bite me, baby

На крышу главного корпуса попасть нельзя, это знает каждый первокурсник, ведь им об этом сообщают на вводной лекции по технике безопасности в первый же день отдельным пунктом, между «не суйте пальцы в розетки лаборатории алхимии» и «не разговаривайте с библиотекаршей, может сожрать». Крыша закрыта, дверь заперта, ключ хранится у коменданта общежития, завхоза и Шихёна, больше ни у кого. Но Тэ, пронырливая сволочь, знает, где найти запасной. Он висит на гвоздике в каморке у дворника-тролля Гю, на третьем подвальном этаже, рядом с метлами. Гю — мужик простой, любит сладкое и не любит вопросов, за плитку молочного шоколада с цельным фундуком он отдаёт ключ на час, за две — на всю ночь. Тэхен ему сегодня приносит две, потому что разговор может затянуться, и потому что у него в принципе щедрая натура, когда речь идёт о коррупции мелких служащих. — Только не палитесь, — бурчит Гю, забирая шоколад короткими пальцами с чёрной каёмкой под ногтями. — И окурки не разбрасывайте, как в прошлый раз. Я их неделю выгребал. — Гю, я тебя обожаю. — Иди с миром, Штейн. В шесть вечера, после последней пары (истории монструозного искусства, которую преподаёт мумия по имени Аменемхет Третий, ему тысяча двести лет, и он читает материал по бумажке, а иногда и засыпает на середине лекции), Тэхён уже стоит на высоте. У Кима с ней интересные взаимоотношения: когда тебя собрали из чужих запчастей, страх упасть и разбиться выглядит как-то по-детски. Ну упадёт он вниз, ну и соберут обратно, чего бубнить-то? Он сидит на парапете, свесив платформы над пятиэтажной пропастью, и курит вторую половину утреннего косяка, когда за спиной хлопает железная дверь. Чонгук пришёл, разумеется. У него не было права на отказ, особенно после щенячьего взгляда разных глаз. — Чего молчишь? Хочешь скинуть меня вниз? — интересуется Тэхён, не оборачиваясь. — Думаю над этим. — Ну хоть пары пропущу, a win is a win. Чонгук подходит, встаёт рядом, но на парапет не садится — руки суёт в карманы карго, плечи вверх, весь как натянутая проволока. Дождь к обеду идти перестал, но ветер остался, и он треплет шоколадные вихри, лезущие Чонгуку в лицо, тот их не убирает. — Говори, чего хотел, — роняет волк. — И пойдём. — Что, я уже просто так не могу пригласить друга на рандеву? Какой же ты чёрствый хрен. — Тэхён затягивается, выдыхает дым вбок, чтобы не попало на мех друга. — Ладно. Я хотел спросить, долго ты ещё собираешься это терпеть? — Что «это»? — Гукки. — Тэхён поворачивает голову, и его карий и голубой встречаются с золотыми ободками. — Я тебя знаю с рождения, видел, как ты рвал зубами куртку Сынхёка, когда он назвал Чимина «мелким кровопийцей», или как ты в марте три часа сидел под дождём под окном общаги, потому что Паку приснился кошмар и он тебе написал «мне страшно». Позвал он не Джина, тебя. Я всё, блять, видел. Так что не надо строить каменное ебало, у меня для этого есть Джун, и получается у него это лучше. Челюсть Чонгука дёргается. Один раз, второй, когти на секунду выходят из-под ногтей и с тихим скрежетом уходят обратно. — Это не твоё дело. — Уже моё. Меня заебало оттирать чужую тушь с одежды и смотреть на двух баранов, что никак не могут разобраться со своими отношениями. Твоя нерешительность приводит уже к страданиям трёх, Чон. Так дело не пойдёт. Чонгук долго молчит. Ветер воет в водостоке, где-то внизу первокурсник-банши репетирует на зачёт по вокалу, и от его воплей закладывает уши. А потом волк говорит, и голос у него глух, децибелен, наполнен хромотой и слепотой одновременно: — Я не могу. — Ну естественно. — Потому что я его привёл