Тишина на двоих

Духота, смешанная с острым блевотным запахом перегара и дешёвого алкоголя в совместимости с табачным дымом и слишком навязчивой смесью различных одеколонов, ощущалась очень остро, как резко содранная кожа. Она давила лишним грузом, нагло проникала в лёгкие, частично оставаясь в носу и, кажется, разъедая слизистую. Быстро мигающая новогодняя гирлянда, развешанная по всему периметру дома, работая вместе с самодельным диско-шаром, больно била по глазам. Даже зажмуривание век не спасало от бесконечных разноцветных огоньков, отчего хотелось просто с корнем вырвать зрительный орган. Громко долбящая по ушам музыка с орущими басами заставляла стены содрогаться. Гомон нескончаемых выкриков, вместе с чьими-то разборками образовывали жуткую какофонию звуков, бьющую по барабанным перепонкам вибрацию и дающую головную боль. Ещё мгновение до, все составляющие аспекты долгожданной вечеринки нисколечко не смущали парня, а, наоборот, весь этот хаос только веселил и мотивировал на новые безумства. Сейчас же его словно раздавило, как ненавистную таракашку. Ноги сами тяжёлыми шагами неслись к выходу. Где-то на периферии слуха раздавался звонкий Бяшин голос, периодами меняющий явное возмущение на слабую поддержку и обратно. Кто-то причитал за спиной, как подъездная бабка, а кто-то хлопал в ладоши и улюлюкал. Если он сейчас же не выйдет на улицу, то точно помрёт, потонет во всём этом удушающем дурдоме. Ночной прохладный воздух охлаждает разгорячённое лицо и тело, помогая постепенно собрать мозги в кучу и подключить разваливающийся разум. В этом году весна была тёплой, даже жаркой, отчего казалось, что на дворе какой-нибудь июль или август, но никак не середина апреля. Мелко дрожащие ладони хватаются за деревянные перила крыльца старого дачного домика. Голова опускается вниз и вжимается в плечи, пока по щекам текут горькие беззвучные слёзы. Пятифан уже и не помнит, когда плакал в последний раз. Брюнет думал, что сейчас, как и в других хуевых ситуациях, произошедшие с ним ранее, его будет переполнять привычные бешеная ярость и ядовитая ненависть, сопровождающиеся сбитыми в кровь костяшками, перекошенной от злобы собственной физиономией, оглушающими выкриками, раздирающие стенки горла и чьим-то бессознательным телом, лежащим в луже крови. Но внутри не было ничего, кроме тихой глухой тоски, вынуждающая плечи дрожать, а глаза слезиться. Окутывающая тишина прерывалась лишь небольшим завыванием прохладного ветра, едва слышимым хаосом внутри дома и собственными жалобными всхлипами. Жизнь Ромки разделилась на до и после, жестоко разбивая розовые очки, осколки которых глубоко вонзились в глаза, где пытка сопровождается адской болью. Он ожидал предательства от кого угодно: от знакомых, друзей, пацанов его шайки и даже от близких родственников. Но кто ж знал, что нож в спину воткнёт любимая, точно попадая лезвием в сердце. С Полиной они встречаются уже несколько лет, начиная с класса восьмого до нынешнего одиннадцатого. Парень добивался Морозовой ещё с двенадцати: всячески ухаживал, дарил цветы, провожал до дома, делал комплименты, защищал от всяких блядунов. Пытался по максимуму измениться в лучшую сторону, чтобы она обратила на него внимание, выбрала из толпы других её ухажёров и дала шанс. Так и случилось. Те времена казались Роме сказкой, словно он попал в какой-то волшебный романтический фильм, где всё прекрасно. Он ценил всё: каждую секунду проведённую вместе, каждый её взгляд, каждое прикосновение, каждое слово, будто подсознательно боялся, что это всё пропадёт, растает у него на руках. Однако на любые тревожные или сомневающиеся мысли направленные в сторону его возлюбленной тот закрывал глаза, настраивая себя на наилучший лад. Пятифан делился с Морозовой своими громкими планами на жизнь, в которых ребята наконец-то уедут из посёлка в