bite me, baby

Настоящая академическая трагедия выглядит примерно так: серое утро, лужи, заросшие ступеньки, и где-то на полпути между вторым и третьим этажом — отвалившийся мизинец, который катится обратно вниз на манер гнилой сосиски. Monster University, конечно, со школой не сравнится, последняя осталась позади, в розово-чёрных коридорах со шкафчиками-гробами и кафетерием, где варили суп из глазных яблок по средам. А здесь — пятиэтажный готический корпус из чёрного камня, обвитый плющом, который шевелится, если на него смотреть слишком долго; общежития, в которых на каждом этаже прослеживается свой запах (на третьем — серы, на пятом — мокрой шерсти, на седьмом, где живут призраки, не пахнет вообще ничем, лишь иногда в нос забивается кислинка гнили); преподаватели, которые помнят Влада Цепеша и охотно о нём рассказывают на семинарах по истории. Здесь учится группа Б-13, на факультете современных монструозных искусств, второй курс. Несколько нечеловек, которые случайно, или не совсем, собрались за одним столом в кафетерии в первую же неделю первого курса и с тех пор не расстаются. Как их назвать? Семья? Стая? Колония? Да хрен знает, называйте как угодно — все варианты подходят в связи с разнообразным набором генов или вообще их отсутствием.

