«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Listen to Bad Apple!! (feat. Cristina Vee) by wedge on #SoundCloud https://on.soundcloud.com/olIFPsbmsyiuLjzqTL —————————————————— Вступление «Тьма и звезда» Знайте: в мире есть что-то. Что-то нежное и тёплое. И если ты это увидишь, тебе так этого и захочется. Поэтому мир спрятал это. В далёком мире, что нельзя достать рукой. (Вот так всё и началось.) На часах было четыре утра. За окном ещё висел плотный, предрассветный мрак, но где-то далеко уже начинал брезжить серый край неба. В окно вливалось последнее дыхание зимнего ветра, уступая место лёгкой апрельской прохладе — той самой, что пахнет талым снегом и мокрым асфальтом. Этот запах, сырой и обещающий, просачивался даже сквозь закрытую раму, после чего стекал вниз вместе с холодным воздухом, сливаясь с домашним запахом. На кровати кто-то шевельнулся. Простыня сбилась, одеяло сползло на пол. Вяло потянувшись, он встал, окинув взглядом пустую комнату. За окном — ни звука, только редкие машины где-то вдалеке, их шорох по асфальту доносился как далёкий прибой. Повсюду царила тишина. Его взгляд нахмурился. Он поднялся и, протерев глаза, пошёл на кухню. Шаги эхом отдавались от стен. Босые ступни неприятно холодил линолеум. В коридоре на полу валялась вчерашняя футболка, на тумбочке — забытая кружка с остатками чая. Он перешагнул, не глядя. Немного почёсывая голову, он обратил внимание на тумбочку. На ней лежали листочки с его детскими рисунками, его глаза вновь стали пустыми… — И всё-таки всё это иллюзия, — промолвил он, вяло шевеля губами. Голос прозвучал глухо, будто не его. Раздался долгожданный звук открытия холодильника. По ощущениям, он не слышал его целую вечность. Холодный свет упал на лицо, выхватив из темноты усталые глаза. Глаза — один тёмно-красный, с карей искрой, другой небесно-голубой, чуть замутнённый — смотрели на пустоту перед собой. Еды было с запасом: банки, пакеты, контейнеры. Столько разных запахов смешивались с прохладой, освежая его состояние. Запах молока, острота сыра, сладковатый аромат кетчупа — привычный, почти родной. Он постоял секунду, втягивая носом этот знакомый с детства запах — запах утра, запах жизни. Немного почесав голову, взъерошив пепельно-чёрные, чуть длинноватые волосы, он произнёс: — Что ж… Сегодня на завтрак блинчики. С пробудившимся аппетитом и, маниакально смотря на холодильник, сказал он. Достал молоко, муку, яйца. На столе уже стояла старая сковорода с облупившейся ручкой — её он помнил с тех времён, когда ещё жил с родителями. Молоко — 500 миллилитров, Мука — 170 грамм, Яйцо куриное — 1 штука, Растительное масло — 2 столовые ложки, Сахар — 2 столовые ложки, Соль — половина чайной ложки. — О да-а-а, этот рецепт восхитительный и простой. — К слову, да, меня зовут Лев. Я один из тех людей, что родился лишь семнадцать лет назад, но чувствует себя на двести лет старше, нежели является. Он усмехнулся своим словам, и в этой усмешке мелькнула горечь. За окном уже почти рассвело, серый цвет сменился бледно-жёлтым. Где-то за стеной зашумела вода — соседи просыпались, по всей видимости на время, потому что привычного шума за стеной не было. Да и кто в такую рань вообще встаёт? — Да имечко что надо, — подумал он про себя. Родители у Льва были из богатой семьи, увлечены западной культурой, отец так и вовсе знал несколько языков, из-за этого в детстве Лев научился выговаривать букву «Л», что затруднило первичное изучение японского, и Лев выучил азбуку позже, чем сверстники. Он до сих пор помнил странное чувство — смотреть на страницу и не понимать, как из этих значков складывается звук. Буква «Л» стала его первым мостом в мир, и, может быть, поэтому он так любил слова — они никогда не давались ему просто. — Вот всё и готово! — радостно сказал он, но радость эта была какой-то механической. От блинов пахло очень приятно — горячее тесто, масло, чуть-чуть ванили. Пар поднимался от стопки, оседая влагой на стекле кухонного шкафа. Он положил стопку на тарелку, полил сгущёнкой и откусил кусок. Тёплый, мягкий, почти живой. — Что же, сегодня первый учебный день. Думаю, это будет самый лучший день в моей жизни! После завтрака он вымыл посуду и направился в гостиную. Окна уже посветлели, но солнце ещё не выглянуло из-за крыш. Лев сел за письменный стол, включил лампу и разложил перед собой листы с набросками — старые эскизы, которые он начал ещё зимой. Он пытался работать: провёл несколько линий углём, потом стёр, снова провёл. Что-то не складывалось. Рука двигалась медленно, словно сквозь воду. Он потёр глаза и отложил карандаш. Потом снова взял. И снова отложил. Время тянулось вязко. Он открыл книгу — какой-то философский трактат на японском, купленный ещё в прошлом месяце. Прочитал страницу, перевернул, прочитал ещё. Смысл ускользал. Слова казались чужими, будто написанными на незнакомом языке. Он поймал себя на том, что уже минуту смотрит в одну точку, не двигаясь. Он встал, подошёл к пианино, коснулся клавиш — но не заиграл. Слишком рано для музыки. Соседи вряд ли оценят. Он отдёрнул руку, словно клавиши обожгли пальцы. К тому моменту, как часовая стрелка добралась до семи, он уже успел: приготовить завтрак, съесть его, безуспешно порисовать, почитать и не понять прочитанное, порыться в холодильнике без всякой цели, дважды обойти квартиру по периметру, постоять у окна, глядя на пустую улицу, и снова сесть за стол. От него веяло смертельной усталостью. Он ощущал себя тем самым блином, что ел на завтрак: таким же размазанным и плоским. Он подошёл к зеркалу — старому, в трещинках по углам. Встрепенул пепельно-чёрные кудри, упавшие на высокий лоб. За стеклом отражался кто-то чужой, с пустыми глазами. Он всмотрелся в своё лицо — точеное, почти кукольное, из-за