к брату не просто так. Вот тут Тэхён гасит косяк о парапет и разворачивается всем телом к другу. Потому что сюжет разворачивается со скоростью поноса, и, возможно, Ким знал сценарий не до конца. — В смысле? Чонгук наконец садится прямо на мокрый бетон, спиной к стене, подтянув колени, и в этой позе он вдруг перестаёт быть большой машиной для убийства и становится просто пацаном, которому очень не очень. — У нас заключён пакт, — говорит он в свои мартинсы. — Старый, между стаей Чон и родом Пак. Знаешь, почему таблоиды писали «конец вековой вражды»? Потому что вражда была настоящая. Много лет назад мой прапрадед и дед Чимина порвали друг друга на охотничьих угодьях под Китаем. Не поделили территорию. Погибло двенадцать волков и весь тогдашний младший помёт рода Пак. После этого главы заключили договор кровью: ни один Чон по прямой крови не может связать себя с Паком по прямой крови. Никогда. Иначе пакт рвётся, и война начинается заново. — Погоди. — Тэхён медленно моргает. — То есть ты… — Я — Чон по прямой крови. Шестое поколение, чистокровный, ты сам это в универе всем на первом курсе рассказывал, помнишь, хвастался, что у тебя друг «настоящий волк, а не дворняга помесная». — Чонгук горько усмехается. — А Чимин — последний Пак по прямой линии. Понимаешь? Из всех монстров этого сраного мира я умудрился вляпаться в того, в кого мне физически, по договору предков, нельзя. Тэхён садится рядом с ним на бетон, плевать на брюки за сто тысяч вон. — А Джин? — Он не Чон по крови. — Голос Чонгука садится совсем. — Его в стаю приняли в девять лет, после того как его родителей… неважно. Он мне брат, ближе брата, но крови Чон в нём ноль, поэтому пакт его не касается. Он может быть с Паком. Я — нет. До Тэхёна доходит медленно, как всегда доходят по-настоящему мерзкие вещи. — Ты. — Он даже привстаёт. — Ты, ебанутый благородный кретин. Ты специально свёл Чимина со своим братом. Чтобы что? Чтобы он был рядом, но не с тобой? — Чтобы он был счастлив и жив, — огрызается Чонгук, и в первый раз за много лет Тэхён слышит в его голосе не волчью сталь, а рычание, настоящее, нутряное. — Если бы я к нему подошёл — пакт бы разошёлся по швам, роды бы пошли друг на друга. Его бы первым и убили, он же последний, на нём вся линия. А Джин… он хороший. Он бы его берёг. Я думал, что привыкну, думал, посмотрю, как он смеётся с кем-то в безопасности, и мне полегчает. — И как, полегчало? Чонгук смотрит на него, и в золотых ободках стоит вода. — Каждый раз, когда Сокджин зовёт его «малышом», мне хочется разъебать всё здание. Тэхён закуривает новый косяк, ситуация требует. И тут-то, между первой и второй затяжкой, за железной дверью раздаётся звук, от которого у обоих встают дыбом волоски на загривке — у Чонгука в прямом смысле. Всхлип. Тихий, фарфоровый, до боли знакомый. Дверь открывается, и на крышу выходит Чимин. Без розового пальто — в одной блузке, дрожащий, и по нежным щекам двумя чёрными реками течёт тушь, потому что кто-то, сука, опять не подумал купить водостойкую. — Столько лет, — говорит он, и голос у него звенит, как треснувший хрусталь. — Столько ёбаных лет, Чонгук. И ты не мог мне сказать? — Ты давно тут? — Волк вскакивает. Почему волчье чутьё не среагировало? Чон же его запах за версту угадает. — С самого начала. — Чимин делает шаг вперёд, клыки у него полностью вышли, а глаза налились красным, целиком, княжеским взглядом. — У меня, между прочим, слух не хуже твоего, кобель. Я слышал, как вы поднимались и пошёл следом. — Чимин… — Молчи. — Он поднимает руку, и Чонгук — сто килограммов мышц — затыкается. — Ты решил за меня, решил, что