***

Тэхён просыпается в восемь сорок утра от влажного звука упавшей на пол конечности. Его собственной, к сведению. Штатная ситуация, всё нормально, просто швы на запястье разболтались ещё на прошлой неделе, и он всё откладывал поход к мастеру, потому что он — старый некромант-болгарин с трясущимися пальцами — имел привычкой читать каждому встречному-поперечному лекции по типу: «современная молодёжь никогда не уважает анатомию, не делает домашнее задание и родители у вас — хуйня из под коня». Слушать это в восемь утра в понедельник — увольте. Лучше уже провести ток к заднице. — Бля, — сообщает он потолку, поднимая правую, ещё целую руку и разглядывая лежащую рядом на полу вторую. — Началось в колхозе утро. Конечность не отвечает, падла. Она бирюзовая в районе локтя — там у Тэхёна прижилась кожа какой-то русалки, по легенде утонувшей в начале двадцатого века в Балтийском море. Остальные части — обычного человеческого бледно-молочного оттенка, кроме правой щиколотки, которая была чуть зеленоватой, и пары пальцев на правой руке, отливающих фиолетовым. Ким весь был лоскутным одеялом, ходячим коллажем. Ребёнок доктора Штейна-младшего и неизвестной донорши яйцеклетки, которую отец взял из криобанка для «эстетического разнообразия генома». Так и сказал. Эстетическое, ебать, разнообразие. Ух, сколько же денег придётся всрать на психологов чисто из-за этой фразы пахана. У Тэхёна два болта в шее (декоративные, никакой функции не несут, папа сделал «в дань классике»), волосы пепельно-серые с прядью платинового блонда у виска, левый глаз карий, правый — нежно-голубой, и пара аккуратных швов на лбу и подбородке, которые он любит подводить тонким серебряным карандашом, чтобы были заметнее. Тэхён в принципе любит быть в центре внимания, в чём ему никогда не отказывают окружающие. Тэхён — ядерная смесь электричества, плохих решений и трёх татуировок, которые он сделал на первом курсе, не сказав отцу. Тот потом неделю с ним не разговаривал, но отошёл, когда сын приволок домой Намджуна и сказал «знакомься, это мой парень, он староста, отличник и вообще лапочка». Папа выдохнул и сказал: «ну хоть какой-то стабильный материал». Ким тянется правой рукой под кровать, нашаривает там жестяную коробочку из-под печенья и открывает с тихим лязгом. Внутри — заранее свёрнутый косяк, зажигалка в форме черепа и пачка мятных леденцов, чтобы потом не палиться на парах. Раскуривает шмаль он прямо в кровати одной рукой, открыв окно ногой. За окном — серый октябрь, плющ на стене общежития все ещё шевелится с ленцой, по-утреннему, будто ему тоже не хочется на первую пару. — Тэ, ты охренел? Сегодня моя мама придёт, — говорит соседка с верхней койки, не открывая глаз. Соседку зовут Ёнджи, она наполовину сирена, у неё зелёные волосы до пояса и характер мерзкой британской кошки. Она в принципе не против травы, но получать пиздюлей приходилось и ей за въевшийся в наволочки запах. — Так окно открыто. — Оно-то открыто, и дует с него на мою койку, спасибо большое. — Прости, любовь моя. — Да пошёл ты. Как приятно с утра получить столько нежности, ей богу. Тэхён докуривает половину, заворачивает остаток в фольгу, прячет обратно в коробочку. Поднимается, берёт со столика катушку с чёрными хирургическими нитками, иглу, и за минуту пришивает себе обратно левую руку. Иголка входит в кожу с тихим «щёлк». Он зашивает себя так, как другие застёгивают пуговицы на рубашке — на автомате, не задумываясь. Кончает узелком, перекусывает нить зубами, шевелит пальцами. Вроде моторика в норме, шик. В ванной он стоит перед зеркалом восемь минут и думает, что надеть. Это, между прочим, главный ежедневный вопрос. Гардероб у Тэхёна занимает два встроенных шкафа и половину Намджунова шкафа в соседнем общежитии — потому что когда твой парень покрывается камнем три ночи в неделю, ему всё равно, в чём ходить, и много места в шкафу освобождается, что несомненно радует дохлую душу, питавшуюся шопоголизмом. В итоге выбор пал на широкие чёрные брюки с цепями по бокам, прозрачную сетчатую водолазку (швы на ключицах видно, это важно), поверх неё — кроп-топ из чёрной кожи с серебряными заклёпками, на ногах — массивные платформы «Бухарестская готика» на восемь сантиметров отрывающие носителя от земли. А что? Дотягиваться до двухметрового Намджуна же как-то надо. На руках — рваные сетчатые перчатки до локтя, на шее — чокер с маленькой подвеской в виде разряда молнии. Волосы он зачёсывает наверх, открывая болты и швы, подводит глаза серебром и чёрным, на губы мажет тёмную сливу. На запястье капает пару капель парфюма с нотами озона и мокрого металла — теперь он пахнет прямо как Джун. К сумке (чёрный кожаный мини-рюкзак в форме крошечного гробика, подарок Чимина на прошлый день рождения) он цепляет брелок-молнию, в наушники сразу ставит плейлист, подобранный Юнги, и вот так, в восемь пятьдесят семь, выходит из комнаты. В коридоре уже стоит Чимин и стучит в его дверь: — Ты опоздаешь, я опоздаю, мы оба опоздаем, и Шихён нас сожрёт с говном. — Он же жрёт только мёртвых. — Ради нас сделает исключение, в этом не сомневайся. Чимин выглядит, как всегда — будто его только что отфоткали для обложки журнала «Готический Vogue». На нём розовое пальто оверсайз до колен (нежно-розовое, как внутренняя сторона ракушки), под ним — чёрная мини-юбка в клетку, белая блузка с рюшами на воротнике и манжетах, чёрные гольфы выше колена и розовые ботинки на толстой подошве. На шее — два чокера, один бархатный с маленьким крестиком (он же вампир, постирония и всё такое, спокойно, либералы), второй с подвеской в виде летучей мыши. Волосы у него чёрные с розовыми кончиками — перекрасился на выходных, и Тэхён ещё не успел отойти от того, как ему идёт новый цвет. Кожа — фарфорово-белая, как у всех в его роду; глаза — глубокие, тёмные, с едва заметным красноватым отливом, который проступает, если Чимин злится или хочет есть; на скулах видна тонкая розовая «пыльца» хайлайтера, на губах — нежный глянец, под которым прячутся два аккуратных острых клыка. Если не присматриваться — обычный смазливый паренёк двадцати лет. Если присматриваться — пятисотлетний князь рода Пак, последний наследник одной из старейших вампирских линий восточной Азии. Папа Чимина — лорд. Мама — леди. Сам Чимин — рохля, душа компании, обладатель коллекции плюшевых единорогов на двадцать семь голов (или рогов?) и просто лилипутского метража тела, он буквально еле доставал Тэхёну до подбородка — явный признак вырождения породы. Аристократия деградирует, что поделаешь. — Опять курил, — Чимин принюхивается. — Несёт как от лешего. — Надеюсь, леденцы помогут. — Не поможет даже ванна из формалина, зай. Они идут по коридору, хрустя мятой на пополам, и пахнет от обоих одинаково — травой и парфюмом. На лестнице к ним пристраивается бочком Чонгук. И вот тут надо остановиться. Потому что Чонгук — отдельная история.

