Том 5 глава 2
4 июля 2026 г., 18:32
Новое утро началось с того, что Лев открыл глаза за минуту до будильника. Внутренние часы, отточенные годами дисциплины, никогда не подводили. За окном только занимался рассвет, и небо было окрашено в бледно-розовые тона, словно кто-то разбавил акварель водой. Он полежал несколько минут, глядя в потолок и прислушиваясь к тишине. В квартире было прохладно — сентябрьские ночи уже напоминали о близкой осени. Холод пробрался под одеяло, и Лев, вставая, почувствовал, как босые ступни коснулись ледяного пола. Он накинул худи, прошёл на кухню, включил свет. Чайник зашумел. Холодильник встретил его ровным гулом. Яйца, остатки овощей, немного риса — достаточно. Пока масло разогревалось на сковороде, он нарезал лук, помидоры, добавил зелень. Запах готовящегося омлета поплыл по квартире, смешиваясь с ароматом свежезаваренного чая.
В квартире было тихо — той особенной, непривычной тишиной, которая наступила после отъезда Ами. Раньше по утрам из гостиной доносился её голос, или она стояла у зеркала, поправляя волосы, или просто гремела чашками. Теперь — ничего. Лев поймал себя на мысли, что скучает по этому шуму. Не по Ами — по тому ощущению, что в доме кто-то есть. Что он не один.
Через полчаса в дверь постучали. Тайга вошла без приглашения, сонная, в мятой пижаме, и плюхнулась на диван. Её волосы торчали во все стороны, а глаза слипались. Ночью она, видимо, снова плохо спала — под глазами залегли тени, но Лев не стал комментировать.
— Чай, — потребовала она, не открывая глаз. — И омлет. И чтобы без лука.
— Лук полезен для иммунитета, — заметил Лев, ставя перед ней чашку. — Особенно осенью.
— Я не болею. Я — тигр. Тигры не болеют.
— Тигры не едят омлет. Они едят сырое мясо. Так что ты не тигр.
Тайга приоткрыла один глаз и посмотрела на него с подозрением.
— Ты сегодня какой-то особенно занудный. Опять не выспался?
— Выспался, — соврал Лев. — Просто думаю о фестивале.
— А что о нём думать? — она села, поджав под себя ногу, и потянулась за вилкой. — Харута будет орать, Юри будет плакать, Ами будет строить из себя королеву, а мы будем делать вид, что нам не всё равно.
Лев усмехнулся, но ничего не ответил. Он смотрел, как она ест — жадно, по-детски, забывая о манерах. Крошки падали на стол, она слизывала с пальцев соус, не замечая этого. И от этого зрелища внутри разливалось странное, почти забытое тепло. Он привык к этим утрам. Привык планировать еду на двоих. Привык ждать её стук в дверь. Привык к тому, что она всегда рядом. И от этой привычки внутри что-то дрогнуло — не боль, не страх, а тёплое, почти болезненное осознание.
После завтрака они вышли на улицу. Сентябрьское солнце уже начинало припекать, несмотря на утренний час. Лев поправил лямку сумки и вдохнул тёплый, чуть влажный воздух. Небо было чистым, без единого облака — казалось, лето решило задержаться ещё на пару недель. Тайга шла рядом, засунув руки в карманы юбки, и молчала. В этом молчании было что-то непривычное — обычно она ворчала на жару, на учёбу, на Ами. А сегодня молчала.
— Что-то случилось? — спросил он, когда они свернули к школе.
— Нет, — ответила она слишком быстро. — Просто… не выспалась. Опять эти дурацкие сны.
— Какие сны?
— Разные. Неважно.
Лев не стал допытываться. Он знал: когда Тайга захочет — она расскажет. А пока не хочет — любые расспросы только разозлят её. Но он заметил, как она покосилась на него, когда думала, что он не смотрит. Этот взгляд — короткий, быстрый, но такой глубокий, что у Льва защемило сердце.