какой-нибудь крупный город или, если она пожелает, вообще заграницу. Там они поженятся, сыграют пышную свадьбу, создадут дом своей мечты, нарожают красивых детей и будут самой счастливой семьёй на свете. И ведь Ромка правда старался: парень начал забивать на драки и гопнитский стиль жизни, исправлять оценки, активно готовиться к предстоящим экзаменам и копить деньги – всё лишь бы увезти любимую из этой ненавистной ей глуши, хотя сам Рома посёлок любил, но что не поделаешь ради самого родного и близкого человека. Какое разочарование… Все его мечты, планы и цели на жизнь, все трепетные мысли и чувства, живущие только для неё – навсегда канули в небытие буквально пятнадцать минут назад, когда Поля – его Поля сидела на коленях какого-то обдолбанного говноря, активно полируя чужой рот в мелкой пыльной кладовке, где парочку обнаружили совершенно случайно. Всхлипы постепенно прекратились, а слёзы начали сохнуть мокрыми дорожками на щеках. Красные слегка опухшие глаза поднимают взор на лесной пейзаж напротив. Удачно, конечно, расположился дом его одноклассницы рядом с красивыми видами на величие тайги. К счастью, никто из дома за ним так и не вышел. Ромка сейчас находится в таком убитом в хлам состоянии, что ни поддержка лучшего друга, ни чужие подбадривания и уж тем более извинения от Морозовой его не спасли бы, а, наоборот, только сильнее угробили. Пятифан привык успокаивать внутренний вихрь вот так – в тишине, молча, без лишних расспросов и утешений от других людей. Плечи расслабились и опустились вниз, а голова потихоньку начала разгружаться от бесконечных обвиняющих и тоскливых мыслей. Только сейчас боковым зрением парень заметил фигуру сбоку. До боли знакомая персона, сгорбившись в спине стояла справа, облокотившись локтями о поверхность перил, куря сигарету и неотрывно с совершенно спокойным выражением лица смотря на лес. Чёртов Петров. Только его здесь не хватало. Ну вот почему из абсолютно всех собравшихся здесь людей в таком жалком и мерзком состоянии Ромка показался именно этому конченному педику? Чуть понаблюдав за блондином периферическим зрением, Пятифану пришла в голову мысль о том, что тот слишком странно себя ведёт. Зная какой у этого пидораса говнятский характер, набитый до краёв словесными издёвками с максимальным использованием сарказма и иронии, можно ожидать из его поганого рта любую жестокую фразу, способную ловко ударить под дых, но сейчас очкарик молчит, хотя ему выдалась идеальная возможность морально добить своего врага. Ромка удивляется ещё сильнее, когда замечает протянутую в его сторону руку с открытой пачкой сигарет. Зелёные глаза неверяще смотрят то на картонную коробку с сигарами, то на бледный профиль неприятеля. Тот совершенно не меняется в лице, также спокойно смотрит куда-то вдаль, обделяя хулигана вниманием. Немного поломавшись, брюнет дрожащими пальцами поддевает бумажную палочку, представляя её ко рту и обхватывая губами. В любой другой ситуации он ни за что бы не принял подобную поддержку, если её можно так назвать, от ненавистного ему Петрова, однако сейчас было так похуй. Похуй на то, что именно враг его заметил в подобном уязвимом состоянии, похуй на нетипичное поведение того, похуй на непонятную доброжелательность, абсолютно на всё. Пачка ловко закрывается, а держащая её ладонь прячет предмет в карман тёмно-синих джинс. Пятифан поджигает сигарету, нутром ощущая прилив никотина. Тело приятно расслабляется и не хочется этого признавать, но очкарик действительно чем-то помог, по крайней мере мысли о предательстве временно заглушились странным поведением парня сбоку. Тишина не прерывается фразами, озвученные пацанскими голосами. Ромка не собирается произносить слова благодарности или как-то буднично наезжать, наслаждаясь отчего то не неловким молчанием и ночной прохладой, а Петров и не ждёт ответа