***

Чон — оборотень, потомственный, в шестом поколении, чистокровный волк из североамериканской стаи, переехавшей в город в начале нулевых. Он как по методичке отличается острым слухом, который уловил, как Тэхён пять минут назад чиркал зажигалкой через две двери; острым обонянием, которое в этот же момент сообщает Чонгуку, что Чимин ел на завтрак (томатный сок и тост с маслом); реакцией спортсмена-олимпийца на стероидах, плюс способностью бежать сорок километров в час в человеческом обличье и шестьдесят — в волчьем; силой — он поднимает заднюю часть джипа одной рукой, проверено на первом курсе на спор. И всё это заключено в теле двадцатилетнего пацана среднего роста, который весь состоит из плотных мышц, тёмных глаз и какой-то нечеловеческой, в прямом смысле, грации. У Чонгука шоколадные вихри волос до плеч, которые он то завязывает в низкий хвост, то распускает, и тогда они падают ему на лицо; глаза — карие, почти чёрные, с золотым обводом вокруг зрачка, некий волчий маркер; кожа — оливковая, с тёплым подтоном; на левом плече и правом боку — татуировки в стиле трайбл, родовые метки стаи Чон, которые ему набивали в восемнадцать в ритуальную ночь. Брови густые, нос чуть с горбинкой, скулы такие, что о них можно порезаться, родинка под нижней губой. Когти убираются под обычные ногти, как у всех оборотней, но Чонгук их любит выпускать в задумчивости, царапая ими столешницу, — привычка, за которую его уже три раза штрафовали в библиотеке. Сегодня на нём чёрные карго-штаны с десятью карманами, тяжёлые мартинсы, белая майка-алкоголичка под расстёгнутой кожаной курткой с меховым воротником (мех настоящий, двоюродного дяди, который завещал свою шкуру семье, — у оборотней это норма, не надо вызывать полицию нравов). На шее — серебряная цепь с волчьим клыком (свой собственный, что выпал, когда он впервые перекинулся в тринадцать). На пальцах — два массивных серебряных кольца (серебро на оборотней не действует, если они чистокровные, всё остальное — мифы для туристов). Чонгук молча присоединяется к ним на лестнице, окидывает Чимина одним длинным взглядом — от розовых ботинок до чёрно-розовых волос — и говорит ровным голосом: — Привет. — Привет, Гукки! — Чимин расплывается в улыбке, и клыки на секунду показываются. — Как тренировка? — Нормально. — Хён не приходил? — Приходил. — Передал привет? — Передал. Ким смотрит на Чонгука сбоку, через свой разноцветный спектр, и видит, как у того дёргается мышца на челюсти, когда звучит слово «хён», как он чуть быстрее моргает, как его правая рука сжимается в кулак, расслабляется, и сжимается снова — за две секунды, незаметно, если не следить. Тэхён следит. Он следит уже почти год. «Хён» — это Ким Сокджин. Старший брат Чонгука по стае (не по крови, но у оборотней это одно и то же), капитан университетской команды по «когтебольному фрисби», студент пятого курса медицинского факультета, золотой мальчик, на которого вешаются все приличные оборотницы Восточного полушария, и — внимание — парень Чимина уже одиннадцать месяцев и три недели. Сокджин познакомился с Чимином через Чонгука на вечеринке в начале первого курса. Чон притащил Пака показать «братану», Сокджин посмотрел один раз, ослепительно улыбнулся (у него вообще шикарные зубы, классические оборотничьи: два аккуратных клыка, ровный ряд, и дантисты иногда приплачивают, чтобы их сфоткать для портфолио), пригласил Чимина танцевать. Пак, который до этого ни с кем не танцевал, потому что вампирский этикет, потому что папа-лорд, потому что «мы не якшаемся с псами», — пошёл танцевать. Через месяц они уже держались за руки в коридорах. Через три — съезжались на выходные в квартиру Сокджина за городом. Через шесть оборотень познакомил Чимина со стаей, и стая его признала. Это было событие, об котором писали в монструозных таблоидах: «Наследник Пак и наследник Ким — конец вековой вражды между вампирами и волками?» Конец. Все рады. Рады же? Всё не так просто. Чимин часто засиживается с Тэхёном и Намджуном в комнате последнего, большой и светлой, которую выделили старосте за большой вклад в развитие учебного заведения, и вот тут как раз приоткрывалась завеса интереснейшего.