мне лучше давиться чужим членом одиннадцать месяцев, чем один раз рискнуть. Ты решил, что я ваза, которую надо спрятать в шкаф. А спросить меня ты не додумался, гений? Тэхён тихо встаёт, отходит к парапету и очень громко думает, что вот сейчас надо сваливать, потому что это уже не его сюжет, а чужой финал, но ноги не идут. Любопытство сильнее приличий. Он же собран из плохих решений, помним? — Пакт, — выдавливает Чонгук. — Если мы… роды пойдут… — Роды. — Чимин смеётся, и смех этот был страшнее слёз. — Милый мой волчонок, ты хоть новости читаешь? Знаешь, что его давно расторгли? Пауза, слышно только банши внизу. — Мой отец сделал это восемь месяцев назад. — Чимин вытирает тушь тыльной стороной ладони, размазывая её ещё сильнее. — Когда Джин привёл меня знакомиться со стаей — знаешь, что это значило по старому праву? Что дом Чон признал род Пак. Публично. При свидетелях. Это аннулировало договор, идиот. Автоматически. Папа в тот же вечер сжёг кровный контракт в камине. Он сказал: «наконец-то эти блохастые кретины одумались». Пакта нет уже восемь месяцев, Чонгук. Ты страдал впустую. Мы оба страдали впустую. Чонгук стоит белый, насколько может побелеть оливковый оборотень. — Я не знал, — шепчет он. — Конечно, ты не знал. Ты же вместо того, чтобы поговорить, сунул меня своему брату и полез страдать красиво. — Чимин делает ещё шаг, и теперь они стоят вплотную, и вампиру приходится задирать голову, потому что он еле достаёт волку до ключиц. — А Джин уже скорее всего уже всё понял. Он не тупой. — Чимин всхлипывает и бьёт кулачком Чонгуку в грудь, без всякой вампирской силы, просто в отчаянии. — Он тоже ждал тебя. Все ждали тебя. Один ты, блять, решил быть великомучеником. Чонгук делает то, чего не делал ни разу — перестаёт думать. Он берёт Чимина за лицо — обеими руками, и правда, ладонь у него такая, что почти обхватывает ледяную скулу целиком, — наклоняется и утыкается лбом в его лоб, и говорит рвано, по-щенячьи, как в тринадцать, когда впервые перекинулся и выл от боли: — Я люблю тебя. Так давно, что трещат кости и потеют уши. Когда я вёл тебя к Джину, всю дорогу молился, чтоб ты споткнулся или передумал. Я конченый трус, и потерял год, и мне похуй на пакт, которого нет, слышишь, мне на всё похуй, только не плачь больше, я не могу, когда ты плачешь, у меня внутри всё воет. Чимин замирает. А потом хватает его за меховой воротник обеими руками и целует — зло, с клыками, до крови, потому что вампир слишком долго ждал именно этого рта на своём. Чонгук не отстраняется, наоборот, рычит куда-то ему в губы и притягивает ближе, с плюща на стене осыпаются испуганные листья, и банши внизу берёт какую-то совершенно неземную высокую ноту, будто и она в курсе происходящего. Тэхён на парапете аккуратно докуривает косяк до конца. — Ну наконец-то, — говорит он в серое небо. — Пять баллов из пяти, предки бы обосрались. Он достаёт телефон, открывает чат «Б-13» (без Гукки, что важно) и пишет одной рукой: Тэхён: свершилось. целуются как в порнухе. кто-нибудь несите шампанское и пластыри пак его кажется прокусил Хосок: НЕТ Хосок: НЕТ БЛЯТЬ НАКОНЕЦ ТО Намджун: горжусь. кто-то должен сказать Джину Сокджин: я уже тут. смотрю снизу в бинокль. с меня ужин на всю стаю Чжинён: а можно я подниму им подносы левитацией как в свадебном кино Тэхён: чжинён нет Тэхён: чжинён я сказал нет Тэхён: блять Двухсотлетний пакт лежит пеплом в чьём-то далёком камине, и никому уже нет до него никакого дела. За окном — впервые за весь этот сраный октябрь — сквозь тучи пробивается солнце. Чимину, как вампиру, оно немного жжётся, но он даже не думает отходить.

