет живот, улыбаясь, когда тот поджимается. Ему нравилась неспешность, когда можно просто прижаться губами к чужому тёплому животу и лежать, дыша в унисон. Но сейчас, в противовес, он борется с ней: хочется быстро, эмоционально и в то же время очень хочется растянуть удовольствие. — Прекрати меня жалеть, — Норрис оттянул младшего от груди, смотря прямо в глаза. — Ты хотел заняться делом, но пока ты только развлекаешься. — Я растягиваю удовольствие. — Ты балуешься. — Тебе не нравится? — Мне нравится, когда ты действуешь с целью, особенно мне будет нравиться, если ты сделаешь так сейчас, — даже несмотря на резко ставший отстранённым взгляд, расширенные зрачки говорили сами за себя. — И сними с меня уже штаны. — А ещё утром был как подбитая ласточка. — Ты станешь хромым голубем, если не сделаешь задуманное. За майку я ещё спрошу, но после того как ты меня качественно трахнешь. О да, возбуждённый британец, которому не дают то, что он хочет, был зрелищем невероятным. Это как отобрать у ягуара сочный кусок мяса после того, как его дразнили им. Оскар мог наблюдать за этим всю жизнь, но нужно продолжать веселье, иначе они так провозятся до вечера. Взглянив в любимые изумруды ещё раз, он стал спускаться ниже, оставляя влажную дорожку поцелуев. Пальцы расстегнули пуговицу, а зубы потянули вниз бегунок змейки. — Показушник, — Ландо шумно вдохнул, видя, как младший выцеловывает его живот, медленно стягивая джинсы до самых лодыжек. Пиастри лишь ухмыляется, наслаждаясь теплотой чужой кожи. Он ведёт руками по икрам, ощупывая тонкую кожу под коленкой, и целует в саму чашечку, мнёт ляжки, слегка царапая ногтями и слыша шипение. Может, кто-то скажет, что это минус — ощущать титановые мышцы, но Оскар будет не согласен. Смотреть, как играет каждое сухожилие, каждое волокно, как перетекают из одного положения в другое, было его личной обсессией и наркотиком. Это было доказательство их усердной работы, показатель того, что их место в этом спорте — результат уничтожения части себя для нечеловеческих показателей. Они были разными, оба сильны. Если сам Пиастри преобладал в мышечном объёме, а Ландо казался жилистее, ловчее, гибче, то вот сравни их — различия будут минимальны, и это было для каждого личным Мулен Руж. Оскар ещё раз проводит ноготками по ягодицам, видя, как напрягаются квадрицепсы, выстраивая идеальный анатомический портрет. — Хватит пялиться и не царапайся. И просьбу своего чуда исполняет. От Ландо пахнет свободой, лавандовым кондиционером для белья и собственной, особой терпкостью. Он трётся лицом о низ живота, глубоко вдыхая и сглатывая вязкую слюну. — Ты как собака Павлова, — и британец не может отказать себе в почёсывании младшего за ухом. — Ммм, я согласен. Пиастри сжимает восхитительную задницу и размашисто лижет чужое естество через бельё. — Ннах! — Ландо закрывает глаза и сжимает русые волосы сильнее. — Боже! Он не был верующим, но Ландо готов покрестить Пиастри, чтобы даже ангелы защищали австралийца, лишь бы тот всегда был рядом. — Твоим родителям нужно будет памятник поставить, — Ландо это практически выплёвывает, когда язык проходится по особо чувствительному месту. Оскар отрывается от своего занятия, смотря в прищуренные от удовольствия глаза. — Если только дать твоей маме кубок за то, что смогла родить бога. — Не отвлекайся, — Норрис дёргает его за копну, прижимая к паху ещё плотнее, вздрагивая, когда нос австралийца врезается в сокровенное место. — Блять! Норрис обожал их прелюдии, те были соразмерными, но с напором, от которого тряслись ноги, а голова становилась ватной и без лишних мыслей. Но иногда хотелось, как в фильме — быстро, с адреналином, пошло и без той пресловутой нежности, которую в его, Ландо, сторону даже не приписывают. Сейчас он разрывается в желании ускориться, быть