Хроники Глухомани

Признаться, сейчас я стою перед крайне непростым выбором и совершенно не знаю, как его разрешить. Думаю, перед ним оказываются многие из тех несчастных, что пытаются без должного опыта поведать о жизни своей в литературной форме. С одной стороны я могу, что вполне логично, воздать должное хронологии событий. Провести вас тем же путем, выдавая знания малыми порциями, как оно, в свое время, доставалось и мне. Да, этот путь кажется правильным, но крайне неудобным. Ведь, с другой стороны, я могу многое поведать прямо сейчас, и история от этого, кажется, только выиграет. Станет понятнее. Ситуация сия спорна, но вполне разрешима. И все же держите в голове, что по приезде всего этого я не ведал, и никаких разъяснений мне заранее не давали. ***** Итак, вернемся опять на многие годы назад. Уже немолодой, но ещё и нестарый полковник Егор Самойлов выходит на пенсию и находит себе жену. Вторую по счету жену. И жена эта всё совершеннейшим образом в его жизни меняет. Изрядные средства свои, полученные, надо думать, не самым честным путем, бывший военный вкладывает в весьма странный и сумасбродный проект, исполняя их общую мечту. Самойлов выкупает почти за бесценок небольшую и полностью заброшенную деревню. Сносит к чертовой матери все дома и постройки, ровняет старое поселение с землей, оставляя лишь яблочный сад, что был разбит подле одного из домов. Недалеко от этого самого сада он начинает и успешно заканчивает строить дом. Хороший большой кирпичный дом, нечто среднее между добротным деревенским жилищем и небольшим особняком. Огораживает свою землю, разбивает на ней огород. Мечтает стать настоящим фермером: растить яблоки и редиску, разводить коров и индюшек. От сих грандиозных планов, впрочем, его отвлекает рождение дочки, но от идеи Самойлов вовсе не отказывается. Он носит малютку на руках, показывает ей будущие владения и делится своими планами. Тут, дескать, будет стойло, тут амбар, а вот там, чуть ближе к воротам, будут жить работники. Очень много времени проводит он с дочкой, даже больше, чем её увлеченная работой мама. Но вот, когда девочке исполняется всего-то четыре года, в дом их приходят двое мужчин в военной форме. Один суров, печален и бородат, другой весь строгий, подтянутый и очень высокий. Приходят, уходят... А Самойлов долго-долго говорит с женой, и та много плачет. На следующий же день мужчины возвращаются, в этот раз подъезжая на машине к самому дому. Маленькая девочка видит, как папа выходит к ним, целует ее, прощается. Видит, что мама опять плачет, пытается её успокоить. А дяди тем временем сажают папу в машину и увозят его. Девочка спрашивает: куда тот поехал? Когда вернется? А мама лишь сильнее плакать начинает... И тут девочка понимает, что случилось что-то страшное. Она так больше и не увидела отца: ни живым, ни мертвым. Хотя о том, что тот умер, в конце концов, все-таки узнала. Мама долго пыталась скрывать от нее правду и была в этом совершенно права. Новость о гибели дорогого папочки отразилась на девочке не лучшим образом. Что же до жены полковника, она достаточно быстро взяла себя в руки. Поняла, что теперь в её руках огромный дом и судьба любимой дочки, завязала все чувства узлом и отказалась предаваться горестям. ***** Такой я и встретил её, Марию Самойлову, хорошую подругу моей матушки, с которой они когда-то вместе учились в художественной школе. Правда, если для Ани Скворцовой это так и осталось хобби, будущая сельская жительница превратила свое увлечение в настоящую профессию, с помощью которой зарабатывала неплохие деньги. И переезд в сельскую местность, надо сказать, ей вовсе не помешал, а даже помог. Я помню, как мы с матушкой впервые увидели ее дом. Правда, перед этим нам пришлось пару километров по лесу пройтись с тяжкой ношей, да и вообще жизнь в бегах нас порядочно вымотала. Однако я помню, как увидел большое здание из красного кирпича, стоящее за высоким бревенчатым забором. И помню две мысли свои, два немых вопроса. Во-первых, я недоумевал: как мы через этот частокол перебираться будем, и, во-вторых, никак не мог понять: зачем из дома две трубы торчат? Притом такие разные: одна большая, посередине покатой крыши, а другая маленькая, с самого края. Опасения мои, надо сказать, были напрасными: в забор была врезана плохо заметная, но все-таки вполне рабочая калитка. Что же до второй трубы, ответ тоже себя ждать не заставил. Хозяйка дома сразу, буквально при знакомстве, представилась мне как Мария Самойлова, мастер по изготовлению керамики. А с мамой моей они очень долго обнимались: шутка ли, двадцать лет друг друга не видели. Хотя связи при этом не прерывали, несмотря на все сложности. А их немало было, ибо тут, среди лесов и заброшенных полей, даже мобильная связь почти не ловила, не говоря уже о других благах цивилизации. Что, впрочем, мне ещё только предстояло узнать, и то нескоро. Гаджетов ведь у меня с собой не было. ***** Земли Самойловой