Сокровище солёных вод

Море успокоилось только к вечеру. Шторм, терзавший «Морского Дракона» последние двенадцать часов, ушёл за горизонт, оставив после себя свинцовое, тяжёлое небо и воздух, до сих пор вибрирующий от пережитой ярости. Закат робко пробивался сквозь тучи, окрашивая мир не в привычное золото, а в болезненные оттенки синяков — лиловые, фиолетовые и багровые. Палуба была усеяна обломками рей, обрывками канатов и битым стеклом. В воздухе стоял густой, тошнотворный запах мокрого дерева, соли и крови. Именно этот запах почувствовал Уильям, когда его вышвырнуло за борт. Одна чудовищная волна, выше грот-мачты, накрыла корабль, и он, капитан, стоявший у штурвала до последнего, не успел даже вдохнуть перед тем, как ледяная бездна сомкнулась над ним. Вода была не просто холодной — она обжигала, проникая под одежду тысячей ледяных игл. Она ревела в ушах, заливалась в рот и нос, тяжёлый, намокший камзол тянул на дно, словно якорь. Перед глазами, в мутной зеленоватой тьме, мелькали только щепки и пузырьки воздуха, уносящиеся вверх, к недосягаемому свету. Сопротивляться не было сил. Лёгкие горели, требуя глотка воздуха, которого не было. Уильям чувствовал, как сознание, эта острая, ясная искра капитана, гаснет, растворяясь в первобытном, животном ужасе. «Вот так… глупо», — пронеслась последняя, вялая мысль. Его мир сузился до чёрной, беззвучной точки. А потом его схватили. Сильная рука стальной хваткой вцепилась в ворот его камзола и властно, неумолимо потащила наверх. Прорыв сквозь толщу воды показался вечностью, но когда голова Уильяма наконец показалась на поверхности, он не смог сделать вдох. Он был просто куском мяса, который волокли к спасительной шлюпке, брошенной на милость стихающего, но всё ещё опасного моря. Его перевалили через борт, и он рухнул на дно, слыша лишь хлюпанье воды под собой и надсадный, хриплый кашель. Но сам он дышать не мог. Вода залила лёгкие, и сознание, едва вернувшись, снова начало уплывать, на этот раз в тихую, ватную тишину. Сквозь эту гулкую тишину он услышал голос. Низкий, спокойный и твёрдый, как скала. — Только не вздумай умирать, слышишь? Я за тобой не для того нырял. Чьи-то руки резко, даже грубо, расстегнули и сорвали с него тяжёлый камзол. Затем на грудь надавили так сильно, что, казалось, затрещали рёбра. Раз, другой, третий. Из горла вырвался фонтан солёной, горькой воды. А потом его мир взорвался чужим дыханием. Горячее, живое дыхание ворвалось в его лёгкие, смешанное с запахом соли и чего-то неуловимо свежего, морозного, как ветер с северных морей. Губы, прижавшиеся к его губам, были твёрдыми и требовательными. Это было не поцелуем, это был приказ: «Живи!». И тело подчинилось. Уильям закашлялся, выгибаясь дугой, судорожно, со свистом втягивая в себя обжигающий, драгоценный воздух. Боль была ослепительной, но вместе с ней пришла и жизнь. Он с трудом разлепил веки. Мир расплывался, дрожал и двоился. А потом сфокусировался. И Уильям понял, что умер. По-другому быть не могло. Потому что над ним, в ореоле тусклого, предзакатного света, стоял ангел. Стройная, гибкая фигура в простой парусиновой рубахе, прилипшей к телу, обрисовывая каждый мускул. С мокрых, тёмно-коричневых волос, обрамлявших точёное лицо, стекали капли воды, и в свете умирающего дня они казались каплями расплавленного шоколада, рассыпанными по бледной коже. Ресницы, тёмные и пушистые, тоже были мокрыми, и от этого взгляд огромных, раскосых глаз казался ещё глубже, ещё трагичнее. В этих глазах, цвета самого тёмного и грозового моря, плескалась буря. Там читалась мрачная, глубокая, первобытная ненависть и вместе с тем — странное, тревожное смятение. Это лицо было прекрасно той надменной, хищной красотой, которая не оставляет места для мыслей. Уильям не видел ничего вокруг: ни обломков шлюпки, ни свинцового неба. Только это лицо. Только эти глаза. Боль ушла на второй план. Тишина вокруг стала оглушительной. Уильям чувствовал слабость во всём теле, но мозг работал с лихорадочной ясностью. «Ангел смерти… — подумал он. — Я думал, ТЫ будешь в чёрном