вжатым в стол и терять голову от божественного рта хоть до завтра. И британец решает совсем немного ускорить процесс, спешить им некуда и незачем. — Хватит. Сними их. Пиастри молчит, не смеет перечить. Сейчас он хочет позволить Ландо почувствовать эфемерно доступную власть и контроль. Он подцепляет кончиками пальцев резинку белья и тянет вниз, наблюдая, как пропитанная его слюной, потемневшая ткань лоснится от естественной смазки и как небольшая её ниточка обрывается, стоит австралийцу стянуть бельё на середину бёдер. Он действительно ощущает себя собакой, когда сглатывает обильно выделяющуюся слюну. Каждый раз он не может перестать смотреть на чувствительную и нежную кожу, которая начинает блестеть от его действий. Оскар избавляет напарника от белья окончательно, и бордовая ткань падает на пол, как подстреленный журавль, обозначая начало их падения. — Ты видишь это практически каждый день, что там интересного может быть? — Ландо ухмыляется, поглаживая младшего по нижнему веку. Он только ближе пододвигается, опаляя горячим дыханием, и говорит абсолютно невинным тоном: — У тебя тут родинка. Ландо сначала смотрит на любимого как на сумасшедшего, потом до него доходят слова, и только сейчас его прорывает на смех — яркий, громкий, по-детски искренний и тёплый. — Ахаххах! Ты серьёзно? — британец вытирает слёзы. — Ну она действительно здесь есть, — Оскар звучит слегка обиженно, но мягкое прикосновение быстро гасит этот поток. — Верю. Но это странно: я стою здесь без трусов, готовый, жду, пока ты будешь что-то делать, а ты ищешь родинки, — и вот как можно думать, что этот дурилка может быть серьёзным киборгом. — Я не ищу, оно само. — Конечно, только начни, пожалуйста, ах! Пиастри слегка дует, и прохладный воздух вызывает короткую белую вспышку в чужих глазах. Он фиксирует одной рукой смуглые бёдра, а второй хлопает британца по внутренней стороне бедра, прося расставить ноги чуть шире. До него доходит еле уловимый сладковатый запах, и Пиастри невольно прикрыл глаза, глубоко вдыхая. От предвкушения руки начинало потряхивать. Указательным пальцем австралиец проходится снизу вверх, благоговея от тепла, которым был окутан его палец. Пока он не вводит их внутрь, ощупывая внешние границы и слушая, как сверху доносятся вскрики и стоны вперемешку с тяжёлым дыханием. Им не нужны слова, тело говорит само за них. Оскар отпускает бедро и большим пальцами разводит в стороны мягкие половые губы и смотрит, как сокращается розовое нутро. — Ты прекрасен. — Да хвааах! — Ландо хватается за край стола, когда язык широко и влажно ведёт от дырочки влагалища до самой горошинки клитора. — Мах! Оскар, божее, да! Это было восхитительно, до дрожи, перед глазами вспыхивали фейерверки. Ландо хватался за всё подряд: волосы, стол, шкафчик над головой — ничего не помогало отвлечься. — Блять! Господи! Помедленнее! Но Пиастри не слушал, он сошёл с ума, дорвался, как ребёнок до шоколада. По кухне разносились причмокивающие пошлые звуки. По подбородку уже текло, капая на пол, он не успевал глотать слюну, та только добавляла звучности. Тепло, мягко, сочно и до одури хорошо — тело Ландо отзывалось на него, разговаривало с ним, направляло. Австралиец отстранился на мгновение, поднимая покрытые поволокой глаза прямо на Ландо. Того потряхивало от отобранного удовольствия, губы были открыты, и из груди любимого вырывался только свист. Растрёпанный, заласканный Норрис был лучше победы в Монако, он был жадным до внимания, требовательным к поцелуям и абсолютно ручным. Он не ждёт, пока британец скажет что-либо. Пиастри смотрит на пульсирующую плоть и резко, не выжидая, впивается в клитор, начиная всасывать чувствительную горошину. — БЛЯЯЯ! Господи, хорошо… да… здесь, ещёёё! — ему было так хорошо, ноги свело, живот начал гореть. Оскар