на свою поддержку, так же не собираясь как-либо язвить. Наверное, это самый спокойный и мирный момент за всю историю их взаимоотношений. Очкарик переехал в их посёлок и, следовательно, перевёлся к ним в шестом классе. Сказать по правде, изначально пацана было даже жалко, так как никто не хотел сближаться и как-то дружить с новеньким. Внешность, да и в целом поведение его было странным. Круглые, толстые окуляры на носу, которые то и дело почти постоянно соскальзывали вниз, заставляя их хозяина вновь и вновь неловко поднимать их на место. Не русые, не светлые, а, мать его, белые волосы на голове с белоснежными бровями и ресницами. Ярко-голубые глаза, чей цвет к зрачку из лазурного переливается в сиреневый. Очень бледная кожа с хорошо просвечивающимися синими венами. Первая Пятифановская мысль была: ходячий труп. Парня будто нашли где-то под сугробами в здешнем лесу, каким-то образом реанимировали и отправили учиться в школу, мол: «набирайся знаний пока вновь не откинулся». Потому его Ромка изначально и не трогал, белобрысый казался таким слабым и хрупким, отчего, не дай бог, на него не так дунешь – треснет и рассыпется, а его трупак потом на тебя повесят. Эти аккуратно выглаженные накрахмаленные рубашечки с вязаной жилеткой, эти простые тёмно-серые брючки со стрелочками без лишних складочек, эти нелепые дедовские чёрные туфли, этот вечно набитый книжками до отвала ранец, этот тихий едва слышимый голос с запинками, этот вечно опущенный взгляд, эта сгорбившаяся спина с спрятанной в плечах головой – всё выдавало типичного скучного ботаника, на которого время тратить просто жалко было. Для всех местных хулиганов, включая Рому, Петров показался наипростейшей целью, игрушкой от скуки и ходячей копилкой с лишней монеткой на сигареты и пивас. Боже, как же Пятифан ошибался. Его представление об блондине рассыпались в пух и прах, когда тот, особо не напрягаясь, одним ударом отправил Бабурина в нокаут, ещё попутно успев морально задавить, отчего поверженная свинья потом позорно хныкала под ногами то ли от боли, то ли от унижения. Семёна с концами из шайки выперли, а новое освободившееся место хотели занять Петровым. Но хлипкая дружба с самого начала не задалась, так как они были слишком разными, отчего ребятам легче было враждовать. Первый выкинул колкую фразочку в сторону второго, а второй в свою очередь мастерски отбился, и понеслась…Стоило Ромке увидеть знакомую белобрысую макушку, как со рта выплескивались самые грязные гадости, которые только мог сгенерировать подростковый мозг. Ему всегда отвечали. Всегда что-то остроумное, двусмысленное и тоже что ни на есть гадкое, от чего волосы на затылке встают дыбом, кожу покрывают мурашки, а тело потрясывает от смешения злобы и…восторга. Брюнет ненавидел очкарика всей душой, но как же он к нему прикипел. И эти чувства были взаимны. Пятифан родился и вырос в этом забытом богом, опасном посёлке, и именно здесь стал неким главарём. Почти каждый день парень с кем-нибудь дрался, ругался, избивал и унижал. Все его соперники либо оказывались хиленькими слабаками, либо заядлыми тупицами, либо желали подлизаться и стать “братаном”. Признаться честно, до приезда Петрова Роме было действительно очень скучно. Очкарик же дело другое. С ним было интересно сражаться. Блондин помимо острого, обжигающего языка, имел довольно неплохие навыки в борьбе, где-то даже на уровне самого Ромки. Брюнет сразу же распознал это давно забытое чувство азарта, когда после ядовитой фразы оппонента тебе приходиться несколько минут обдумывать ответ, активно почти до болезненного скрежета вращая шестерёнки в голове или когда после довольно “миролюбивого” времяпрепровождения за школой был шанс не доползти до дома из-за полученных увечий. Только вот годы шли, детство постепенно уходило в закат, а бурные переполняющие до краёв гормоны