были обширны и весьма пустынны. Помимо сада, за которым она худо-бедно ухаживала, ничего так сразу в глаза не бросалось. Уже потом, побродив по округе, я заметил пару низеньких сарайчиков и небольшой огород. А вот самую главную достопримечательность я еще долго не видел. На южной стороне, почти возле самого забора, Самойлова устроила не слишком широкий, но очень глубокий глиняный карьер. Это, собственно, и было причиной, коя привлекла сюда супругу отставного полковника. Здесь была очень хорошая глина. Особенная глина. Которая, в конце концов, стала основой материального благополучия Марии и ее дочери. Ведь если так подумать, жизнь в деревне — штука вовсе недешевая. Бензин для генератора, бензин для машины, дрова для печей и пропан для плиты. Налог на землю, наконец. Больше сказать, Самойловым ведь нужно было что-то есть, а ведь ни обширных полей, ни скота они не имели. Как же семья не разорилась тогда? Благодаря деньгам, что им покойный отец семейства оставил? Нет. Себя и дочку Мария Самойлова в должной мере обеспечивала сама, своим ремеслом. Сделанные ею вазы очень ценились. Невероятно ценились. Но всего этого я тогда не знал и потому ожидал, что вот-вот окажусь в обычном сельском доме. С большим столом посередине, со старой мебелью, плохой отделкой. Ничего подобного! Меня встретила приветливая гостиная с двумя мягкими диванами и современным журнальным столиком. В большой спальне ждала удобная эргономичная кровать и массивный одежный шкаф. Множество ковров, замысловатые, хотя и чуть уже потертые обои. Огромная кухня с красиво расписанной печкой и полным набором бытовой техники, включая пароварку и кофе-машину. Современный и хорошо обставленный дом, со всеми удобствами. Даже большой телевизор имелся, на котором, правда, ни одна программа не показывала. Его использовали только для просмотра фильмов с небольшой, но разнообразной коллекции ДВД-дисков. Вести же в этом доме узнавали лишь по стоящему на кухне радио, да и то Самойлову больше всего интересовали местные новости и погода. Происходящее же в стране эту женщину почти не беспокоило. Едва мне показали дом, едва отвели в ванную с большим нагревательным котлом и показали мое чудесное спальное место, всё остальное совершенно потеряло значение. Хорошенько отмывшись после долгих дней бегства, я высушил волосы феном и тут же завалился спать, а вот матушка моя, хоть и устала не меньше, ложиться совершенно не собиралась. Долгая и обстоятельная беседа с подругой показалась ей важнее живительного отдыха. Я же, отдавая должное сладостным объятьям Морфея, проспал с полудня до самого вечера. Проснулся уже в кромешной темноте и чуть не погиб смертию лютой и нелепой, пока не добрался до выключателя. С большим удовольствием достал из сумки чистые джинсы, теплый серый свитшот и тут же устремился вниз, дабы полюбопытствовать насчет ужина. Или хотя бы пропущенного мной обеда, что также казалось крайне заманчивым. Думаю, вы легко можете догадаться, что во время наших с матушкой скитаний питание у нас было весьма скудным, и теперь я намеревался в полной мере компенсировать прежние страдания. И вот я вхожу на кухню. Вижу стоящую подле раковины Марию Самойлову — она возится с большой, полной грибов корзиной. За столом же сидят, попивая чай, моя матушка и незнакомая мне девочка. Не совсем маленькая, но еще не подросток. С длинными взъерошенными волосами черного цвета. Сидит, внимательно слушает рассказ моей матушки, который вот-вот должен закончиться поучительной моралью. Уж я-то знаю, сколько их наслушался! Внезапно девочка видит меня, и взгляд её сразу же меняется. Смотрит пристально, глядит злобно. Встает и вдруг, не забыв выплеснуть прямо на скатерть остатки чая, кидает в меня свою тяжелую чашку. Промахивается, и та разбивается о дверной косяк. Девочка тут же выскакивает из-за стола и, кажется, будто сейчас же бросится на меня с кулаками. Немного страшно — она хоть и маленькая, но очень боевая; я готовлюсь защищаться. Но вдруг со странным криком, в духе: «Аграхаррр», девочка бросается прочь из кухни. Всё замирает. Моя матушка и тетушка Мария смотрят друг на друга, словно мысли читать способны. И тут же, тоже очень резко, расходятся. Самойлова спешит вслед за дочкой, а мама хватает меня за руку и тащит наверх, в отведенную ей комнату. Куда более скромную, небольшую, с диваном вместо настоящей кровати. Впрочем, мне в тот момент было не до обстановки. Тогда я и услышал часть истории семейства Самойловых. Узнал, как тяжело травмировала бедную Лидочку ситуация с её отцом и что теперь у девочки очевидные проблемы. С того страшного события она стала очень плохо реагировать на мужчин. Нет, не то чтобы девочка всегда в них чем-то кидалась... Встретив кого-то из местных в лесу или деревне, она просто отказывалась с ними общаться, но не нападала и не убегала. Однако терпеть их в доме девочка совершенно не могла. В душе у бедняжки поселился неизбывный и совершенно