постанывал, вылизывал не жалея, присасываясь ещё сильнее с каждым новым дёрганьем за волосы. По бёбрам Ландо неистово текло, внутренности горели: нужно кончить, сейчас, ему это очень нужно. И Пиастри, словно слыша его мысли, широко лижет от самого влагалища и вставляет сразу два пальца, начиная задавать несдержанную амплитуду, продолжая вместе с этим всасывать и иногда легко покусывать комок нервов. — ААААА! ОСКАААА! — Ландо не сдерживается, кричит в голос, запрокидывая голову к потолку с широко распахнутыми глазами. — БЫСТРЕЕ! Блять, быстреее! Он дёргает бёдрами, вымазывает чужое лицо в собственной смазке и стонет — высоко, срываясь на крик и повторение только одного имени как мантры. С движением пальцев узел затягивался всё туже, мышцы всё сильнее сдавливали длинные пальцы. Он не выдерживает и с очередным поцелуем прямо в сокровенное кончает, складываясь пополам, и впечатывает чужое лицо прямо в себя, не давая отстраниться. — Ммааах! ОскаОскаОскааааа! — он дёргается в оргазме, который продлевается чужим языком, и абсолютно сходит с ума. — Нгах! Австралиец отстраняется и облизывает губы, постанывая. Пальцы всё ещё внутри, всё ещё зажатые чужими мышцами. Он достаёт их осторожно и сразу принимается вылизывать, как самую сладкую конфетку. Ландо смотрит на это и пищит. Это так пошло, но в то же время так правильно, когда Оскар, такой большой и несгибаемый, сидит у его ног и лижет собственные пальцы, покрытые его соком, как жаждущий оазиса путник. Его до сих пор трясёт, ноги подкашиваются, пальцы уже побелели от той силы, с какой он сжимал стол, а в сердце растекается тепло от той преданности, что живёт в его напарнике. Лицо того всё испачкано, в беспорядке, но австралиец выглядит настолько довольным и сытым, что это практически неприлично. Он размазывает смазку и слюну большим пальцем по щеке, и Пиастри как щенок тычется в центр ладони, начиная целовать. Ландо только треплет его по волосам, улыбаясь этому сравнению. — Хороший мальчик. — Ммм, люблю тебя. Ландо улыбается, ведёт глазами по расслабленной фигуре, и его взгляд цепляется за подозрительно топорщащееся полотенце. — Милый? — М? — Тебе удобно? — Очень. — Хм, — но ехидная улыбка лишь растёт, и он поднимает стопу, придавливая чужую плоть. Британец видит, как искажаются в изломе брови, и решает переспросить. — Уверен? — Мх! — Пиастри утыкается лбом в острую коленку, обхватывая руками голень. — Убери. — Нет. Пиастри мог убрать её без особого труда, но эта игра в кошки-мышки его заводила. Давать Ландо контроль, потом медленно отбирать его, а после брать британца как в последний раз. Вот и сейчас он напрягался всем телом, стоит пальцам провести по головке. Полотенце усиливало чувства в несколько раз, гранича с лёгкой болью. — А столько слов было. — Ландо… пожалуйста. — Скажи, что ты хочешь, малыш? — Норрис придавил член австралийца, не давая ничего сделать. Пиастри просто кусает колено — больно, до синяка, и Ландо резко отдёргивает ногу. Австралиец выглядит довольным, лыбится ехидно своими кроличьими зубками, и в ореховых глазах нет ни капли раскаяния. Норрис хмурится, шипит от неприятного ощущения, но ругаться не может — это просто невозможно, когда на тебя смотрят вот так. — Я тебе их спилю, будешь морковку в виде пюре есть. — Поэтому ты так яро канючишь, когда они сходят? Лицо заливает румянец, и Ландо, отвернувшись, шепчет с практически кошачьим шипением: — Паршивец. Оскар издаёт короткий смешок и встаёт, разминая затёкшие конечности. Он вжимает разомлевшего напарника в столешницу, упираясь членом в сокровенное место, слыша, как старший резко выдыхает. Пиастри склоняет голову, словно птица, и смотрит внимательно, выискивая что-то своё. — Меня начинает раздражать твоё любопытство, — Ландо задирает голову младшего вверх, смотря, как