которого в детстве его так часто принимали за девочку. Хрупкое телосложение лишь усиливало это впечатление. Сейчас же эта «милота» казалась насмешкой. Лев отвернулся, накинул лёгкую флиску и вышел. За дверью — коридор престижной многоэтажки. Его дверь была на третьем этаже, а квартира и вовсе занимала весь этаж, отчего в ней можно было слышать эхо собственного дыхания. Лифт до сих пор не починили, он не работал. Пришлось спускаться пешком. Он жил в небольшом спальном районе, от станции около десяти-пятнадцати минут пешком. Неподалёку протекала река класса «А», которую Лев уже привык называть водосточным каналом, — слишком уж тощая река была. Раньше он любил гулять рядом с ней и наблюдать, как солнце играет на воде своими лучами. Сейчас он проходил мимо, даже не повернув головы. Привычка смотреть на воду осталась, а радость от этого зрелища — нет. Снизу — вестибюль, отделанный мрамором, и автоматические двери, ведущие на парковку и на улицу. Он шёл по дороге в школу. Весь город кипел жизнью: спешили люди с портфелями, женщины с колясками, старики с сумками. Где-то сигналила машина, где-то лаяла собака, из открытого окна неслась музыка. Все эти звуки накладывались друг на друга, создавая гул, от которого немного кружилась голова. И на миг ему показалось, что он тонет в этом потоке. Уже было светло, солнце озаряло небо жёлто-оранжевыми красками, придавая облакам вид полос дикого хищника. Но всё это проходило мимо Льва. Он был погружён в свои раздумья. Была у него такая привычка: на неопределённый срок уходить в бесконечные дебри своего мозга. Из-за этого он был молчалив, что нередко отталкивало от него людей. В воздухе ещё чувствовалась апрельская прохлада, но солнце уже пригревало по-весеннему. Лев расстегнул флиску, но снимать не стал — ветерок напоминал, что до настоящего тепла далеко. Деревья, ещё ранним утром казавшиеся мёртвыми, ожили, и хотя внешний мир вкушал дары природы, Лев всё так же шёл, словно тень в толпе, а минималистичная одежда только усиливала это впечатление. В конечном итоге он снял флиску и натянул её на пояс, потому что некуда больше было нести. Обратив внимание на толпу, идущих кто куда, он подумал: «Подумать только, у каждого из этих людей есть смысл. У каждого — своя дорога, свои заботы, свои радости. А у меня?» Ответа не было, вопрос будто исчез в бездне, как исчезли все предыдущие. Вдруг его окликнул чей-то резкий, немного неуклюжий, но отчётливо басистый и взрослый голос: — Хей, Лев! Он обернулся и увидел неподалёку знакомый взгляд убийцы. Это был Рюдзи Такасу, его лучший друг. С недавнего времени, по крайней мере Льву так казалось, они стали лучшими друзьями. Рюдзи махал рукой, на его лице играла привычная хмурая улыбка. — О, привет, Тако! Как дела? Рюдзи привычно покосился и сказал: — Да вот, опять морально готовлюсь пробираться через общее недопонимание. Лев с улыбкой посмотрел на него, взгляд наполнился сочувствием: — Радуйся, что хотя бы не всеобщее. Тако решил спросить: — А ты как живёшь? Как провёл весеннее время? Лев, недолго думая, ответил: — Жил. Такасу улыбнулся, после чего сказал: — Из-за многоэтажки, что теперь стоит прямо около нашего дома, солнце почти не проникает туда. Бельё вообще не сохнет. И самое ужасное… — Тако вздохнул. — Плесень! Дело в том, что Такасу был очень чистолюбивым человеком. Сколько Лев его знает, он не помнит ни одной пылинки, что смогла бы ускользнуть у него из-под носа. Но больше всего Такасу ненавидел плесень. Лев раньше часто подшучивал над ним, говоря, что это, верно, из-за того, что плесень сильно походила на волосы Рюдзи, но, поняв, что тому это не нравится, перестал. Рюдзи, не томясь, продолжил диалог, его голос звучал немного неловко: — А ещё мама опять с отцом сравнила… Несмотря на мои отчаянные просьбы. Лев промолчал, потом ответил: — Ты далеко не твой отец, поверь. И сравнивать вас — это всё равно что пихать мыло в макароны вместо масла. Ну, ты понимаешь. Такасу по привычке нахмурился и, отвернувшись, покачал головой. Лев было расслабился, как вдруг мимо них пробежали два старшеклассника, врезались в Такасу и Льва. Однако они тут же поклонились перед ними, словно увидели перед собой дьявола, и, достав кошельки, с просьбами помиловать их. Лев посмотрел на Тако максимально карикатурным лицом, после чего сказал: — Ладно, похоже, тебе есть чего бояться. Рюдзи вздохнул, поправляя сумку на плече. Он смотрел под ноги, на трещины в асфальте, и молчал несколько шагов. Потом заговорил — тихо, без привычной резкости: — Понимаешь… Глаза эти. От отца. Мать всё твердит — похож. А он… ну, ты знаешь. Пропал, и репутация — сам понимаешь какая. Теперь все смотрят и думают: бандит. Хулиган. Чёрт знает кто. В средней школе вообще слух пустили, будто я комнату радиовещания захватил и выпускную сорвал. А я даже не был там в тот день. Веришь? Он нахмурился, глядя куда-то в сторону. — И самое дурацкое — я же никогда ни с кем не дрался. Оценки нормальные, не опаздываю. Но стоит кому-то увидеть моё лицо — и всё. Они уже всё за меня решили. Даже когда я просто хочу извиниться, учитель думает, что я ему угрожаю. Это… утомляет. Рюдзи замолчал, уставившись на свои ботинки. Потом добавил, уже тише: — Я не злюсь на них. Ну, почти. Просто иногда хочется, чтобы хоть кто-то понял. Лев слушал молча. Когда Рюдзи закончил, он не стал сразу отвечать. Потом сказал — ровно, без сочувствия в голосе, но и без насмешки: — Я понял это с самого начала. Неважно, что говорят другие. Ты — это то, что ты делаешь. А то, что ты делаешь, не имеет ничего общего с тем, как ты выглядишь. Я знаю тебя, Такасу. И мне этого достаточно. Рюдзи невольно хмыкнул. — Ты никогда не говорил об этом. — А зачем? Ты и так знаешь. Я на твоей стороне, потому что ты мой друг. Остальное — просто шум. Рюдзи толкнул его плечом — несильно, по-дружески. Они пошли дальше, и тяжёлый разговор растворился в утреннем воздухе. Такасу много рассказывал Льву о том, как быстро в их школе расползаются слухи, о том, как из-за резкого тона и свирепого взгляда тебя могут воспринимать в штыки. Это всё было «отцовским проклятьем» Рюдзи: его отец пропал без вести, тело так и не нашли, но репутация у него незавидная. Судя по тому, что Рюдзи рассказывал Льву о своём отце, у последнего в голове сложился образ типичного якудза. Лев знал мать Рюдзи — Ясуко Такасу была очень добродушна, однако вела себя как ребёнок, за исключением тех случаев, когда не выспалась. На работе у неё псевдоним Мирано, она подрабатывает в ночном баре и возвращается довольно поздно. Рю-тян уже привык о ней заботиться, из-за чего у него появилось что-то похожее на материнский инстинкт. Помимо мамы, у Рюдзи дома есть попугай, который для них как полноценный член семьи, попугая зовут Инко-тян. Лев часто посещает их дом и, когда нужно, помогает, за что семья Такасу ему очень благодарна — можно сказать, он уже стал частью их семьи. Лев и Тако вдвоём пошли сдавать кошельки под предлогом найденных. По дороге долгое молчание прервал Рюдзи, решив спросить: — Лев, сегодня надо будет заполнить анкеты по профориентации. Что ты будешь заполнять? Лев почесал голову и сказал: — Вообще амбиций у меня много, я и в креатив могу податься и в социальные науки, — он махнул рукой, — да там вообще много перспектив, а ты куда собрался? Рюдзи начал теребить чёлку и сказал: — Ну-у… я это… ещё не знаю. Лев посмотрел на него пару секунд, и на его лице невольно всплыла ироничная улыбка. — Смотри-смотри, а то такими темпами можно и без будущего остаться. Я не навязываюсь, но тебе бы в повара податься, у тебя бенто — объедение! Рюдзи спросил: — Ты так думаешь? Лев хлопнул друга по плечу: — Конечно!!! Однако не мне за тебя решать, ты волен сам выбирать свою судьбу. Подумай на досуге. Рюдзи кивнул — не столько соглашаясь, сколько принимая к сведению. Лев знал этот кивок: Рюдзи будет думать, долго и молча, а потом, возможно, так ничего и не скажет. Но сам факт, что он вообще задал этот вопрос, означал — тема зацепилась. Они сдали кошельки и пошли по обратной дороге, к толпе учеников, что собрались около вывески с распределением по классам. Церемония открытия уже закончилась — её проводили в актовом зале, и теперь ученики высыпали во двор, толпясь у вывески с распределением. Где-то ещё звучали обрывки речей директора, но толпа уже жила своей жизнью. В коридорах пахло хлоркой и свежевымытыми полами, из спортзала доносились крики и свистки. Подошвы кроссовок противно скрипели по влажному полу. Люди собрались, чтобы посмотреть, с кем будут учиться. Кто-то радовался, а кто-то огорчался. Такасу смотрел на надписи, и на его лице невольно вспыхнула жутковатая улыбка. От Льва же веяло усталостью. Вдруг оба услышали окликнувший их голос. Это был Китамура Юсаку. Он поздоровался с Такасу, после тот познакомил его со Львом. Китамура сказал: — Очень приятно. Лев, верно? Я не перепутал? Лев ответил: — Мне тоже очень приятно познакомиться. — Мы со Львом встретились в марте, — сказал Рюдзи. — Я тогда шёл из супермаркета, а он только переехал. Слово за слово — и вот, уже друзья. — Это хорошо, я крайне рад! Потом расскажете, а сейчас мы уже опаздываем на классный час. Они пошли по коридорам на верхние этажи, туда, где находился второй «С». Лестница была залита солнцем, на подоконниках сидели ученики. Кто-то жевал булочку из столовой, и запах сдобы смешивался с запахом духов и пота. Когда они подошли к двери, Китамуру окликнул жизнерадостный голос. Такасу замер как вкопанный: к ним подбежала ни кто иная, как Кусиэда Минори, также известная как Минорин. Лицо Такасу было вне себя от счастья. Всё время он молился лишь ради того, чтобы она была с ним в одном классе, ведь он был безнадёжно влюблён в эту оптимистичную девушку. — В этом году мы снова в одном классе! — произнесла Минори. Китамура сказал: — О, ты тоже в «С»? Минори заметила смущённое лицо Такасу и переключила внимание на него: — О, Такасу-кун! Я иногда болтаюсь с Китамурой-куном, но ты же меня помнишь? Ничего, что я зову тебя «Такасу-кун»? Такасу, отстраняясь, смущённо сказал: — Кусиэда Минори, да? Она сделала весёлое лицо и спросила: — Ничего себе, ты помнишь моё имя! Я так рада! Такасу словно получил удар током. В его мыслях пронеслось: «Она рада!» От одной этой мысли давление подскочило. Лев наблюдал за этой сценой, прислонившись к стене. Его взгляд скользил по лицам, выхватывая детали. Китамура смотрел на Минори с теплотой — мягкой, почти родственной, — но без того огня, который Лев уже заметил в глазах Рюдзи. А сама Минори… её энергия била через край, но в том, как она переключилась с Китамуры на Рюдзи, как мгновенно подстроила интонацию и улыбку, было что-то почти механическое. Словно она включала свет по необходимости, а не потому, что он шёл изнутри. Лев отметил это и промолчал. А Лев, желая отстраниться от общего шума, решил отойти от компании, предупредив всех: — А…х, вот же геморрой вышел-то. Несмотря на то что лев — животное социальное, наш Лев, верно, был одним из тех, кому было лишь суждено основать свой прайд. «Ничего не поделаешь, с социумом у меня контакт слаб, как ни крути. Впрочем, меня и это устраивает». И хотя он говорил это, глубоко в душе он осознавал, что всё же, как и все вокруг, человек. — Хорошо, ты только побыстрее возвращайся, — воскликнул Китамура. Лев отошёл, он прислонился к подоконнику, глядя, как за стеклом проплывают редкие облака. Небесный пейзаж казался ему немного знакомым, будто он уже жил этот день, хотя в последнее время он уже и не различал, где что и как. Облака были