***

Как они добрались до комнаты Чонгука в общаге на третьем этаже, никто потом толком не вспомнит. Кажется, был лифт. Кажется, там Чимин прикусил ему шею с такой силой, что Чонгук чуть не пробил кулаком стену. Кажется, кто-то из первокурсников-гулей отшатнулся от них в коридоре и перекрестился, что для гуля вообще-то нонсенс и моветон. Дверь захлопывается ногой — плохая привычка, спасибо Тэхёну за дурной пример, — и Чонгук впечатывает Чимина в неё спиной, аккуратно, потому что даже сейчас, с гудящей в венах кровью и золотом, заливающим глаза целиком, он помнит, что в его руках чистый хрусталь. Его хрусталь. Когда волк заводится по-настоящему, у него меняется температура на пять-шесть градусов — кожа под ладонями Чимина буквально жжётся, и вампир, у которого своя кровь всегда прохладная, стылая, музейная, липнет к этому жару всем телом, как замёрзший к костру. Также у Чона набухают железы под языком и вдоль шеи. От него несёт так густо — хвоей, мокрой псиной, чем-то тёмным и животным, — что у Чимина плывёт в голове, и клыки выходят сами, полностью, до предела, ведь у вампиров возбуждение и голод сидят на одной нервной ветке и путаются между собой. — Только не молчи, — выдыхает Чимин ему в рот. — Я одиннадцать месяцев слушал твоё «нормально». Если ты и сейчас скажешь «нормально», я тебя укушу насмерть, у меня хватит сил, поверь. — Не нормально, — рычит Чонгук, стягивая с него блузку через голову вместе с обоими чокерами. — Пиздец как не нормально. Я уже два года не сплю из-за тебя. — Вот и не спи дальше. Блузка летит в угол, чёрная мини-юбка задирается, и Чонгук поднимает его — легко, одной рукой под задницу, как ничего не весящего, — а Чимин обхватывает его бёдрами и цепляется за плечи, и клыки у него полностью вышли, он ведёт ими по шее волка, не прокусывая, дразня, оставляя тонкие розовые царапины, которые тут же затягиваются из-за регенерации. — Не заживай так быстро, — злится Чимин. — Я хочу видеть всё. — Так укуси нормально. — Правда можно? — Конечно, клыкастик. Чимин кусает по-настоящему, в изгиб между шеей и плечом, и Чон вздрагивает всем телом. В зубах вампира полые каналы, как у змеи, и в момент укуса в тело впрыскивается фермент. У людей от него кружится голова и притупляется боль — так они веками кормились, чтобы жертва не орала истошно. Но у оборотня метаболизм бешеный, фермент разгоняется мгновенно и бьёт не в сонливость, а в самый низ живота — горячей, тяжёлой волной, от загривка до основания члена. Чон роняет их обоих на кровать, которая жалобно стонет под весом. Кровь у Чонгука горячая, густая, с привкусом дикого нрава, что щекочет глотку изнутри. Чимин делает два глотка и отрывается, облизывая губы, на секунду замирает над ним — фарфоровый, растрёпанный, с розовыми кончиками волос, прилипшими к вискам, с красным ртом, — и Чонгук думает, что если он его сейчас убьёт, то лучше смертного одра и не придумаешь. — Вкусный, — шепчет Чимин. — Как я и думал. Лучше всех берёг такое сокровище. — Заткнись. — Заставь. Чонгук переворачивает их одним движением — вампирская сила у Чимина, может, и больше, но реакция и вес на стороне волка, — и вжимает его в матрас, стаскивая гольфы выше колена, чёрные, дальше которых Чон старался не смотреть раньше, юбка следует за ними. Чимин под ним выгибается, нетерпеливый, весь на нервных окончаниях, и тянет с Чонгука майку, царапая ногтями трайбловые метки на боку. — Ты трясёшься, — замечает он вдруг, тихо, без издёвки. Чонгук замирает. И правда, тремболоновое тело трясётся на манер щенка. — Я боюсь тебя сломать, — признаётся он. Чимин смотрит на него снизу вверх, и красный в его глазах