напрягаются мышцы шеи, и сглатывает. — Ведёшь себя как озабоченная псина. — А ты — как кошка по весне, но, в отличие от тебя, я не жалуюсь. — Если бы ты на это ещё жаловался, я бы оторвал тебе яйца. — Прошло три года, но они на месте, как видишь. Норрис чувствует, как губы растягиваются в оскале, и сжимает чужие щёки, дабы прекратить бахвальство любимого. Он наклоняет голову того к себе и жёстко шепчет в чужие губы: — Либо ты меня берёшь, либо я нагну тебя через стул прямо на балконе. Веселье резко гаснет в пронзительных глазах, и Оскар, смотря прямо в зелёные омуты, опускает руку вниз и начинает указательным пальцем поглаживать мягкую плоть. И спустя минуту такого вот вторжения лицо британца ломается, а рука с лица пропадает, хватая самого Пиастри за руку. Это выглядит лениво и, по мнению Ландо, абсурдно: Оскар стоит в этой дебильной майке, лыбится идиотом и целует в щёку как подросток, пока в это же время мастерски доводит до звёзд. Оют они больше не разговаривают. Ландо тянет руки вниз, к кромке пушистой ткани, и дёргает ту вниз, чувствуя, как в голове что-то щёлкает, а рот наполняется слюной. Он ведёт взглядом от самого живота вниз, куда уходит дорожка тёмного, мягкого пушка, и внутри начинает жечь, когда крупный, с сеточкой вен и тёмной головкой член прижимается к его животу, пачкая предэякулятом кожу. Он на пробу ведёт пальцем от самой мошонки выше и тешится, когда столько времени терпящий австралиец шикает, прижимаясь ещё ближе. Решив, что младший заслужил приятности, Норрис смыкает пальцы в замок и начинает поступательные движения, срывая с чужих губ долгожданные стоны. Эта прелюдия продолжается недолго. В отличие от самого Ландо, который успел снять напряжение, Оскар терпел достаточно, и любое лишнее движение лишит их двоих желанного удовольствия. Поэтому британец только тянется к выдвижному ящику и выуживает оттуда пачку презервативов и бутылёк стандартной смазки. Глаза младшего расширяются, и брови взлетают в вопросе. — Мне было лень их перекладывать, — бросает британец так, словно говорит о конфетах. Ландо одной рукой выуживает связку и зубами отрывает, а после вскрывает серебристую упаковку. Он отрывает вторую руку от своего занятия и натягивает вычурно-розовый латекс на возбуждение младшего, в шутку щёлкнув того прямо по головке и целуя в исказившиеся в недовольстве губы. Колпачок щёлкает курком, и прохладная жидкость обжигает разгорячённую плоть. Норрис размазывает жидкость по всей длине, кайфуя от веса любимого естества. Оскар резко выдыхает и вцепляется в края стола. — Повернись. — Наконец-то. Ландо повернулся и, отводя назад бёдра, впечатывает их в чужой пах, начиная подмахивать. Пиастри только подхватывает правую ногу напарника и кладёт ту на стол. — Быстрее! — Ландо становится жутко нетерпеливым. — Сейчас. Он трясущимися руками берёт себя у основания и старается направить прямо ко входу, но к его пальцам присоединяются ещё одни, и Оскар поднимает голову, встречаясь с чужим взглядом. — Просто толкнись. Пиастри так и делает, плавно проскальзывая в сокрушительную узость. — Даааа! — Господи… ты всё ещё… — Двигайся! И Оскар двигается — сначала плавно, прощупывая сантиметр за сантиметром. Хотелось взвыть: внутри Ландо было так хорошо, что хотелось остаться внутри навечно. — Как… хорошо! — он уткнулся лбом в смуглое плечо. — Аах! Пожалуйста! Он двигается быстрее, проскальзывает с необычайной лёгкостью и дуреет. Шлепки кожи о кожу разносились эхом по уютной кухне, распаляя жар внутри них. Ландо схватился за ручку шкафа, его вжимало в стол с огромной силой, и, скорее всего, на косточках останутся синяки, но это потом — сейчас он откидывает голову от полноты чувств. Между его ног полный хаос из геля, собственной смазки и слюны, и от этого становилось горячее. Он шептал в