Они вошли в школьные ворота, и привычный утренний шум окутал их — крики, смех, топот ног. Кто-то пробежал мимо с криком «Опаздываю!», кто-то стоял у расписания, сверяя номера кабинетов. На ступенях у входа сидел Кота, уткнувшись носом в учебник. Завидев Тайгу и Льва, он вздрогнул и сделал вид, что очень занят чтением, но его глаза то и дело косились в их сторону. Лев заметил это и коротко кивнул. Кота ответил тем же и снова уткнулся в книгу. Лев проводил Тайгу до класса и сел на своё место у окна. За стеклом проплывали облака. Где-то вдалеке, на бейсбольном поле, уже тренировалась команда — доносились крики и удары бит.
День тянулся медленно, как патока. Уроки сменяли друг друга, и в классе стояла та особенная, предфестивальная атмосфера расслабленности, когда учителя уже махнули рукой на дисциплину. На математике Харута, сидевший на задней парте, тихо перешёптывался с Ното. Учитель что-то монотонно объяснял у доски, и его голос сливался с шумом вентилятора под потолком. Солнце медленно ползло по полу, перечерчивая класс жёлтыми полосами.
Харута прикрыл рот ладонью и прошептал:
— Ты заметил, как они пришли сегодня? Вместе. Опять. Уже которую неделю.
— Я заметил, — так же шёпотом ответил Ното, поправляя очки. — И то, что она молчала всю дорогу. Обычно она орёт на него, а сегодня — тишина. Это подозрительно.
— Может, просто не выспалась, — предположил Харута, но тут же покачал головой. — Нет, тут что-то другое. Она выглядела… не знаю. Как будто что-то случилось.
— Записывай, — Ното кивнул на блокнот. — «Фаза пятая: эмоциональная синхронизация. Объекты демонстрируют согласованное снижение вербальной агрессии. Возможная причина: внешний стрессор».
— Ты говоришь как учебник, — фыркнул Харута, но послушно застрочил в блокноте.
На уроке литературы Тайга сидела, подперев щёку рукой, и смотрела в окно. Её мысли были далеко. Лев, сидевший через проход, заметил это. Он видел, как она теребит край страницы, как хмурится, когда думает, что никто не смотрит. И ему хотелось подойти, спросить, что случилось — но он сдержался. Он знал: когда она будет готова, она скажет сама. А пока — можно просто сидеть рядом и молчать.
На большой перемене, когда все высыпали в коридор, Тайга осталась за партой, ковыряя палочками бэнто, которое Лев приготовил ей утром. Ела она без аппетита, что было совсем на неё не похоже. Лев сел рядом, поставил перед ней коробку с фруктами — ту самую, с манго, которую она так любила.
— Вкусно? — спросил он, хотя знал ответ.
— Нормально, — буркнула она, не поднимая глаз.
— Врёшь. Ты даже мясо не доела. Обычно ты съедаешь всё и просишь добавки.
— Не хочу. Аппетита нет.
— Это что-то новое, — Лев приподнял бровь. — Может, ты заболела?
— Я не болею, — отрезала она. — Я же сказала: тигры не болеют.
— Тогда что случилось?
Тайга замолчала, глядя в свою коробку с бэнто. Потом тихо сказала:
— Ничего. Просто… день какой-то дурацкий. Всё бесит.
Лев не стал допытываться. Он просто сидел рядом, пока она не доела — или сделала вид, что доела, — и когда прозвенел звонок, они вместе пошли на следующий урок.
За ними, с задней парты, наблюдали Харута и Ното. Харута, не отрывая глаз от сцены, что-то быстро записывал в блокноте. Ното, скрестив руки на груди, только вздыхал.
— Ты видел, как он смотрел на неё, когда она не доела? — прошептал Харута. — Он не сказал ни слова. Просто подвинул ей манго. И она его съела.
— Это уже не фаза, — задумчиво произнёс Ното. — Это система.
— Я записываю. «Фаза седьмая: молчаливая забота. Объект Лев демонстрирует невербальную поддержку через пищевое обеспечение. Объект Тигр принимает её без сопротивления».