***

— У меня проблемы, — сказал здесь однажды Чимин в потоке между сплетнями и обсуждениями одежды в масс-маркетах. Тэхён посмотрел на него, уже отыскивая причины в любимом лице. Намджун не шевельнулся. — Каждый раз, когда Джин лезет мне в трусы, я теряюсь и начинаю плакать. — Чего, блять? — Я не знаю, вроде бы до поры до времени всё замечательно, но как только дело доходит до секса, меня корёжит как блядь. Ким ставит руку на его ладонь в жесте поддержки. — Маленький хрен, да? — Тэ, одна твоя рука дважды обхватит моё лицо, поэтому не думаю, что хоть какой-то хрен мне будет маленьким. — О-о-о, бедная, маленькая козявочка, нитки одолжить? — пропел Тэхён. — Да не в этом дело! Чимин стукнул рядом лежащей подушкой друга, затем обхватил её двумя руками, прижал к животу и облокотился на неё всем своим маленьким станом. — Я всё жду, когда Чон мне признается. Нихуя себе струя. — Он думает, я не замечаю, и меня колбасит каждый день, когда на него смотрю. Тэ, почему он познакомил меня с братом? Неужели он даже мысли не допускает о наших отношениях? Тэхён только медленно затягивается, жуя дым в полости щёк. — Сначала я думал, что мне всё кажется, мы же с ним знакомы дольше, чем я себя помню, вдруг он на всех так смотрит? Но ничего подобного! Ты помнишь Лолу с четвёртого? Она на него и так и сяк вешалась, чуть ли не тыкала свои обвисшие сиськи в лицо, а ему хоть бы хуй. Чимин принимает затяжку из длинных пальцев друга и замолкает ненадолго. — Может он куколд? — предполагает Ким. — Фе, прям как твой бывший? — Тсс, не при Намджуне. Горгулье на вид было даже похуй, но Тэхён был уверен, что он ещё порежется о скалы ревности своего бойфренда. — Не знаю, Чимин, в этой истории меня больше раздражаешь ты. Пак поперхнулся дымом. — Ну сам посуди, если тебе самому нравится Чон, с какого хрена ты скаканул на член его брата? — А я что, должен сидеть и ждать у моря погоды? Сколько это будет продолжаться? Я не собираюсь ждать его вечность. — Так хуле тебе ещё делать, тебе по годам уже сколько? Пятьсот? — Мне всего двадцать два, говнюк. — Слушай, вопрос не в тему и не только к тебе, но зачем столетние монстры ходят в школу или универ? Делать больше нечего? Мне пять лет, ну, отсчитывая с момента сборки, и я уже устал от вечной учёбы. Что к чему? — Тэхён, не еби мне мозги с утра пораньше, я откуда знаю? Мне вот папа говорит, что любому вампиру нужно минимум три образования получить, так что я в подобных заведениях буду ещё долго страдать. — Слушай, ещё один вопрос, в людских сказаниях вампиры кровь им пьют, зомби жрут мозг, а мумии что делают? Просто пиздят? For the love of the game? Чимин уже начинает злиться, отчего клыки начинают показываться из под верхней губы. — Мы вообще-то мою личную жизнь обсуждаем, а не твои поносные мысли, соберись, зай.