безудержном фанатизме, просил быстрее, сильнее, лепетал имя младшего, прижимался щекой к холодной поверхности плитки на стене, чтобы прийти в себя. Оскар прижался грудью к его спине, двигая только бёдрами и стоная прямо на ухо. — Ландо, боже! — Пиастри хотел слиться воедино, чувств было так много, что по щеке скатились две кристальные, но такие искренние слёзы удовольствия. Ландо чувствовал их на своей шее, чувствовал, как любимые губы прижимались к щеке — Оскару тоже было хорошо, он тоже падал в пучину безумия вместе с ним. Они были едины, одним организмом, целой системой из форсунок, колодок и двигателя. Норрис повернул торс настолько, насколько было возможно, и приложил ладонь к красной щеке, поглаживая, успокаивая, давая понять, что младший не один. — Всё, ах, хорошо, малыш, — Ландо целует его коротко, но до щемящего нежно. — Я с тобою. — Ммах! Ландо начинает понимать, что Оскар продержится ещё максимум пару минут: толчки того становятся неистовыми, просто уничтожающими, и Норрис сжимается вокруг, чисто машинально пытаясь замедлить сокрушительный темп. Сам Пиастри начинает стонать громче, хныча и ведя руками везде, куда мог дотянуться. — Ландо, я скоро… Господи! — Аах… Я… т-то… же, ааа! — не получалось держать глаза открытыми, но Ландо заставил себя: он должен видеть своего любимого Оска. Пиастри чувствует, как чужное тело отзывается на его фрикции, и заводит одну руку вниз, надавливая на клитор и стимулируя тот так, что Ландо практически вопит в экстазе. Там было тепло и скользко — идеально для его действий. Это был хаос, концентрированный, такой любимый. Оскар двигает пальцами быстрее, практически полностью накрывая этот нежный и невероятно чувствительный цветок. И вот, когда собственные бёдра врезаются в чужие последний раз, австралиец сжимает комочек нервов сильнее. — ААААА! ОСКАААА! Хорошо… Господи! — Ландо содрогается в оргазме, закатывая глаза и растекаясь лужей на белой столешнице. — Как… хорошо! — Аах! Ты… Я… Ммммх! — Оскар мог спокойно сказать, что в этот момент связь мозга с речевым аппаратом была разорвана окончательно. Он всё ещё прижимался к загорелой спине, начиная целовать кудрявый затылок и зарываться во влажные волоски. Ландо всё ещё дёргало, он шумно дышал через нос, а сердце колотилось как больное — это был лучший оргазм в его жизни, и он бы нагло солгал, если бы сказал, что не собирается повторить его в ближайший час. — Я умер и не чувствую нижнюю часть. — Это было восхитительно, — Оскар целует любимого в щёку, видя, как тот мило морщит нос. — У меня в голове ничего не осталось. — Я буду восхвалять тот день, когда Андреа решил, что поселить нас в одном номере будет хорошей идеей, — Ландо с трудом на подкашивающихся руках поднимается и так же опускает ногу на пол, резко отдёргивая, когда большой палец коснулся чего-то влажного. — И кто будет убирать? — Потом. — Давай поедим. — Хах, хорошо, — Пиастри осторожно вышел, стягивая презерватив, завязывая и выкидывая тот в мусор. — Тебе помочь? — Да, отнеси халаты в ванную, нам нужно освежиться. Ландо встаёт, разминая спину, и Оскар не может насмотреться, как под бронзовой кожей перекатываются литые мышцы. Он уходит в комнату и достаёт два пушистых халата и мягкие тапочки.

~~~~~~