— Ты когда-нибудь пишешь что-то не про них? — хмыкнул Ното.
— А о чём ещё писать? — Харута пожал плечами. — О том, как Юри опять плакала в учительской? Это неинтересно.
Наконец, последний урок закончился, и начался классный час. Харута поднялся на подиум и с энтузиазмом, который никто не разделял, начал вести собрание. Солнце, клонившееся к закату, заливало класс оранжевым светом, и тени от парт вытягивались, перечерчивая пол. За окном шумели деревья — ветер усиливался, обещая вечернюю прохладу.
— Итак, нужно решить, что мы проводим, и выбрать кандидатку на конкурс красоты. Полагаю, никто не против, чтобы на конкурс красоты отправить Ами. Поэтому главная проблема: что нам…
Лев внезапно напрягся. Его чутьё подсказывало ему, что, похоже, Тайге всё-таки придётся участвовать в конкурсе. И он не ошибся. Он видел, как Ами, сидевшая в стороне, поправляет волосы — тот самый жест, который всегда предшествовал её выходу на сцену.
К Харуте подошла Ами, грациозно поправив волосы, и сказала:
— Прошу прощения, боюсь, не получится.
Харута с недоумением сказал:
— А?!
Ами фальшиво улыбнулась и продолжила, и в её голосе прозвучала та самая сладкая интонация, которая всегда предвещала неприятности:
— Понимаю ваши чувства, но меня уже выбрали туда в качестве ведущей. Поэтому…
Она обвела класс взглядом, и её глаза на мгновение задержались на Тайге — холодно, оценивающе, словно она прикидывала, как далеко может зайти в этой игре. Затем Ами остановилась и, растягивая слова, произнесла:
— Я предлагаю Айсаку-сан. Вы только посмотрите, какая она маленькая и симпатичная~ И в школе её хорошо знают.
Тайга почувствовала, как пол уходит из-под ног. Лев же смотрел на Ами и думал: «Ты делаешь это специально. Ты знаешь, что она этого не хочет. Ты играешь с ней, как кошка с мышкой. Ами, ты не меняешься». Но где-то глубоко внутри он понимал: Ами делает это не из злобы. Она делает это, потому что это единственный известный ей способ взаимодействия с миром. И это было грустно.
Тайга зло подняла голову и сказала:
— Ты чего мелешь, глупая Чи?! С чего бы мне этим заниматься?!
Вдруг она услышала голоса других людей — они раздавались со всех сторон, зажимая её в кольцо:
— А идея хорошая.
— Тигра действительно знают.
— А что, получится весьма неплохо.
Весь класс зашептался, голоса сливались в один гул, и лишь Тайга зло наклонила голову и через зубы сказала:
— Вот гады.
Вдруг её окликнул голос Ами, которая говорила:
— Ну-ну, так нельзя, Тайга. Раз ты в нашем классе, значит, нужно активно участвовать в таких мероприятиях.
Тайга не выдержала и встала, сказав:
— Ах ты, глупая Чи! Если до тебя не дошло, то я ВЕСЬ ВАШ ФЕСТИВАЛЬ РАЗНЕСУ!
Внезапно она почувствовала чьё-то прикосновение. Это был Китамура. Он мягко, почти невесомо положил ладонь на её плечо. Тайга замерла, словно ток прошёл сквозь неё. Китамура, чуть наклонившись, сказал с лёгкой улыбкой:
— Ну-ну, спокойней, спокойней. Хм-м… Айсака, ты действительно сможешь выиграть, да?
От его прикосновения по телу разлилась странная слабость. Тайга словно превратилась в жидкость. Её силы покинули её, и она со смущённым лицом упала. Китамура же с довольным лицом убрал руку.
Лев наблюдал за этой сценой, и внутри него что-то сжалось. Не ревность — нет. Скорее, осознание: она всё ещё реагирует на Китамуру. Всё ещё. И от этого осознания становилось горько. Но он ничего не сказал. Просто смотрел, сжимая кулаки под столом.
