Хроники Глухомани

Думаю, перед тем как описывать случившиеся со мной и моей любезной матушкой события, стоит немного углубиться в то, что им предшествовало. Иначе, надо думать, никто не поймет причин, а поступки и ее и мои, покажутся весьма странными и сомнительными. А между тем у каждого действия в этом мире есть свои причины, и тянутся они, надо думать, до самого Большого Взрыва. Или до сотворения мира, если вам так будет угодно. Хотя, разумеется, начинать со времен столь отдаленных, не побоюсь этого слова, библейских, я не буду. ***** Нет. Мы начнем с того момента, как матушка моя... Ах, давайте сразу условимся, дорогие мои читатели. Я поведаю вам о своей истории чистую правду, во всяком случае ту правду, что сохранилась в моей ненадежной памяти и подтверждается, елико возможно, разного рода сохраненными источниками: заметками, записками, фотографиями, уточнениями у непосредственных участников событий. Клятвенно заверяю вас, что саму историю свою я поведаю вам со всей чистосердечностью, словно на исповеди. Однако будет в моей бесконечной искренности небольшой, но вынужденный пробел. Названия людей и мест будут совершенно сознательно изменены, и об этом я предупреждаю заранее. Думаю, вскоре вы поймете мои причины. А также в рассказе моем я постараюсь избегать конкретных дат. Тут, однако, мотивы куда более скромные — я просто боюсь ошибиться в них, ибо способов проверить у меня не так уж и много. Посему, уж простите, я буду употреблять несколько обобщенное время. ***** Итак, осенний теплый день, много-много лет назад. Анюта Скворцова, юная выпускница сельскохозяйственного института, выходит на работу. Её нанимает большой черноземский агрохолдинг, на который с усердием трудятся жители всех окрестных деревень, а также сезонные рабочие. Сейчас тот самый сезон. Нужно убрать урожай, проверить, рассортировать, упаковать, отправить. И так уж вышло, что именно молодой Анюте поручают проконтролировать сей процесс. Девушка красивая, наивная, неопытная, она сразу же обратила на себя внимание оторванных от домов и семей, живущих в местном бараке работников, да и сама не осталась равнодушна к их простому сельскому очарованию. Что, разумеется, само по себе не грех, но имеет последствия, особенно если речь идет о девушке неопытной и наивной. Которая искренне полагает, что, следя за днями месяца, можно надежно защитить себя от разного рода конфузов. Или свято убеждает себя, что утром её вырвало от вчерашних подозрительных помидоров, а вовсе не из-за других, совершенно очевидных причин. О да, вот таким вот образом я был зачат и в жаркий уже летний день появился на свет. Нежданный и нежеланный ребенок, которого несчастная Анюта была вынуждена оставить. Но, как это порой бывает, едва увидев меня — маленького кричащего младенчика, полюбила всем своим материнским сердцем и никогда уже не сожалела о совершенных той осенью ошибках. ***** А вот мне три года. Мама много работает, и ей очень от этого горько. Папы у меня нет, и оставаться приходится с бабушкой — женщиной строгой, неприятной. Даже мой юный ум запомнил, как она на меня кричала, как рассказывала страшные сказки, словно бы специально до слез довести пыталась. Но выбора у Анны Скворцовой нет — без денег не проживешь и ребенка не прокормишь. Но вот появляется другой наш герой — Дмитрий Павлович Васенков. Мужчина на десять лет старше моей матушки, достаточно обеспеченный бизнесмен, с немного авантюрным характером. Появляется, влюбляется, зовет замуж. Обещает полностью обеспечить и жену и её малыша. Взамен же требует самых обычных вещей, что хочет от жены мужчина: за домом следить, готовить, заботиться, поддерживать... И прочие вещи, не столь приличные, кои про матушку свою писать как-то даже и неудобно. Но непотребства сии Анну ни капельки не смущали — мужчина хорош собой был, и ей также нравился. А вот что смущало Скворцову, так это его авантюрный нрав. Боялась она: а вдруг чего выйдет? Но страхи страхами, а жить хорошо хочется всем, и жить хорошо а не плохо. «А чего я, собственно, теряю?» — подумала Анна. Ни кола, ни двора, лишь комнатка в доме у матушки, где и одной-то тесно, не то что с ребеночком. ***** Дала согласие свое Скворцова и вскорости замуж вышла. Васенковой, впрочем, не стала, да муж её новый и не настаивал. Они