балахоне с косой, а ты… такой. Значит, рай всё-таки существует». Он медленно, неосознанно, поднял руку, чтобы коснуться этого видения, убедиться, что оно не сон. Пальцы, всё ещё холодные и непослушные, почти невесомо скользнули по острой, влажной скуле незнакомца. Кожа была ледяной, но живой. Настоящей. Эст вздрогнул от этого прикосновения, как от удара током. По его телу пробежала дрожь омерзения и… чего-то ещё, чему он не мог подобрать название. Пират. Грязный, воняющий ромом и кровью пират смотрел на него с таким щенячьим, неприкрытым обожанием, что это выбивало из колеи. Эст ненавидел их всей душой. За смерть отца, за разграбленный дом, за свою исковерканную жизнь, которая и привела его в море — но уже по другую сторону закона, простым моряком на торговом судне. Он спас этого человека только потому, что морской устав, вбитый в него старым боцманом, не позволял пройти мимо утопающего. Даже такого. — Жить будет, — сухо бросил он, убирая руку капитана со своего лица, как надоевшее насекомое. Это движение, резкое и брезгливое, отрезвило Уильяма. Видение рая померкло, сменившись реальностью: холодом, болью и шаткой палубой спасательной шлюпки. — Где… «Дракон»? — прохрипел он, пытаясь подняться. Его голос был чужим, скрежещущим. — Держится на плаву, — коротко ответил Эст, глядя не на него, а на приближающийся борт корабля. — Нам повезло. Если бы не этот штиль после бури… Уильям его почти не слушал. Он смотрел на Эста, впитывая каждую деталь: гордую посадку головы, сжатые в тонкую линию губы, то, как ветер трепал его ещё мокрые тёмно-коричневые волосы. В его голове, ещё мутной после пережитого, пульсировала только одна, кристально чистая мысль: «Я нашёл тебя. Я искал тебя всю жизнь по всем семи морям, а ты оказался здесь, в этой проклятой богами луже. И ты меня ненавидишь». Это читалось в каждом жесте Эста. Но Уильяма это не остановило. Пиратская натура взяла своё. Он привык брать то, что хочет. И сейчас он хотел этого угрюмого моряка больше, чем когда-либо хотел золота или власти. — Как тебя зовут? — спросил он, когда его, при помощи других матросов, уже поднимали на борт «Морского Дракона». Эст, уже перебравшийся на палубу и собиравшийся уйти, замер. Его спина напряглась. — Это не твоё дело, пират, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Уильям ухмыльнулся разбитыми в кровь губами. Улыбка вышла кривой, но полной тёмного, опасного очарования. Он, шатаясь, отстранил поддерживающих его матросов и, глядя в спину уходящему Эсту, произнёс громко, перекрывая шум начинающейся на палубе суеты: — Брось якорь, моряк. Ты только что вдохнул жизнь в капитана пиратов. Теперь она принадлежит тебе, хочешь ты того или нет. И меня зовут Уильям. Запомни это имя, потому что ты будешь повторять его во сне. Эст не обернулся. Но его шаг на мгновение сбился, а на скулах, к счастью, скрытых от чужих глаз полумраком, проступил слабый румянец. Он проклинал себя за то, что нырнул в эту воду. За то, что прикоснулся к этим губам, которые теперь улыбались с таким непоколебимым самодовольством. Он ненавидел пиратов. Ненавидел их жестокость, их алчность, их волчью мораль. Но в этих глазах, цвета расплавленного золота, он увидел нечто, что заставило его привычный мир пошатнуться. Там была не жадность. Там было обещание. Опасное, манящее обещание, от которого у Эста, вопреки всей его воле, захватило дух. Он всем сердцем жаждал, чтобы его корабль скорее починили и он навсегда покинул это проклятое судно. Но впервые в жизни сама эта мысль не принесла ему привычного облегчения. В глубине его души, куда он сам боялся заглядывать, зарождалось сомнение, тёплое и пугающее, как то дыхание, что вернуло этого пирата к жизни. --- Они расстались той же ночью. «Морской Дракон», потрёпанный, но держащийся на плаву, и торговое судно, на котором служил Эст, разошлись в разные стороны. Но ни один из них не забыл ту встречу. Уильям искал его три долгих месяца, переворачивая порт за портом. Эст пытался забыть — и не мог. Судьба же, известная своим чувством юмора, готовила им новую встречу.