перистые, высокие — такие обычно не предвещают дождя, просто висят и тают. Им всё равно, подумал он. Им всё равно, что там внизу. И это почему-то успокаивало. Кусиэда развернулась и спросила: — А это кто? Китамура сказал: — Новенький. Пришёл, с Такасу с весны знаком, говорит, стали лучшими друзьями. Минори обрадовалась и закружилась от счастья: — Ура-а-а-а-а! Новый ученик! Давайте же будем вместе все счастливы! Юху-у-у-у-у! Два человека, стоящие рядом с окном неподалёку, внезапно посторонились, увидев рядом проходящего «тигра»… Лев шёл вперёд, его голова была полна раздумий. — «Да уж, эта девушка прямо-таки сияет, хотя сияние это какое-то искусственное, словно это акт воли, а не что-то ещё. И Рюдзи так смутился, будто бога увидел, сразу видно — он ей восхищается, хотя я бы на его месте тоже отшатнулся от такого напора энергичности.» — Солнечные лучи, пробиваясь сквозь пыльные окна, рисовали на полу длинные полосы. В этих полосах танцевали пылинки. Где-то хлопнула дверь, зазвенел звонок. Как вдруг он задел кого-то. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — словно пух задел плечо. Он развернулся и увидел сзади себя маленькую, хрупкую на вид девочку. В сером свете школьного коридора она казалась фарфоровой статуэткой, неожиданно ожившей. Длинные золотистые волосы локонами спадали на плечи, обрамляя бледное точеное личико. В его мыслях пронеслось: «Чёрт, а это ещё кто?» — на его лице невольно нарисовалось раздражение, смешанное с удивлением. — «Эта девочка… — он отмахнулся от возникшей мысли. — Она такая маленькая. Почему она так похожа на куклу?» Почему-то пример с куклой показался ему первым, что пришло в голову, однако в ней чувствовалось нечто искусственное. Но его интуиция била тревогу: этот облик обманчив. Толпа вокруг зашелестела громче, чем лес во время урагана: — Кто он? Он столкнулся с карманным тигром? Новенький и Айсака Тайга?! Будут выяснять, кто сильнее? Внезапно всё замерло, словно в преддверии надвигающейся бури, и послышался свист несущегося кулака. Воздух разрезал со свистом. Девочка, оказавшаяся «карманным тигром», вовсе не была хрупкой. Лев увернулся от удара, попробовал зайти за спину — с первой попытки не вышло, он чуть не получил апперкот в лицо. Он успел заметить, как солнечный свет блеснул на её ресницах — в этот короткий миг она была не «тигром», а просто девчонкой, которая вложила в удар всю себя. Но со второго раза уклонился от нового удара, что тигр попытался нанести ногой, зашёл за спину и одним ударом вывел «тигра» из боя. Несмотря на столь невероятный поступок, он даже не думал возгордиться, а напротив, с сочувствием сказал: — Эх ты… Глухой стук об пол. Тишина. Все замолчали, а после закричали: — Не может быть! Карманный тигр повержен?! Лев, немного постояв и поняв, что наломал дров, наклонился и спросил: — Ты в порядке? В ответ ни слова. Льву стало не по себе, и он, взяв её, закинул на плечо и понёс в медпункт — «вот же… эта девочка, зачем ей в драку лезть». Почему-то внутри разгорелось сочувствие к ней, хотя он даже не знал её имени — «Айсака… Тайга? Да, по-моему, так кто-то из людей говорил». По приходе в медпункт он положил её на койку, после чего встряхнул руки и пошёл в класс. Он не оглянулся. Зачем? Она в безопасности. А разглядывать спящих — дурной тон. Тайга открыла глаза через некоторое время после и обнаружила рядом сидящую Минори. Белый потолок. Запах спирта. В висках стучало. — М.. Минорин? Стул скрипнул. — Тайга! Ты как? Что этот… что он с тобой сделал?! Тайга села, потирая затылок. Голова гудела, но злость уже возвращалась, горячей волной растекаясь по телу. — Этот придурок… я ему покажу. Я ему такое устрою, что он свой «эх ты» на всю жизнь запомнит. — «Эх ты»? — переспросила Минори, наклоняясь ближе. — Погоди, расскажи по порядку. Что вообще случилось? Ты на него набросилась? Тайга помолчала, разглядывая свои костяшки — они всё ещё ныли после удара о стену. — Я шла в класс, — начала она неохотно. — Все эти идиоты пялились на меня после линейки. Ну, как обычно. А этот… я даже не заметила его сначала. Он столкнулся со мной, даже не посмотрел толком. А потом… — она запнулась, вспоминая. — Я ударила. Он увернулся. Я попробовала ещё раз — он опять ушёл. А потом как-то оказался сзади, и… — И? — Минори подалась вперёд. — И всё, — Тайга сжала кулаки. — Я даже понять ничего не успела. Никто никогда… Она не закончила. В горле застряли слова. Никто никогда не вырубал её так легко. Никто никогда не смотрел на неё с таким спокойным, усталым сочувствием. — А как я здесь оказалась? — вдруг спросила она, оглядываясь. — Я же была в коридоре… а потом темнота. Минори помедлила, подбирая слова. — Этот парень. Ну, Лев. Он тебя принёс. На плече тащил через всю школу. Я сама не видела, мне Харута сказал — он как раз мимо проходил, когда Лев заходил в медпункт. Говорит, тот даже не запыхался. Просто положил тебя на койку и ушёл. Тайга уставилась на неё. — Принёс? Меня? — Ну да. Как мешок с картошкой, — Минори слабо улыбнулась, но тут же посерьёзнела. — Слушай, Тайга. Я понимаю, почему ты злишься. Ты привыкла, что тебя или боятся, или ненавидят. А этот парень… он не сделал ни того, ни другого. Он просто уложил тебя на лопатки — потому что ты напала первая — а потом отнёс сюда. Как будто так и надо. Он не пытался тебя унизить. Не смеялся. Просто… помог. — Помог?! — Тайга взорвалась. — Он вырубил меня! Одним ударом! На глазах у всей школы! А потом, значит, тащил через коридоры, как мешок?! И это, по-твоему, «помощь»?! — Но Тайга, он же… — Я ему покажу «помощь»! — Тайга вскочила с койки, и на этот раз комната даже не качнулась — ярость сожгла остатки слабости. — Завтра же! Пусть только попадётся мне на глаза! Я его в асфальт закатаю! Он у меня поперёк школы