***

В ходе той беседы Тэхён вроде бы узнал, что Чимин не так прост, как кажется, но и знание это не принесло ровным счётом ничего. Он всё ещё являлся лучшим другом Чонгука и Чимина, выбирать между ними не хотелось совершенно, но и стоять столбом пока двое влюблённых ебут мозг не только друг другу, но и Киму, что в этой ситуации вообще не пришей к пизде рукав, не хотелось. С другой стороны, что он может сделать? Вы не подумайте, Тэхён не был идеальным шаблоном для друзей, он не раз и не два говорил напрямую обоим о взаимности их чувств, но всегда встречал лишь неверие. Всё списывали на укуренность или шутку, поэтому Ким перестал пытаться. Сколько осьминога нотам не учи, в консерваторию он всё равно не поступит. — Гукки, ты на философию идёшь? — Чимин подхватывает Чонгука под локоть, и Тэхен видит, как у того на полсекунды останавливается дыхание. — Сядешь со мной? Тэхен опять будет рисовать черепа на полях, я буду смеяться с его каракуль, и Шихён нас выгонит. — Сяду. — Спасибо, ты лучший. Чимин чмокает его в щёку — быстро, по-дружески, как всех друзей, потому что вампир в принципе тактильный до неприличия, ему лишь бы кого-нибудь обнять. Но Чимин не комментирует, как у Чонгука на секунду закрываются глаза. Тэхён замечает и думает про себя «вот сука». Сын Штейна-младшего на миллион процентов уверен, что Чимин делает все специально, мол, «смотри, кого потерял, а вот этот чмок мог бы быть направлен в совсе-е-ем другое место». Тэхен достаёт из кармана ещё один леденец и кладёт в рот, чтобы не озвучить вслух свои мысли.

