Me gustas tù

Следующий день начался для Гарри с того, что он проснулся на час раньше будильника. Сердце колотилось, ладони слегка потели, а в голове крутилась одна и та же мысль: «У меня сегодня свидание. С ним». Он перебрал весь свой скромный гардероб три раза, прежде чем остановился на белой льняной рубашке и светлых брюках — простых, но элегантных. Изабелла, увидев его, одобрительно присвистнула: — Ого, наш Гарри куда-то собрался? Неужели тот красавчик в костюме наконец-то пригласил тебя? — Изабелла! — возмутился Гарри, но предательская улыбка выдала его с головой. Она только подмигнула, сунула ему в руки корзинку с домашним хлебом и помахала вслед: — Возвращайся, когда будешь готов! Но не слишком рано! *** Том ждал его у входа в кафе ровно в шесть. Сегодня он был одет более свободно — бежевый пиджак, расстёгнутый на две пуговицы, тёмные брюки и никакого галстука. Он выглядел почти расслабленным, хотя в глазах играл тот самый стальной блеск, который Гарри уже успел полюбить. — Ты прекрасен, — без предисловий сказал Том, окинув его взглядом. — Идём. Они сели в машину — неприметный чёрный седан, который Долохов гордо называл «наш временный дом». Антонин сидел на переднем сиденье с каменным лицом и делал вид, что увлекается чтением газеты, хотя держал её вверх ногами. — Долохов, высади нас у набережной и будь свободен до одиннадцати, — приказал Том. — Сеньор Реддл, а если я проголодаюсь? — жалобно спросил тот. — В машине есть печенье. — Это не то, — вздохнул Антонин, но послушно свернул к причалу. Они вышли у длинной набережной, залитой золотым светом предзакатного солнца. Море переливалось сиреневым и розовым, по песку бегали дети с воздушными змеями, а где-то вдалеке играла гитара. Гарри вдохнул полной грудью и почувствовал, как напряжение уходит. — Здесь красиво, — тихо сказал он. — Я как-то не часто выбираюсь за пределы кафе. — Теперь будешь, — пообещал Том, и его рука легла на поясницу Гарри, мягко направляя вперёд. Они прошли вдоль причала мимо белоснежных яхт и рыбацких лодок, мимо стариков, играющих в шахматы на раскладных стульях, мимо уличных музыкантов с самодельными инструментами. Том рассказывал о своей поездке — о каких-то старых документах, о деловых переговорах, но Гарри слушал не столько слова, сколько голос — глубокий, чуть хриплый, с едва уловимым акцентом, который делал испанские фразы особенно красивыми. Они остановились у маленького ресторанчика, врытого прямо в песок. Столики стояли под навесом из виноградных лоз, с которых свисали гроздья зелёного винограда. Внутри играло фламенко — страстно, ритмично. — Я знал, что тебе здесь понравится, — сказал Том, пододвигая стул для Гарри. — Здесь подают лучший в мире гаспачо. Проверено Долоховым. — Он тоже здесь был? — Он здесь был везде, — с усмешкой ответил Том. — Но сегодня его нет. Сегодня ты и я. Они заказали вино — лёгкое, фруктовое, и тапас с креветками и чесноком. Солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая небо в огненные цвета. Гарри смотрел на Тома поверх бокала и чувствовал, как внутри разливается тепло — не от вина, а от того, что этот мужчина сейчас здесь, рядом, смотрит на него так, будто Гарри — самое важное, что он видел в Испании. — Том, — начал Гарри, — почему ты выбрал меня? Ты мог бы кого угодно. Том чуть наклонил голову, изучая его лицо. — Потому что ты другой. Ты светишься, Гарри. Твои глаза — как два изумруда, в которые хочется смотреть вечно. И ты не притворяешься. Ты настоящий. Я слишком много лет провёл среди фальшивых людей, чтобы не заметить это. Гарри опустил взгляд, пряча улыбку. — Это как в песне, — прошептал он. — Me gustas tú. — Me gustas tú, — повторил Том, и его голос прозвучал как поцелуй. *** Когда стемнело, они вышли на набережную. На ступенях амфитеатра, спускавшихся к морю, сидел гитарист и играл мелодию, которую Гарри знал с детства. Он остановился, слушая, и вдруг почувствовал руку Тома на своей талии. — Танцуй со мной, — сказал Том. — Здесь? — удивился Гарри. — Под открытым небом? — А почему нет? Никто не смотрит. Они закружились в медленном танце прямо на ступенях, под звуки гитары и шум прибоя. Гарри смотрел на профиль Тома, озарённый лунным светом, и понимал, что больше никогда не сможет быть прежним. Он падал. Он падал в бездну, и эта бездна пахла морем, вином и домом. Музыка стихла. Они стояли в тишине, глядя друг на друга. Том медленно поднёс руку к его лицу, провёл большим пальцем по скуле и чуть приподнял подбородок. — Можно? — спросил он, и в его голосе вдруг послышалась неуверенность, которой Гарри никогда не слышал. — Да, — выдохнул Гарри. И Том поцеловал его. Мягко, осторожно, будто пробуя на вкус. Испанская ночь обняла их тёплым ветром, где-то засмеялись дети, а гитарист заиграл новую песню — ту самую, про любовь, про солнце, про «me gustas tú». Гарри прикрыл глаза и утонул в этом поцелуе. *** Когда они вернулись к машине, Долохов спал на заднем сиденье с открытым ртом и жевал во сне печенье. Том усмехнулся и, усаживая Гарри в салон, шепнул: — Он у нас забавный, но преданный. Антонин проснулся, увидел их раскрасневшиеся лица и блаженные улыбки, и трагически вздохнул: — Я так и знал. Ещё один роман на моей памяти. Сеньор Реддл, вы меня окончательно испортите — я теперь тоже хочу на свидание. — Долохов, завтра ты свободен, — отрезал Том. — Но сначала отвези нас в кафе. Гарри рассмеялся и прижался к плечу Тома. За окном проплывали огни ночной Испании, и он знал, что это только начало. Их история только начинается. И она будет прекрасна.