А Харута продолжил торжественно говорить:
— Отлично! Для участия в конкурсе красоты выбрана Тайга. А теперь приступим к обсуждению того, что будет проводить наш класс.
Вдруг среди толпы руку поднял Ното и сказал:
— Я, я!
Харута показал пальцем на своего друга и сказал:
— Да, Ното!
Ното встал, поправил очки, выпрямился и с уверенным видом произнёс:
— Косплей-кафе — как вам?!
Со всего класса раздались женские возгласы и оскорбления, смешавшиеся в единый гул. Девушки повскакивали с мест, наперебой выкрикивая:
— Э-э-э-э-э?!
— Похож на свернувшегося отаку!
— Пересечёмся с другими классами, это точно.
— Ну уж нет, я не буду.
Ното побледнел и медленно опустился на стул, словно сдувшийся воздушный шарик. Его очки съехали на нос, но он даже не поправил их.
Минори встала и смущённо сказала, ёрзая и теребя пальцы. Её голос дрожал, она то краснела, то бледнела, а её хвостик нервно подрагивал:
— Ну, в общем, я тут подумала… Не то чтобы я вправду хотела, мне это даже совсем не нравится, но я думаю, всем будет очень весело. Это ну…
У Минори поднялось давление, лицо стало пунцовым, и вдруг у неё потекла кровь из носа — тонкая алая струйка побежала по губе. Она схватилась за нос, зажимая его пальцами, и продолжила говорить глухо, запинаясь:
— Ой, кровь из носа. Не подумайте, я ничего странного не имею в виду. Я хочу д-д-д-дом с приведениями.
Китамура, сидевший у стены, быстро поднялся и шагнул к ней. В его голосе прозвучала искренняя тревога:
— Кусиэда, прекрати, побереги здоровье. Садись, я принесу салфетки.
Он уже потянулся к своему портфелю, но Минори, прижимая к носу уже пропитавшуюся кровью салфетку, замахала свободной рукой и улыбнулась так широко, что кровь побежала ещё сильнее. Китамура замер, не зная, настаивать или отступить.
Вдруг шум прервала вставшая учитель Юри, которая пошла к Харуте словно зомби. Её лицо было бледным, а глаза — пустыми, как у человека, который слишком долго думал о несправедливости жизни. Она двигалась медленно, шаркая, словно каждое движение давалось ей с трудом, и от этого зрелища класс замер. Она подошла к стойке, возле которой стоял Харута, и сорвалась, начав говорить громко, почти истерически. Её голос звенел и срывался:
— Кофейни нет! Поступление группы! Хуже этого в Японии сейчас ничего не придумаешь! Все волнения из-за какого-то одного дня — просто иллюзия! По сравнению с Рождеством просто ерунда!
Кто-то из толпы озадаченно сказал, посмотрев на учителя:
— С ней летом что-то произошло?!
Харута же нервно сказал, косясь на Юри, которая уже начала раскачиваться из стороны в сторону:
— Во всяком случае, мы ещё не закончили. Приготовились к голосованию! Народ, написали на листочках то, что хотите!
Ното на задней парте про себя думал: «Чего бы девчонки ни захотели, против союза парней шансов у них нет!» Он поправил очки и уверенно кивнул сам себе. Его план был прост: все парни пишут одно и то же, и большинство обеспечено.
Ученики зашуршали листками, кто-то рвал бумагу на клочки, кто-то прикрывал написанное ладонью, опасливо оглядываясь. По классу прокатилась волна сдавленных смешков и шёпота. Солнце за окном уже почти село, и в классе зажгли лампы — их жёлтый свет делал лица бледными и напряжёнными.