лишь условились, что дети их общие будут его фамилию носить. Но что-то не задалось у них с детками новыми, не знаю уж по причине какой: то ли со здоровьем чего было, то ли еще какие проблемы. О столь личных вещах матушка рассказывать не привыкла. Однако неопровержимый факт в том, что я так и остался единственным ребенком в данной семье, и рос я вовсе не с отцом, пусть даже неродным, но именно с отчимом. С господином Васенковым мы не слишком-то поладили, но и ненависти взаимной тоже не было, врать тут ни к чему. Для меня он был человеком, который живет с моей мамой. Я же для него, надо думать, придатком к любимой женщине, чужим ребенком, за которого ему приходится отвечать. Родными людьми мы так и не стали, но вот семьей одной, пожалуй, все-таки были. Ведь семьи, как учит нас нетленная классика, далеко не всегда бывают любящие и дружные. Собственно, если на эту самую классику опираться, то семейная идиллия в принципе исчезающая редкость. ***** Но не подумайте, что мы были одной из тех семей, про которые писал Лев Николаевич, начиная одно из известнейших своих произведений. И я, и моя матушка, и, надо думать, Дмитрий Павлович были вполне счастливы. За последнего, правда, не поручусь, но таковое уж мнение сложилось. Матушке он не изменял, почти с ней не ругался и, кажется, семейною жизнью своей был доволен. Доволен потому, что была она для него не столь уж и важна. Васенков жил работой, своими странными и подчас очень сомнительными проектами. Не берусь судить, насколько хороший он был бизнесмен. С одной стороны, мы с матушкой ни в чем не нуждались, и она спокойно могла не работать. С другой же жили мы в самой обычной, хотя и трехкомнатной, квартире, ни о каких особняках с личными бассейнами даже не помышляя. Что, впрочем, еще ни о чем не говорит касательно истинных доходов Дмитрия Павловича. О них теперь, увы, уже не узнать. Однако я не удивился бы, узнав, что Васенков миллионы долларов зарабатывал и куда-то потом переправлял. Но в те годы ни я, ни моя матушка о таком даже не помышляли и не волновались. Просто жили своей тихой спокойной жизнью. Мама следила за домом и тихонечко занималась своими любимыми хобби: рисовала, собирала старые книги, их же читала. Она редко выбиралась из дома и ни с кем почти не дружила. С людьми же общалась лишь по телефону: с парой подружек старых, еще из детства, да с матушкой своей далекой. Однако, как бы грустно сие для иных людей ни звучало, мама была своей жизнью очень довольна. ***** А вот он я, молодой парень шестнадцати лет. С хорошим здоровьем, редко болеющий, но конституцией своей слабый и немощный. Ростом не мал, но и невысок, худ телом и ликом. От природы чуть смугл, чем разительно отличен от бледной своей матушки, но зато волосы ну ровно от нее: русые, чуть волнистые. На лике, средь скул симпатичных и карих глаз, застыло извечное выражение легкой скуки, усталости от еще не начавшейся жизни. Довольно типичное для подростков, особенно моего поколения, что было когда-то названо буквой Z. Не возьмусь, правда, судить, настолько ли я был типичным его представителем, но некоторые свойства в себе замечал в полной мере. Например полную неспособность противостоять давлению извне и при этом совершеннейшую внутреннюю стойкость. Сколько раз я делал как мне велели, единственно для того, чтобы в покое оставили. И ни разу, решительно заявляю, ни разу не смогли мне при этом чего-то внушить, воспитать во мне чуждые привычки и чувства. Ни отчим, ни учителя, ни даже моя матушка в этом деле не преуспели. А мама моя, надо сказать, пыталась немало. Сколько раз меня извиняться заставляла, сколько долгих речей вела о том, что хорошо и что плохо. Быть может, в детстве они даже немного работали, но после совсем перестали. И как бы ни извинялся я, что бы ни говорил, в душе никогда в своей правоте не усомнился. Впрочем, извиняться мне все больше приходилось перед ней или отчимом, в крайнем случае перед учителями. Я ведь, в сущности, тоже был затворником и не то чтобы активной жизнью жил. Конечно мне приходилось ходить в школу: там я учился, общался, даже, пожалуй, дружил. Но всё свободное время своё, коль скоро у меня выбор имелся, я предпочитал проводить дома. Хотя необщительным меня тоже было не назвать: как и многие другие ребята, я немало