полетит! Без сознания! — Тайга, успокойся! — Минори попыталась схватить её за плечо, но Тайга вырвалась. — Не успокоюсь! — Она со всей дури пнула ножку койки, и железо жалобно загудело. — Какой-то новенький… Какой-то… «эх ты»! Да кто он такой вообще?! Она тяжело дышала, сжимая и разжимая кулаки. Потом резко развернулась и, не говоря больше ни слова, вылетела из медпункта, чуть не снеся дверь. Минори проводила её взглядом и вздохнула. — Вот это да, — пробормотала она себе под нос. — А он, кажется, и правда не промах. Она посидела ещё пару секунд, глядя на погнутую ножку койки, потом встала и пошла за Тайгой. На всякий случай. Чтобы та, чего доброго, не отправилась искать Льва прямо сейчас. В коридоре Тайга остановилась, тяжело дыша. Ярость всё ещё клокотала внутри, но к ней примешивалось что-то новое — странное, непривычное. Этот парень. Он не испугался. Не убежал. Не попытался унизить её при всех. Он просто… вырубил её, как какую-то надоедливую муху, и потащил в медпункт, словно мешок с картошкой. «Эх ты…» Тайга сжала кулаки и со всей дури врезала по стене. Боль пронзила костяшки, но это было даже приятно — знакомо и правильно. — Я ему устрою, — прошептала она. — Завтра же. Пусть только выйдет из дома. Каких только слухов и легенд не ходило о «карманном тигре»: кто-то считал её отца главой криминального мира, кто-то — каратистом. Сколько же людей были обмануты её прекрасной внешностью, и скольким она сломала школьную жизнь! Многие предпринимали отчаянные попытки признаться Тайге, но безуспешно — она без колебаний их отвергала. Но, на удивление, у Тайги есть лучшая подруга, и это Минори. Так уж жизнь их свела, сколько вместе — не разлей вода. Обо всех этих слухах и об остальном Льву предстояло узнать гораздо позже. Когда все пришли в класс, классный руководитель — молодая женщина двадцати девяти лет, не замужем, с усталым лицом и вечно растрёпанными волосами — сказала: — Итак, те, кто ещё не заполнил анкеты, пускай пройдут в учительскую, хорошо? Парты были старые, исцарапанные, с чернильными пятнами. На их поверхности можно было разглядеть выцарапанные инициалы прошлых лет. На доске мелом было написано расписание. Из открытого окна тянуло свежестью. Лев сидел во втором ряду, на первой парте от доски. Рядом с ним, через проход у окна, расположился Китамура. Рюдзи сидел слева, у самого окна, на третьей парте. А Минори заняла своё место на предпоследнем ряду. Он положил подбородок на выставленную руку, его взгляд упал на Айсаку, сидевшую правее, рядом с партой Минори на последнем ряду; он сосредоточился. Тайга сидела за партой, у неё кружилась и болела голова, а аллергия не давала покоя. Она то и дело чихала, утирая нос рукавом. Минори заботливо спросила: — Ты как, Тайга? Опоздала сегодня. Тайга сказала, что ходила к врачу и он что-то говорил про домашнюю пыль. Минори решила поддержать подругу: — Да… Такие уж болезни в наше время бывают. Вот же ужас… Тайга и Минори застали разговор людей сзади о том, как карманный тигр потерпел поражение. — Знаете, а карманный тигр, выходит, не такой уж и страшный. Это только на первый взгляд… — говорил Ното. Льву показалось, что его так зовут, потому что он услышал имя, которое произнёс кто-то из одноклассников. Лев сидел на своей парте и, смотря в сторону Тайги и Кусиэды, про себя сказал: «Значит, вы друзья. Как интересно». Лев был человеком задумчивым, с ещё тем заурядным умом. Помимо всех прочих привычек, порождённых его вольнодумием, у него была ещё одна: он просто обожал наблюдать за миром, в особенности за поведением людей. И хотя эта привычка не была его приоритетом, он очень часто наблюдал именно за людьми. К Льву подошли Такасу и Китамура, спросив: — Ты как? Лев ответил: — Да вроде нормально. Лев заметил, что Такасу очень часто смотрит на Минори. Одного этого момента было достаточно, чтобы у него в голове родилась мысль: «Ох, Тако-Тако, кажется, я раскрыл твою тайну». Но после вздохнул и отвернулся, смотря на тикающие часы, на то, как стрелка обматывает круги, — так он и просидел весь классный час и последующие за ним уроки до обеденного перерыва. Когда прозвенел звонок, он достал упаковку блинов, что взял с собой в школу, салфетки и, обмотав блин, начал есть. Ел он медленно, почти механически. Вкус был тот же, что и утром, — тёплый, сладковатый от сгущёнки. Но здесь, в шумном классе, среди чужих голосов и запаха мелков, он ощущался иначе. Будто еда потеряла половину своей плотности. Или это он сам стал более пустым. — Можно к тебе? Лев поднял взгляд. Такасу стоял с бенто в руках, а за его плечом уже маячил Китамура с неизменной доброжелательной улыбкой. Лев кивнул, не переставая жевать. Они придвинули стулья. — Блины на обед? — хмыкнул Такасу, разворачивая свой идеально уложенный бенто. — Ты вообще чем питаешься? — Едой, — коротко ответил Лев и откусил ещё. Китамура поправил очки и, кажется, не заметил сарказма. — Блины — это хорошо. Моя мама иногда печёт такие по выходным. Такасу фыркнул, но без злости. Они принялись за еду. Несколько минут прошли в молчании — том самом, которое бывает только между людьми, достаточно знакомыми, чтобы не заполнять тишину пустыми словами. Первым заговорил Китамура: — Слушай, Лев… я всё хотел спросить. Ты сегодня Айсаку… ну, там, в коридоре. Это было неожиданно. Лев перестал жевать. — Она просто не ожидала, — ровно сказал он. — Я не дрался. Уклонился, и всё. — Серьёзно. Я такого раньше не видел. Она… ну, ты, наверное, уже понял. Она не из тех, кто легко сдаётся. Я в прошлом году с ней немного пересекался, так что знаю, о чём говорю. Обычно это она кого угодно уложит. Я слышал, как один парень из параллельного класса попытался к ней с признанием подойти — так он потом неделю в школу не ходил. Не потому что она его