потихоньку утихали. Появилась взрослая осознанность, понимание важности учёбы, личная жизнь и в конце концов другие более важные и значимые ценности. Драки в последние пару лет сошли на нет, оставив только колкие подъёбы и жгучие, вплоть до появлений язв грубости. Хотя, признаться честно, Пятифан был бы не против, как в старые добрые вновь пустить в ход кулаки, ощутить забытое, но до дрожи приятное и несколько болезненное смещение костяшек под кожей от каждого дальнейшего удара по чужому бледному лицу, почувствовать, как спустя несколько дней после долгожданного мордобоя тело побаливает и колит от незаживших ссадин. Не то, чтобы брюнет был каким-то конченным мазохистом или кем-то в этом роде, просто было в душе отрадно от очередного агрессивного столкновения с равным соперником. Но свои желания пришлось закрыть глубоко внутри, далеко и надолго, так как Полина была против. Та ненавидела видеть Ромку в синяках, ненавидела залечивать ему раны и ненавидела слышать случайно сказанные при ней мерзости, от которых уши сворачивались в трубочки. Морозова порой сильно обижалась и игнорировала парня по несколько дней, пока тот чуть ли не на коленях извинялся. После второй подобной серьёзной ссоры Пятифан постарался выкинуть из головы своё животное желание разукрасить очкарику лицо, однако различного рода оскорбления и словесные издёвки так и продолжали жить. Всё же странно, что блондин сейчас ничего не говорит. Ни подъёбов, ни колкостей, ни насмешек и откровенных издевательств. Тишина. Неужели у такого как Петров имеется совесть? Если так оно и есть, то Рому теперь в совместимости с глухой воющей тоской в душе, которая каждые пять секунд подкидывает воспоминания с Полей, накрыла ещё и волна давно утерянного стыда. Очкарик только один раз не смог ответить на Пятифановские пропитанные насквозь горьким ядом слова. Лишь один. Кажется, всё произошло в классе девятом. Кто бы мог знать, что дерзкий отличник, гордость школы, а за её пределами драчливый и стервозный паренёк окажется гомосеком. Вскрылось это неожиданно и даже подло: какой-то пацан, с которым Петров, видимо, мутил, разобиделся на нашего героя и как последняя тряпка растрепал кем на деле является блондин, всем и каждому. Само собой подобный шанс Ромка не упустил – отыскав за школой убитого горем и позором врага, начал в открытую глумится, на ходу придумав десять, а то и больше жестоких шуточных фраз. Большая часть его речи была слита в канализацию, так как очкарик даже бровью не повёл, совершенно никак не реагируя, в тот момент разумом находясь где-то очень далеко. В конце чужого монолога он просто встал, посмотрел на брюнета по-другому с нотками тяжёлого разочарования и хорошо припрятанной за равнодушием болью. «– Пятифан, иди на хуй». Всё, единственное на что тогда хватило Петрова: обычное, почти бестолковое послание куда подальше, но то с какими взглядом и голосом тот произнёс тихие слова, заставило Рому растерянно заткнуться. Видимо, карма всё же существует, раз сейчас брюнету позволили вдоволь насладиться тем же терзанием, вынудив побывать в чужой шкуре. К счастью и сожалению, блондин не поступил точно также, как и он пару лет назад, принуждая Пятифана задыхаться от непривычной, брезгливой и тошнотворной благодарности и ненавистного, раздражающего до пены у рта чувства вины. Выдастся ли ему шанс заглушить совесть и необъяснимое желание что-то исправить? Без понятия. Но сейчас, находясь в ночной апрельской тиши, наблюдая за лесными красотами, ощущая приятный горьковатый дым и мимолётно наслаждаясь весенней прохладой в компании врага, наконец-то стало спокойно. Неизвестно сколько времени продлиться это умиротворение, через сколько часов, а может минут вернётся истерика, смешанная со злобой и отчаянием. Однако пока есть возможность побыть в их тишине, всё остальное кажется неважным.