зависал в соцсетях, переписывался. С иными людьми временами даже разговаривал. Правда, не по телефону, как дедушки да бабушки иные, а через тот же заморский Дискорд, ибо игры мне были вовсе не чужды. Хотя больше я все-таки любил читать. Очень любил! И мне, в отличие от сверстников, программа школьная искренне нравилась. Правда, из троек по литературе я все равно не вылезал, ибо учительница наша уж очень мерзкой особой была, и мысли свои ей озвучивать я вовсе не собирался. Я много читал и при этом терпеть не мог книги. Мой верный Покетбук, подаренный отчимом на десятилетие, хранил историю моих пиратских, в основном, пристрастий. Найти в нем можно было и Камю, и Толстого, и Паланика, и Достоевского. Даже Маркиза де Сада я прочесть хотел, да только матушка невовремя в книгу заглянула и воспрепятствовала. Пришлось дать ей слово, что читать его ближайшие годы не буду, а слово свое я все-таки держать пытаюсь. Но удалить его я так и не соизволил, оставил несчастную «Жюстину» ожидать моего восемнадцатилетия. Как знать, может, и по сию пору бедняжка ждет, ибо книги той я уже много лет как не видел. А оставил я ее вместе со всей прошлой жизнью и всем, почти всем, что мне дорого, из-за одной лишь ошибки. И то обидно, что ошибка была не моя, а моего отчима, Дмитрия Павловича. Ну или моей матушки, в некотором роде. Как бы там ни было, авантюрная натура господина Васенкова в конце концов аукнулась и нам и ему. И если про судьбу отчима своего я ничего и ныне не знаю, то наша с матушкой жизнь... Тут даже слово «разрушение» прозвучит блекло. ***** Ирония в том, что я до сих пор не знаю, что именно произошло. Не понимал этого тогда, не понимаю и сейчас. Да и мама, надо думать, не слишком пыталась изучить все тонкие обстоятельства. Для меня же всё было очень... резко. Вот отчим куда-то исчез. Он и раньше, бывало, пропадал, но лишь на несколько дней, не недель. А тут все нет его и нет. Мама беспокоится, ночами не спит, да и я, надо сказать, не высыпаюсь. Она за мужа своего волнуется, а я за неё. И вот однажды прихожу я со школы и вижу свою матушку на полу, а рядом пятна крови. Я, вестимо, сразу нехорошее подумал, но ошибся. Услышала меня мама и сразу же встала. С трудом на ноги поднялась, с большой болью. Тут вижу я, что на лице у нее живого места нет. Синяки, губа разбитая, один глаз совершенно заплыл. Она велит мне срочно собираться и строго говорит, чего брать, а чего нет. Одежду бери, лекарства бери, зубную щетку и деньги из тайника тоже. А вот гаджеты свои — нет. Даже думать не смей! И документы оставь. Всё! И вот в этот момент я понял, что ситуация очень серьезная. А потом ещё и матушку, стоящую над плитой, увидел. Она держалась за конфорку, словно газ открыть собиралась... Но, в конечном счете, передумала. Не открыла. Просто велела хватать сумки и уходить. Исход наш был странен, сумбурен, но весьма увлекателен. Мне даже накладную бороду пришлось одно время носить — с ней я с моей кожей мог сойти за вполне взрослого, пусть и очень субтильного, кавказца. Матушка же, дабы замаскировать привлекающие внимание побои, первое время носила настоящий мусульманский хиджаб. Стыдно сказать, но и то, и другое оказалось у нее в сумке сразу же, было взято из дома. Я до сих пор гадаю: то ли она бегство с самого начала планировала, то ли у них с моим отчимом была весьма насыщенная брачная жизнь. Хотя, наверное, правды лучше и не знать. Почти неделю мы мыкались по разным злачным местам. Почти неделю матушка пыталась со свежекупленного кнопочного телефона до кого-то дозвониться. Нам даже пришлось в заброшенном доме пару ночей провести. Благо сентябрь на дворе был, и ночи ещё не так морозили, а то бы и насмерть замерзнуть могли. Но вот наконец матушка дозвонилась. Дозвонилась и тут же велела готовиться к длинной поездке. Она нашла прибежище у одной из своих подруг... И почему-то была уверена, что там нас никто не найдет. Я же, всё ещё ничего не понимая, просто поверил ей. Уже настолько устал, что был согласен даже в самую глушь забраться, лишь бы на холоде больше не ночевать и на нормальной постели наконец поспать. Что-то такое нам и предстояло, но мама мне сразу всего не сказала, видимо, не хотела пугать и расстраивать. Просто сказала, что мы едем в деревню. И даже, в каком-то смысле, не соврала.