избила, нет! Просто… ну, отказала. Но так отказала, что он сам не рад был. Китамура говорил это без осуждения, скорее с каким-то странным оживлением — как будто рассказывал о чём-то удивительном и немного пугающем одновременно. — А тут ты её — р-раз! — и всё! — он даже руками взмахнул. — Ты где-то учился? Карате? Дзюдо? Может, кунг-фу? — Просто реакция, — ответил Лев. — Ну и реакция у тебя, — Китамура помотал головой. — Я бы тоже так хотел. Потом он чуть посерьёзнел: — Только ты не думай, что она просто так на людей бросается. Она не плохая. Ну, то есть, она, конечно, вспыльчивая, но… она не злая. У неё просто характер такой — как спичка. Мы в прошлом году немного общались, и я заметил: если на неё не давить, она вполне… ну, нормальная. По-своему. Он запнулся, подбирая слова, но так и не подобрал — просто махнул рукой. — Короче! Эта история точно не закончена. Она не из тех, кто забывает. Уж я-то знаю. Она может завтра подкараулить тебя у школы. Или после уроков. Или вообще придумать что-нибудь такое… в своём духе. Я не пугаю, просто предупреждаю. Будь готов! — К чему? — спросил Лев. — Ко всему! — Китамура улыбнулся, но улыбка вышла немного нервной. — Ты, конечно, вон какой… боевой. Но Айсака — это Айсака. Она если решит, что ты ей насолил, она не успокоится, пока не отыграется. Так что смотри в оба. Лев отложил блин и вытер пальцы салфеткой. Он не смотрел на Китамуру — его взгляд скользнул куда-то в сторону, к окну. — Она была вымотана, — сказал он негромко. — И, кажется, привыкла, что отовсюду ждут драки. Китамура моргнул. — В смысле? Ты это к чему? — Просто наблюдение, — Лев чуть заметно пожал плечами и снова взял блин, давая понять, что тема закрыта. Китамура ещё пару секунд хлопал глазами, явно пытаясь сообразить, что это значит, но в голову, кажется, ничего не приходило. Он перевёл взгляд на Рюдзи, будто спрашивая: «Ты что-нибудь понял?» Рюдзи только нахмурился в ответ — он тоже не понимал, куда клонит его друг. — Ладно, — сказал Китамура, решив не докапываться. — Просто наблюдение, значит. Ну, как знаешь. Рюдзи, который всё это время молча слушал разговор, наконец подал голос. Его брови были сведены к переносице — верный признак того, что он волнуется. — Погоди, Китамура. Ты серьёзно? Она что, правда будет его караулить? — Я не говорю, что обязательно будет! — Китамура развёл руками. — Но я бы на твоём месте, Лев, пару дней смотрел по сторонам. Просто на всякий случай. Мало ли. Рюдзи перевёл взгляд на Льва. Тот выглядел совершенно спокойным — даже слишком спокойным, на взгляд Рюдзи. — Ты вообще как? — спросил он, и его голос прозвучал глуше обычного. — Я серьёзно. Я когда увидел, что она на тебя набросилась, у меня чуть сердце не остановилось. Думаю: ну всё, сейчас драка будет, а я даже подбежать не успею. А потом ты её — р-раз, и на пол. Я даже не понял, что произошло. — Ничего страшного, — сказал Лев. — Я же сказал: она просто не ожидала. — А потом ты взял её и куда-то потащил, — продолжал Рюдзи, не слушая. — Я стою как дурак, смотрю вам вслед и думаю: «И что мне теперь делать? Бежать за вами? Ждать?» А ты вернулся через десять минут и сидишь как ни в чём не бывало. Я уж решил, что ты её где-то спрятал. — В медпункте, — уточнил Лев. — Положил на койку и ушёл. — В медпункт?! — Китамура подался вперёд с таким видом, будто услышал самую удивительную новость за день. — Ты её в медпункт отнёс? Сам? На себе?! — На себе, — подтвердил Лев. Китамура хлопнул ладонью по столу. — Вот это да! Вот это я понимаю! Я, честно говоря, удивился, когда узнал. Никто бы так не сделал. Серьёзно, никто! Все её боятся или стараются подальше держаться. А ты… ну ты даёшь. Он покачал головой, всё ещё переваривая услышанное. — Знаешь, Лев, я тебе так скажу. Я с Айсакой не то чтобы близко знаком, но кое-что о ней знаю. И я ни разу не видел, чтобы кто-то — хоть кто-нибудь! — отнёсся к ней вот так. Не со страхом, не со злостью, а просто… ну, как к человеку. Понимаешь, о чём я? Это… это здорово. Правда. Лев промолчал. — Ладно! — Китамура вдруг хлопнул себя по коленям, словно поставил точку в важном разговоре. — Хорош о серьёзном! А что это за блины у тебя, Лев? Сам готовил? Выглядят — пальчики оближешь. Моя мама иногда печёт такие по выходным. Только у неё они пожиже получаются, а у тебя вон какие толстые. Поделишься рецептом? Или это семейная тайна? — Мука, молоко, яйца, — перечислил Лев. — Сахар, соль, масло. Ничего особенного. — И всё?! — Китамура выглядел искренне удивлённым. — А секретный ингредиент? — Секретный ингредиент — это голод. Китамура расхохотался — громко, от души. — Ну ты даёшь! Ладно, тогда в следующий раз, когда будешь печь, зови меня. Я приду с голодом, так что секретный ингредиент обеспечу. Такасу, ты с нами? — Посмотрим, — ответил Рюдзи, но Лев заметил, что на этот раз в его голосе не было привычной настороженности. Просто усталость после долгого дня. И, может быть, чуть-чуть облегчения от того, что всё обошлось. Лев остался один. Упаковка блинов опустела. Он собрал салфетки, смял их в комок и бросил в сумку. В классе становилось шумно — перемена подходила к концу. Кто-то засмеялся, кто-то уронил учебник. За окном пролетела птица. Стрелка часов дёрнулась и поползла дальше. «Будь готов», — повторил он про себя слова Китамуры. К чему? К очередной драке? К новой вспышке гнева? Или к чему-то другому, чему он пока не знал названия? Лев вздохнул, подпёр подбородок рукой и уставился в одну точку. Мысли снова потекли вязко, бессвязно. Тьма внутри мягко шевельнулась, напоминая о себе. Он прикрыл глаза. Ничего. Всё иллюзия. Даже этот разговор. Даже эта девчонка. Даже свет за окном. Но почему-то её лицо перед ударом — эти золотистые волосы, эти ресницы — застряло в памяти ярче, чем следовало бы. И это его