медленно гаснет, оставляя тёмное, глубокое, человеческое почти. — Мне жить и жить, дурак, — говорит он мягко и притягивает его за шею вниз. — Меня переживёт разве что таракан, а вот если ты сейчас остановишься — сломаю тебя уже я. И Чонгук перестаёт думать второй раз за день, кажется, уже входит во вкус. Он целует его по диагонали вниз, по белой шее, по ключицам, по животу, который вздрагивает под губами, и Чимин цепляется пальцами за шоколадные вихри, и говорит что-то на валашском, которого Чонгук не понимает, но по интонации отслеживает — в словах точно ничего приличного не было. Штаны летят вслед за всем остальным. Серебряная цепь с волчьим клыком остаётся — Чимин просит оставить, тянет её в кулаке, притягивая волка ближе. — Осторожнее, — успевает выдохнуть Чонгук, когда вампир опрокидывает его обратно на спину и садится сверху, его собственные острые клыки блестят в полумраке серной комнаты. Кровать пережила не всё, сломавшись двумя ножками у изголовья от неподъёмной тяжести страсти. Плющ за окном застыл, будто подсматривал. Монстры на этаже надели наушники. Чимин, оказывается, вовсе не рохля, когда дело касается одного определённого оборотня. Он больше не плакал, только смеялся, коротко, задыхаясь, когда Чонгук в очередной раз называл его «мой» нутряным волчьим тоном, от которого раньше вставали дыбом волоски, а теперь вставало нечто другое. Чонгук, который два года держал каменное ебало, наконец завыл, тихо, в изгиб плеча. От счастья и, возможно, удовольствия из-за узости чужого нутра. Позже, когда за окном совсем стемнело, и серная вонь третьего этажа перебилась запахом их двоих — хвои, снега, крови и чего-то нового, общего, — они лежат в обломках кровати, и Чимин рисует пальцем по меткам на боку Чонгука. — Метка стаи, — говорит он. — А для пары метка есть? Чонгук приподнимается на локте. — Есть, но она… — он сглатывает. — Навсегда. До смерти. И даже после. — У меня «после» может быть очень долгим, — предупреждает Чимин. — Знаю. — И ты всё равно хочешь. — Я хотел так долго, — говорит Чонгук просто. — Что кажется, вечность — уже мелочи. Чимин молчит. А потом наклоняется и прокусывает ему кожу прямо поверх родовой метки и оставляет свою, вампирскую, две аккуратные точки, которые у оборотня не заживут никогда, потому что вампирская метка на паре не зарастает, это все знают, об этом им даже Шихён на семинаре рассказывал. — Вот теперь навсегда, — говорит Чимин, слизывая каплю крови. — И у тебя, и у меня.

***

В восемь пятьдесят семь следующего утра Тэхён выходит из комнаты, дожёвывая мятный леденец, и в коридоре сталкивается с Чонгуком и Чимином, которые идут на первую пару, держась за руки, оба в чём-то одном и том же — кажется, поделили гардероб, как нормальная пара, и Чимин утонул в чёрной куртке волка с меховым воротником, а на шее Чонгука красуются два аккуратных прокола, которые он даже не прячет. Тэхён смотрит на них и медленно расплывается в улыбке. — Неужели вы оба заткнулись и трахнулись, — говорит он. — Доброе утро, Тэ, — сияет Чимин. — Привет, — говорит Чонгук. — «Привет», — передразнивает Тэхён. — Оказалось, надо было всего лишь один раз меня послушать. Чимин чмокает друга в щёку, и Чонгук на этом жесте даже не дёргается, наоборот, приобнимает вампира за плечи и притягивает к себе, спокойно, по-хозяйски, и Тэхён не думает про себя «вот сука», а думает что-то тёплое и совершенно ему несвойственное, отчего сразу лезет за новым леденцом. За окном светит солнце, что Чимину немного жжётся. На улице он прячется под курткой Чонгука и идёт дальше, самый счастливый на всём факультете современных монструозных искусств.