После того как все написали листовки, Харута опустил руку в мешок. Он улыбался — пока ещё уверенно. Но когда его пальцы нащупали первую попавшуюся бумажку, он вдруг замер, осознав, что сейчас всё решится. Класс затаил дыхание. Харута вытащил листок, развернул — и его лицо медленно вытянулось. Улыбка сползла, сменившись ужасом. Он открыл рот, закрыл, сглотнул, и наконец выдавил дрожащим голосом:
— На сегодняшнем фестивале наш класс выступит с реслинг… Стоп! Кто написал «реслинг-шоу»?! Ещё и пометил как «серьёзный матч»!
Все мальчики в классе, кроме Льва, побелели от ужаса. Ното схватился за голову, Харута покачнулся на подиуме, кто-то из парней издал сдавленный стон. Учитель Юри истерически смеялась, сидя на стуле, злорадствуя классу. Её смех эхом разносился по комнате — высокий, прерывистый, почти безумный, — и в этом смехе было столько горечи, что даже Харута на мгновение замолчал, уставившись на неё с открытым ртом.
Такасу подметил, сказав:
— А почему ты выбирал не по большинству голосов?
Харута, поняв, что сглупил, опустил голову и сказал:
— Ой.
Лев иронично хихикнул, прикрыв улыбку рукой, но после она спала с его лица. Он вдруг подумал: это смешно — весь класс в панике из-за дурацкой лотереи. Но за этим смехом скрывалось что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать. Может быть, усталость. Может быть, понимание того, что все эти суетливые дни перед фестивалем — лишь иллюзия контроля над тем, что в конечном счёте неподвластно никому.
После классного часа, когда все начали расходиться, Харута догнал Ното в коридоре. Они шли к автоматам с напитками, и Харута, оглядываясь по сторонам, сказал:
— Ты видел, как она на него посмотрела, когда Китамура к ней прикоснулся? Она сначала замерла, а потом — я заметил — бросила взгляд на Льва. На секунду. Как будто проверяла, видел ли он.
— Я заметил, — кивнул Ното. — И Лев видел. У него лицо было… ну, ты знаешь это его лицо. Каменное. Но желваки ходили.
— Записываю, — Харута вытащил блокнот. — «Фаза шестая: треугольник напряжения. Объект Тигр демонстрирует остаточную реакцию на объект Китамура, но проверяет реакцию объекта Лев. Объект Лев демонстрирует подавленную фрустрацию».
— Ты сегодня в ударе, — хмыкнул Ното. — Может, тебе психологом стать?
— Я — летописец, — гордо ответил Харута. — История не прощает тех, кто не записывает.
Вечером, когда первые звёзды расцветали на небе, а солнце скрылось за горизонтом, Лев шёл по улицам, наполненным сонным и вялым молчанием. Пахло вечерней пылью и выхлопными газами. Где-то вдалеке лаяла собака. Его мысли были затуманены, он словно не мог найти места себе. Внутри него разгоралась знакомая битва — голос, который он так ненавидел, снова зазвучал.
В его мыслях голос зашелестел — не как змея, а как старый знакомый. Без яда, без манипуляций. Красный никогда не опускался до лжи. Он говорил то, что считал правдой — жестокой, голой, освобождающей правдой.
«Ты снова здесь. Снова цепляешься за свои иллюзии. И ради чего? Ради девочки, которая всё ещё смотрит на другого? Ради веры в свет, которого ты никогда не видел и никогда не увидишь? Знаешь, что я тебе скажу: ты молишься неизвестности. Ты ставишь всё — свою жизнь, свой рассудок, своё тело — на то, чего не можешь доказать. Это не вера, Лев. Это глупость. Самая обычная, человеческая глупость. А я предлагаю тебе выход — без иллюзий, без надежд, которые всё равно разобьются. Просто перестань. Перестань страдать. Перестань верить. Живи ради себя, ради удовольствия, ради того, что можно потрогать и попробовать. Всё остальное — пыль».
Лев нахмурился и подумал:
— Я не хочу обсуждать эту тему с собой.