беспокоило. Так часы тикали, пока солнце не начало клониться к закату, а его золотистые лучи — проникать в оконные рамы. После длинного рабочего дня Такасу и Лев идут заполнять анкету по профориентации. Коридоры уже опустели, только уборщица волочила швабру, оставляя за собой мокрый след. Пахло мыльной водой и пылью — этот запах всегда напоминал Льву больницу. Влажный воздух лип к лицу, звук швабры эхом отдавался от стен. Он сунул руки в карманы и ускорил шаг. Рюдзи снова нарушил тишину: — Лев, я заметил, ты в последнее время уставший ходишь, с чем это связано? Лев не хотел говорить о походе к психиатру, которая прописала ему новые препараты, из-за которых теперь трудно спать. «Побочки, — лениво подумал он. — Сначала бессонница, потом апатия, а потом мир становится чуть более серым, чем вчера. Хотя куда уж серéе». — Я в последнее время очень сильно погрузился в творчество, сижу до полуночи, — соврал он, а вернее — недоговорил. Такасу покачал головой и сказал: — Я не перестаю удивляться тебе. До учительской оставалось пять метров. Они подходят к учителю, которая просит их заполнить анкету, а после, когда Такасу хотел что-то сказать, она зажалась, словно ребёнок, и начала кричать: — Простите, простите, простите! Вы не хотите, чтобы ваш выбор осуждала незамужняя скиталица, которой уже за тридцать?! Я сама не знаю, что делать! Такасу и Лев улыбнулись и посмотрели друг на друга с ироничными выражениями лиц. — Она всегда так? — тихо спросил Лев. — Всегда, — ответил Рюдзи. — Каждый год одно и то же. Я уже привык. Лев вздохнул, глядя на Рюдзи, и сказал: — Ладно, пойдём, что ли… Рюдзи кивнул, и они направились в сторону класса за сумками. Они вышли в коридор. Проблема в том, что они опаздывают на распродажу. Лев торопил Рюдзи, пока тот плёлся сзади. Дверь в класс была открыта. Заходя в класс, они видят нечто… Постапокалиптический пейзаж из опрокинутых парт и шкафа, из которого, когда тот упал, выкатилась Тайга. Лев окинул взглядом всё, что осталось от класса; запахло опилками и старой бумагой из рассыпавшейся стопки, и они с Такасу почти одновременно спросили: — Ты цела? Ответа не последовало. Лев и Тако решили её пока не будить, зверя, и пошли за сумками. Но когда Такасу, подойдя к парте, поднял свою, Тайга внезапно встрепенулась и вскочила. Её пальцы начали странно дёргаться, а губы, казалось, ожили и зажили своей жизнью. — Сто-о-о-п! Это р-р-азве твоя сумка? Ч-ч-что? А разве он не в этом ряду? — дрожа, говорила она. Лев почувствовал интуитивный, почти животный импульс и успел сказать Тако: — Быстро положи сумку, а то она сейчас накинется на тебя! Лев оттащил Такасу за секунду до того, как Тайга приземлилась туда, где была сумка. Тайга судорожно вцепилась в сумку и начала её обыскивать, достала какую-то бумажку и положила себе в карман. После чего встала, замолчала, а затем сказала: — Идиоты! — и ушла. Лев проводил её взглядом и тихо, не без иронии сказал: — Да-а-х… спасибо После чего развернулся к Такасу и сказал: — Не огорчайся, что на тебя девушки кидаются. Бывает. Он усмехнулся, но усмешка вышла какой-то кривой. На мгновение внутри что-то кольнуло — смутное, непонятное, словно заноза под кожей. Он отмахнулся от этого чувства и зевнул. — Ну, давай что ли, парты расставим? Рюдзи кивнул, и они принялись за дело. — Рюдзи, давай тогда эту сюда, а я эту передвину, — говорил Лев, про себя думая: «Чёрт, из-за чего эта мелкая могла так взбунтоваться?» — в его голове промелькнул образ бумажки. — «Так вот оно что», — пронеслось у Льва в голове, и он улыбнулся, словно пробуя новое знание на вкус. «Любовное письмо. Глупо. Но кто я такой, чтобы судить о глупости?» Когда-то давно, ещё в средней школе, он сам нашёл в своём шкафчике записку. Без подписи, без обратного адреса. Он так и не узнал, от кого она была. Может, это была шутка. Может — искренность. Теперь уже не важно. Но та записка пролежала в его ящике три года, прежде чем он её выбросил, так и не решившись ответить пустоте. Рюдзи окликнул Льва: — Лев, можешь эту чуть левее поставить? Лев взялся за парту и передвинул её в сторону. — Отлично, осталось только остальное расставить. — Лев посмотрел на опрокинутый учительский стол. — Да уж… но хотя бы честно. Они с Такасу взяли учительский стол вдвоём. — И раз… взяли! — По итогу им пришлось возиться так до самого вечера, закончили уже затемно. Разумеется, о распродаже уже и речи идти не могло. Они вышли из класса и пошли к лестнице. Шаги звучали глухо в пустом здании — как будто школа, оставшись без учеников, становилась совсем другой: огромной, тёмной, чужой. На лестнице пахло старой краской и ещё чем-то — может, дождём, который собирался, но так и не пролился. Рюдзи молчал, и Лев чувствовал, как между ними сгущается недосказанность. Но он не трогал её — иногда слова только портят воздух. Они спустились и направились к главному выходу. Выйдя из школы, предварительно надев утреннюю флиску, Лев сказал: — Знаешь, Такасу, что тебе приходит в голову, когда ты смотришь на вечернее небо? Такасу вопрос не показался странным: Лев всегда говорил загадками и метафорами, и чем ближе ночь, тем больше он говорил. Рюдзи подумал о Минори, о том, что ему за весь год влюблённости так и не хватило смелости признаться ей и приходится лишь предаваться иллюзиям. Лев посмотрел на лицо Такасу и невольно улыбнулся, но улыбка снова вышла ироничной и искусственной: — Ты думаешь о ней? Такасу замер на полушаге. Сначала побледнел, потом краска медленно поползла от шеи к щекам. Он отшатнулся — почти отпрыгнул — и выпалил: — ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?! Лев не ответил сразу. Он смотрел на то, как Такасу пытается справиться с лицом — и почему-то впервые за день это показалось ему забавным. Не злым, а именно