иррациональный страх вперемешку с ненавистью. У меня, разумеется, возникла масса вопросов и претензий. Что нам теперь делать? И зачем мама вообще притащила нас в дом, в котором я, очевидно, не смогу находиться? Однако она тут же рассказала мне другую историю, поведала причину нашего бегства, хотя реальных деталей не знала и сама. Мама сказала мне, что наш дорогой отец семейства распоряжался большими деньгами. Очень большими деньгами, которые ему предоставляли очень серьезные и опасные люди. А потом вдруг он куда-то исчез, и большая часть денег также загадочным образом испарилась. И если бы мы не сбежали... Наверное, на нас бы в лучшем случае повесили тот самый долг, в худшем же, который после «визита» бывших коллег мужа показался моей матушке более вероятным, нас бы просто схватили и использовали как заложников. Отрезая пальцы, например. А люди те, надо сказать, ну очень серьезные и жестокие, да еще и со связями. Такие вот ужасы поведала мне дорогая матушка, и впечатление они произвели красочное. Поэтому мы оставили дома все гаджеты: вдруг по ним нас смогли бы найти? Поэтому оставили документы: нам всё равно нельзя теперь ими пользоваться! И ровно по той же причине нам было совершенно противопоказано появляться в городах, в которых полным-полно и полиции и камер. Земля Самойловых в этом отношении казалась самым идеальным местом для убежища. Больше того, Мария была рада нам и готова принять как часть семьи. Хорошая получилась речь, проникновенная. На многие вопросы мои отвечала, только вот не на те, которые я задал. Ладно, "Кто виноват?", мы узнали, а вот "Что делать?", оставалось совершенно непонятно. Однако у мамы уже была идея. Она полезла в сумку и достала из нее две вещи. Свои вещи. Длинную темно-зеленую юбку и белый, уже чуть застиранный, лифчик. Ну да, как же я сразу-то не понял? Если девочка не любит мужчин, придется притвориться женщиной! Очевидно же! Я конечно же я спорил. Очень долго, обстоятельно и агрессивно, прямо сам удивляясь своей настойчивости. Однако именно в этом диспуте мамина аргументация к моральным ценностям сработала. Мы гости, нас приняли, дали убежище. Разве это великая плата: носить юбку? Подумай о бедной девочке, что ей пришлось пережить! Слова правильные, слова разумные, которые, правда, привели меня не к идеям о великом самопожертвовании, но к мысли сугубо циничной. Я понял, что выбор-то на самом деле очень простой. Либо я соглашаюсь изображать из себя женщину, либо... Либо мне придется уйти. Может, не сразу, не сейчас, какое-то время меня потерпят, но очень недолго. Выбирая между неблагодарной пришлой свиньей и благом любимой дочки, Самойлова даже думать не станет. И тогда мне придется уйти... Куда? А в никуда! Не было мне в мире иного места, только этот уютный дом в деревенской глуши. Будущее рисовалось мне лишь двумя своими сценариями. Я мог уйти, чтобы испустить дух где-нибудь под забором, а может, и мать за собой утянуть. Или же я мог согласиться носить юбки и получить таким образом новый дом и для себя и для матушки. Конечно, я согласился. Тяжело, с боями, но согласился. Впрочем, глядя на ту пору из будущего, я понимаю: мой отказ всё равно бы ничего не изменил. Не сразу, так через день или через два мама взяла бы меня измором. Я снял штаны, неловко надел юбку. Снял свитшот, и матушка сама помогла мне надеть и застегнуть бюстгальтер. Равно как и сама подобрала мне заменители, собственно, бюста — свернула несколько носовых платков в два одинаковых небольших комочка. После чего кофта моя была возвращена на место... И вновь тут же снята, как совершенно к юбке неподходящая. Вместо нее матушка выдала мне свою блузку: черную, с кружевными рукавами. Немножко зачесала волосы, чтобы смотрелись на женский манер, и на этом, собственно, всё. Мы вышли из комнаты и спустились вниз по лестнице, где нас уже ждали Мария и Лидочка Самойловы. Бедной девочке нагло и цинично наврали. Ей сказали, что она ничего не поняла и запустила чашкой в ни в чем не повинную тетю. Девочка, видимо, так сразу маме не поверила, но вот явился я: в юбке и красивой черной блузке, и... Лида расплакалась. Что, к моему удивлению, её матушку более чем устроило. Она не стала утешать дочку и просто распустила всех по своим делам. Надо ли говорить, что подобное родительское пренебрежение меня крайне озадачило? Чуть позже, впрочем, я понял, в чем дело. Эти слезы были формой извинения, признания вины и собственной неправоты. Просто сказать всё словами девочка не умела и не хотела. Вскоре мне дали наконец-то нормально поужинать, а потом мы все вчетвером играли в карты. Признаться, это был мой первый подобный опыт, и потому я неизменно оставался даже не дураком, а дурочкой, как неизменно дразнила меня Лида. Вечер закончился, и все разошлись спать. Две семьи, волей судеб оказавшиеся под одной крышей. Так началась наша новая совместная жизнь, у которой было множество новых и совершенно неожиданных перспектив.