Есть на воздухе всегда лучше, чем в душной квартире. Сегодня было особо приятно: лёгкий ветерок и солнце, что греет, но не кусает. На их балконе был удобный диванчик, что мог спокойно превратиться в качели, и сейчас, тихонько покачиваясь, они смотрели на гавань, которая начинала кипеть жизнью. Паста была съедена ещё час назад, а чай теплится в фарфоровом чайничке, подаренном Шарлем. Ландо практически лежал и, качая ногой, уплетал любимое мороженое. Оскар, просто прикрыв глаза, наслаждался тишиной и лишь изредка пролетающими над ними чайками. Норрис отвлекается всего на секунду, чтобы клюнуть губами острый профиль нижней челюсти. Австралиец только слепо целует вихристую макушку, задерживаясь на ещё влажных локонах. — Что будем делать летом? — британец подносит ложку к чужим губам. — Нужно подумать, — Оскар снимает с ложки сладость и улыбается, когда вкуснейший шоколад заполняет рецепторы. — Думаю, можно выбрать два места и провести по две недели в разных местах. Ты куда хочешь? — Давай на Карибы, я был там во время перерыва с друзьями. — Может, туда, где прохладнее? В горы, допустим, к овечкам. — Меня начинает смущать такая твоя любовь к этим существам. — Они просто милые, и у моей бабушки есть своё хозяйство — можем поехать к ней, она как раз хотела, чтобы мы все вместе приехали. — Можно. Но знаешь, — Ландо отставляет баночку сладости и перекидывает ногу через бёдра младшего, — я знаю занятие поинтереснее. Пиастри опускает руки на бёдра и с лёгким нажимом поглаживает. — И какое же? — Допустим, ответь мне, откуда у тебя эта футболка. — Ты с ней вернулся, она выпала из брюк, когда я тебя переодел. — Я надеюсь, ты её выкинешь. — Почему? Она довольно прикольная. — Только попробуй её надеть ещё хоть раз. — Надену под костюм, — Пиастри ведет руками выше. — Я специально для этого выиграю и кину в тебя кубок. — Буду ждать, — и целует в возмущённые губы. Они обнимали друг друга, нежась в собственном тепле. Сладость десерта перекатывалась по языку, и, несмотря на суперленивое настроение, в животе стал снова завязываться узел. Руки Норриса стали оглаживать торс, спускаясь ниже и ощупывая напряжённые мышцы. — Кто пойдёт за смазкой? — Незачем, — британец улыбается лисой и сползает вниз на пол небольшой террасы. — Только будь тише. — Я и так не слишком голословный. — Ага, особенно когда хныкал сегодня. — Это единоразово. — Ага, — и, не дожидаясь приглашения, британец распахивает подол халата и проводит рукой по наполовину возбуждённому члену. Это была уже не та волна, сбивающая с ног — больше похожее на летний утренний туман возбуждение заставляло что-то шевелиться в груди. Он запрокидывает голову, когда чужой язык обширно лижет от самой мошонки и когда широкая ладонь слегка сжимает яйца. — Твою мать! — А говорил, что тише мыши. Ландо смотрит на возмущённую физиономию и, до того как напарник скажет что-либо, вбирает в рот головку, втягивая щёки и начиная двигать головой. Тяжесть на языке была прекрасной, язык ощущал каждую венку, а терпкий вкус сносил крышу. — Господи, Ландо! — Оскар резко вскидывает бёдра и шипит, когда короткие ногти царапают его бёдра. — Боже, прости, я… Ландо осторожно отстраняется, тихо кашляя и потирая горло. — Всё, кх-кх, хорошо, — британец вытирает непролитые слезинки и садится обратно на бёдра, начиная ёрзать. — Мне льстит, когда ты перестаёшь себя контролировать. — Ты невыносим! — Пиастри подаётся вперёд и припадает к груди, начиная целовать ту и цеплять пальцами бусинки сосков. — Ах, какой ты нетерпеливый, боже. — Потому что ты постоянно меня провоцируешь, у меня уже реакции из-за тебя до автоматизма дошли, — он игриво прикусывает кожу у челюсти. — Зубы! — Норрис щёлкает младшего по носу. — Не я первый это начал, а ты просто не умеешь терпеть, мх! — Конечно, это же я вертел задницей полгода и кидал взгляды через механиков. — Я просто наблюдаю, причём за всеми, ты не особенный, малыш. И ты должен признать, что я просто невероятно обаятельный, и ты не смог устоять, — Ландо заводит руку между их телами и, взяв член любимого за основание, направил в себя, давая время, чтобы каждый миллиметр проник внутрь, раздвигая нежные стенки влагалища. — Хорошоо! — Ах! Ты просто… ты был занозой в заднице. Вряд ли это было обаяние, — австралиец целует золотые плечи, стараясь помалкивать. — Ммм, — Норрис ведёт носом по виску, тихонько