забавным. Он постучал себе по лбу и сказал: — Ты что, забыл? Мы с тобой с весны дружим. Я же тебя насквозь вижу. Рюдзи вздохнул и сказал: — Нет в этом ничего странного и постыдного тоже, мне просто не хватает сил ей признаться. Лев же сказал: — Это потому что боишься, что тебя отвергнут. У меня тоже раньше такое было… или погоди-ка? Хотя нет, я не припомню. Наверное, опять копался в памяти, чёрт. Они обошли бейсбольное поле и пошли по огибающей холм, на котором стояла школа, дороге с рассаженными по периметру деревьями. Ветер стих, и стало слышно, как под ногами шуршит гравий. Лев смотрел на вечернее небо, и его лицо невольно помрачнело. — Знаешь, Такасу, — говорит он, — нас, людей, тянет к высокому; мы всегда хотели выйти за пределы, но мы даже не знаем, есть ли эти пределы. Мы не знаем, что есть предел и есть ли он вообще. Это как с маяком: ты видишь его свет, но не знаешь, есть ли он, пока не увидишь его очертания. Вдруг это не маяк, а мираж? Вдруг это огни святого Эльма или ещё что похуже… я не знаю, что сказать. Лев помотал головой и сказал: — Ладно, заговорился. Такасу, тебе нужна помощь с Минори? Такасу помотал головой и сказал: — Я сам не знаю, вроде хочу, а вроде боюсь… Лев понял, что дальше разговор бесполезен. Дорога до дома заняла те же десять минут. Около многоэтажки Лев пожал руку Такасу и сказал: — Держись, друг мой. Такасу сказал: — И ты тоже. Они разошлись. Такасу направился к своему маленькому дому — ему ещё нужно было приготовить ужин для Я-тян. Дома он разделся, снял обувь и пошёл на кухню. В квартире было тихо — Ясуко ещё не вернулась с работы, Инко-тян дремал под тряпкой в углу. Рюдзи зажёг свет над плитой и заглянул в холодильник. Он как раз доставал лук-порей, когда в дверь негромко постучали. Рюдзи вытер руки и пошёл открывать. На пороге стоял Лев. — Забыл книгу, которую обещал, — сказал он, прислонившись к дверному косяку. — Заодно проверил, жив ли ещё твой демон. — Инко-тян не демон, — привычно отозвался Рюдзи, пропуская его внутрь. — Книга на столе. Я пока готовлю. Лев прошёл в жилую комнату, привычно обходя разложенные на полу газеты. Он остановился у клетки и приподнял край тряпки. Инко-тян висел на жёрдочке вниз головой, зацепившись одной лапой. Глаза — один в потолок, другой вбок. Клюв приоткрыт, язык свисает. Перья на грудке подрагивают. — Опять притворяется мёртвым, — констатировал Лев. — У него талант. — Он спит, — отозвался Рюдзи с кухни. — Не трогай его. Он сегодня целый день не в настроении. — А когда он в настроении? — Когда ты не называешь его демоном. Лев хмыкнул и опустил тряпку обратно. Прошёл к столу, взял книгу. На холодильнике он заметил прикреплённый магнитом листок — записку от Ясуко, написанную пьяным, скачущим почерком: «Рю-тян, Я-тян сегодня придёт поздно. Не жди. Люблю тебя!» И сердечко. — Я пойду, — сказал Лев, направляясь к выходу. — У тебя мясо горит. — Чёрт! — Рюдзи метнулся к плите. Лев вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Рюдзи вернулся к плите, помешивая мясо. В квартире снова стало тихо, только шипело масло на сковороде. Он думал о словах Льва. «Ты думаешь о ней?» — да, думал. Всегда думал. И от этого не становилось легче. После ужина он вымыл посуду, проверил корм и воду для Инко-тяна. Он поднялся на второй этаж, к окнам, смотревшим на многоэтажку — там была его комната. Он сел за стол и, открыв шкафчик, вновь наткнулся на старую фотографию своего отца вместе с мамой. Фотография пожелтела по краям, на ней отец — копия Рюдзи, только взрослее — обнимает смеющуюся Ясуко. Такасу с тяжёлым вздохом сказал: — Из-за того, что я на тебя так похож, вечно проблем не оберёшься. Если бы у меня не было такой рожи, всё было бы прекрасно. А после вспомнил: — А точно, анкета по профориентации. И полез в сумку за анкетой. Лев пришёл домой, снял флиску и повесил на крючок. Шаги эхом отдавались от стен, перерастая в гул. Он открыл шторы. За окном было уже давно темно. Ветер стих, и наступила та особенная, звенящая тишина, какая бывает только поздней ночью. Он не сразу сел за пианино. Сначала просто стоял у окна, глядя на маленькие домики через дорогу, потом на звёзды, что расцвели на небе, словно небесные цветы. Подождал ещё минуту, затем сел за пианино и начал играть мелодию, которую выучил наизусть, — Бетховен, «Лунная соната». Клавиши были слегка пожелтевшими, некоторые чуть расстроены, но звук лился чистый, пронзительный. Эта музыка была для него чем-то большим, чем просто звуком. Она была редкой вещью, что наполняла его жизнь покоем и умиротворением. До этой ночи он тоже играл её, чтобы уединиться в особенно неприятные моменты. Можно сказать, эта музыка для него — что-то вроде лекарства. Без единой мысли, с закрытыми глазами, он нажимал на клавиши, поднимая одну ноту за другой. Лунный свет заходил в комнату Тайги, серебрил пол, касался подушки. Она слышала эту мелодию, но не понимала, откуда она доносится. Приподнялась на локте, замерла. После, когда она прислушалась, то поняла, что это играет сосед. Звуки были такими чистыми и печальными, что на душе у неё стало тяжело, словно грудную клетку сжимали тиски. Она села на кровати, обхватив колени руками. В комнате было холодно. В голове всё ещё крутился этот день: её собственное унижение на полу, чужое плечо, на котором она безвольно висела, и потом — этот голос: «Эх ты…» Не злой, не насмешливый. Сочувствующий. И теперь эта музыка. Она прижала руку к груди и прошептала в темноту: — Китамура… Когда последний аккорд замолк, Лев, немного пошатываясь, пошёл спать. Он рухнул на кровать навзничь, даже раздеваться не стал. После бессонных ночей тело было ватным. Уснул практически моментально: веки потяжелели, мир сначала сузился, а после исчез, чтобы на следующий день снова вернуться.