***

На философии монстров (полное название курса: «Онтологические основания постчеловеческих идентичностей в эпоху Антропоцена», ведёт магистр Шихён, вурдалак, триста сорока лет, дикий зануда и обожатель Хайдеггера) сегодня обсуждают вопрос: «Существует ли монстр без человеческого взгляда, или монстр конституируется исключительно в акте наблюдения со стороны человеческого Другого?» Тэхен сидит на задней парте и рисует в тетради черепа. Маленькие, аккуратные, в три четверти. Шихён уже трижды посмотрел в его сторону, но не подходил — Ким на хорошем счету, у него средний балл выше четвёрки, а у вурдалаков уважение к академическим показателям передаётся с молоком матери. На первом ряду сидят Чимин и Чонгук. Чимин — прямой, как струна, с открытой тетрадкой, в которой действительно что-то конспектирует своим аккуратным округлым почерком; розовый кончик косички свешивается ему на плечо, и каждый раз, когда он наклоняется, эта косичка задевает руку, лежащую рядом. Чонгук на эту косичку не смотрит, только строго в доску, прямо перед собой, с выражением лица человека, который сейчас решает в уме интеграл по контуру, лишь бы не думать о другом. Шихён вещает: — …и здесь, господа, мы наталкиваемся на парадокс, сформулированный ещё Деррида в его поздних работах: монстр всегда уже-там, до акта наблюдения, и одновременно — никогда-там, пока не назван. Господин Пак, ваше мнение? Чимин моргает, поднимает голову. На щеках мгновенно проступает лёгкий розовый от выпитого утром томатного сока. — Я думаю, — медленно говорит он, и в кабинете становится тише, потому что у Чимина голос, от которого тише становится автоматически, — что Деррида здесь немного жульничает. Он строит парадокс на ассимиляции «бытия» и «именования», как будто это одно и то же. А мы, монстры, как-то существовали и до того, как нас назвали «монстрами». Просто существовали как «мы» без оптики человеческого. Поэтому, мне кажется, монстр не конституируется взглядом — он этим взглядом только переименовывается. Из «себя» в «другого». Шихён довольно цокает языком. Чонгук смотрит на Чимина сбоку, и в его лице происходит что-то такое, от чего Тэхен на задней парте чертит в тетради уже не череп, а сердце, перечёркивает, и ставит сверху молнию. — Прекрасный ответ. Господин Чон, что можете добавить? Чонгук медленно поворачивает голову. — Я согласен с Чимином. — Это не ответ. — Я согласен с Чимином, потому что он прав, — повторяет Чонгук тем же ровным голосом. — Деррида жульничает. Это всё, профессор. В аудитории кто-то фыркает. Шихён хмурится, но не настаивает — спорить с волком бесполезно, у них логика стайная, не индивидуалистическая, она устроена иначе, и ругаться с ними — себе дороже. После пары они выходят втроём в коридор. Чимин ещё что-то возбуждённо рассказывает про Деррида, размахивая руками; рукав розового пальто соскальзывает с запястья, и под ним блестит браслет — тоненькая серебряная цепочка с подвеской в виде волчьей лапы — подарок Сокджина на годовщину в шесть месяцев, Чимин его практически не снимает. Чонгук молча смотрит на этот браслет. Тэхен молча смотрит на Чонгука. — Пойдёмте есть, — говорит Чимин. — Я голодный. — Пошли. В кафетерии их уже ждут остальные — Хосок (сын Клеопатры, музыкальный факультет, ходячая катастрофа на каблуках, отдельная история), Намджун (горгулья, парень Тэхена, философский факультет, тихий гений), Чжинён (полтергейст, в данный момент левитирующий поднос с подносом картошки). И за соседним столом — Сокджин. Он сидит в центре своей стайной компании — четверо здоровых старшекурсников-оборотней в одинаковых университетских куртках с волчьими нашивками, — но как только Чимин появляется в дверях, его голова поворачивается безошибочно через весь зал, через сто метров и три ряда столов. Уши настроены на одну частоту — на «Чимина». — Малыш! — кричит Сокджин через зал. И Чимин, не задумываясь, идёт к нему. Чонгук остаётся стоять у входа, Тэхён, проходя мимо, как бы случайно толкает его плечом и говорит тихо, очень тихо, чтобы услышал только волчий слух: — Гукки. Нам надо поговорить. Чонгук медленно поворачивает к нему голову. В его глазах — золотое кольцо вокруг зрачка, расширившееся на пол-миллиметра. — Не надо, — отвечает он так же тихо. — Надо. — Тэ. — На крыше. После пар. Буду ждать. И, не дожидаясь ответа, Тэхён идёт к их столу — туда, где Намджун уже отодвинул ему стул каменной рукой, и где Хосок размахивает вилкой, рассказывая, как сегодня утром нечаянно столкнул на лестнице первокурсника и разбил три лампочки и одного первокурсника-василиска (василиск, к счастью, был в очках). Чонгук ещё стоит у входа секунд десять, потом поворачивается и идёт к столу Сокджина, садится напротив Чимина, берёт у него с тарелки помидор. Пак смеётся, шлёпает по руке, а Сокджин обнимает вампира за плечи и притягивает к себе. Чонгук смотрит в свою тарелку. За окном начинается дождь.