постанывая в такт своим движениям. — Врёшь как дышишь. Ты бегал за — ах! — мной как щенок, спрашивал всё, что только можно. Андреа говорил, что с ними т-ты как голодный волк, они тебя боятся, кстати. Ландо продолжает вскидывать и опускать бёдра, млея от того, как шикарно его тело расходится для этого члена. Оскар сам по себе закрывал его желание к тактильности — многие в его окружении говорили, что после перехода младшего в Макларен Норрис стал куда спокойнее, пусть длинный язык не входил в перечень его спокойствия. Ландо чувствовал, как Пиастри вскидывает бёдра и как те с пошлым звуком врезаются в ляжки. — Господи! — британцу пришлось закусить тыльную сторону ладони, когда Оскар сжал ягодицы и развёл те в стороны, позволяя прохладному воздуху ласкать влажную кожу. — Ммх! — М-мы… снимем… от-тдельный… домик, мгх! — Пиастри наваливается вперёд, заставляя старшего прогнуться в спине. — Как ты можешь быть таким! — Ммгаах! Быстрее! — Ландо отпускает шею любимого, отдаваясь полностью и безоговорочно сильным рукам. — Оскар… Норрис упирается руками в пол террасы, и эта поза заставляла глаза закатываться — в ней угол ощущений менялся кардинально, и теперь Ландо казалось, что его любят прямо в голову. — Божеее… Оскар, я… Ммм! — он вцепился в пушистую макушку перед собой, казалось, ещё немного — и Ландо просто потеряет сознание. — Я тоже, ещё немного. Это было ново: его руки устали держать напарника навесу, но с каждой секундой мышцы каменели, и яркая вспышка заставила Пиастри силой воли не закричать в голос. Но ему пришлось заткнуть старшему рот поясом от халата — того затрясло в дикой конвульсии, и кожу головы прожгло от боли, кажется, несколько волосков всё-таки остались в смуглой руке. — Ммях… О… Оск-кар! — его потряхивало, глаза просто отказывались открываться. — Чшш, — австралиец аккуратно укладывает находящегося в прострации старшего себе на грудь, поглаживая по голове. — Лежи. — Это… это было ахуенно, — ещё мгновение, и Ландо заснёт прямо так. — Согласен. — Может, ну их всех, купим Камасутру, снимем остров — можно будет даже не одеваться, — Норрис с благословением стал вырисовывать причудливые узоры на светлой груди. — Перепробуем, что сможем. — А есть мы что будем? — Мне прописали высокобелковую диету, поэтому я ничего не теряю. — Господи! — Оскар закрывает глаза рукой, чувствуя, как на шее расползается оскал. — Какой ты… — Какой? — Невозможный. — Приму за комплимент, — говорит Ландо, оставляя на носу младшего невесомый чмок. — Что будем делать дальше? — Спать, я устал. — Ага, а в душ нам опять не нужно? — австралиец убирает непослушные пряди. — Ну я сейчас слезу, ты возьмёшь меня на ручки и отнесёшь в ванну, где мы будем валяться и стараться не заснуть. А после ляжем в кроватку и будем храпеть до полудня. — План надёжный, но мне кажется, ты уснёшь у меня на руках. — Не исключено, на тебе ужасно приятно лежать, — но в опровержение своих слов Ландо осторожно слезает с чужих бёдер, садясь рядом. — А теперь неси меня. — Хах, ребенок, — Оскар улыбается, тепло и любяще. Невозможно было не любить Ландо, рядом с этим человеком просто пропадает функция ненависти. — Держись. — Мой герой. — И как такому как ты доверили вести истребитель на колёсах? — Со скрипом, но пока никто не пожалел об этом, — Ландо сладко зевает, улыбаясь уставшей, сытой как у кота улыбкой. — Иногда я забываю, что ты не Дюймовочка. — И что ты хочешь этим сказать? — Что ты так же, как и я, качаешься, и под кожей у тебя 75 килограммов чистых мышц. — Выкрутился, молодец. — Не переживай, я буду любить тебя любым, — Оскар сажает любимого на край ванны и уходит за чистыми вещами. — Эй, на что ты намекаешь?! Но из спальни доносится лучшая симфония для его ушей — громкий, заливистый, высокий смех, что теплом отдаётся в груди.