Красный хмыкнул. «А придётся. Ты сам знаешь, что твоя эмпатия — всего лишь выученный рефлекс. Тебя научили жалеть. Тебя научили любить. Но разве это принесло тебе счастье? Посмотри на себя — ты измучен, ты истощён. Ты тратишь энергию на других, а они даже не замечают. Девчонка смотрит на другого, твой друг боится собственного лица, эта модель играет с тобой в свои игры. А ты — ты служишь им. Готовишь, зашиваешь, спасаешь. И что ты получаешь взамен? Ничего. Потому что твоя вера в свет — это молитва пустоте. Ты стучишься в дверь, за которой никого нет. А я здесь. Я всегда здесь. И я предлагаю тебе единственный честный путь: откажись от них. Откажись от этой изматывающей, бессмысленной надежды. Стань тем, кем должен быть — одиноким, свободным, сильным. Живи ради себя. Удовольствие — вот единственный бог. Всё остальное — ложь».
Лев с иронией про себя подметил:
— Да ты националист чёртов.
Красный не рассмеялся. Он говорил ровно, почти устало. «А то! Твоя душа — твоя страна. И в этой стране я — единственный, кто желает тебе добра. Не потому, что я добрый. А потому, что я — это ты. Твой инстинкт. Твоя воля к жизни. Твой страх смерти. Я хочу, чтобы ты выжил, Лев. А твоя вера в свет тебя убьёт. Рано или поздно. И когда это случится, меня уже не будет, чтобы сказать тебе: я же говорил».
Лев отогнал эти мысли от головы, но он понимал, что на деле они всегда были частью его. Они въелись в него, как соль въедается в кожу после моря. Имя этому голосу он дал не сразу, в один момент он словно вспомнил его имя — Красный. Голос, который не желал ему зла — но желал страшного. Голос, который предлагал покой ценой души. Голос, который говорил правду — и эта правда была невыносима.
Вдруг его окликнул голос Тайги, бежавшей за ним:
— Ле-е-ев, давай зайдём в магазин? — подбежав к нему, сказала Тайга.
Лев улыбнулся и пошёл вместе с ней, но через некоторое время его улыбка снова спала. Красный замолчал, но его присутствие всё ещё ощущалось — как затихший на время хищник, ждущий своего часа.
Супермаркет встретил их ярким светом и гулом кондиционеров. Пахло свежим хлебом и дезинфицирующим средством. Тайга плелась рядом и зло бормотала:
— Вот ведь глупая Чи! В каждом раунде её будет ждать новый круг ада. Сначала бассейн, теперь конкурс красоты. Что дальше? Полёт на Луну?
— За полёт на Луну я бы заплатил, — заметил Лев, разглядывая срок годности на упаковке тофу. — Только представь: ты, в скафандре, посреди лунного пейзажа, и Ами где-то далеко-далеко, на Земле.
— Ты издеваешься? — Тайга прищурилась.
— Ничуть. Просто представил.
— У тебя больное воображение.
Они дошли до банкомата в углу магазина. Тайга достала карту, вставила в прорезь, набрала пин-код. И замерла. Экран банкомата светился холодным синим светом, высвечивая безжалостные цифры: ноль. Она нажала кнопку ещё раз, потом ещё. Снова. И снова. Каждый раз — один и тот же результат. Её палец вдавливал кнопку с такой силой, что пластик скрипел, но на экране ничего не менялось. Только холодный синий свет и безжалостные цифры. Ничего.
Лев стоял рядом и видел, как меняется её лицо. Как уходит краска со щёк. Как пальцы, держащие карту, начинают дрожать.
— Что случилось? — спросил он, подходя ближе.
— Странно, не могу деньги снять. Написано, что на счету ноль, — её голос дрогнул. Она смотрела на экран так, словно он предал её лично. — Я проверяла на прошлой неделе, там были деньги. Он всегда кладёт в конце месяца. А теперь… ничего.
— Что тогда? Я пробью.
— Невозможно, — она опустила голову, сжимая карту в побелевших пальцах. — Из-за того что я не брала трубку… Не верится, что он так поступил. Он знает, что мне нужно на что-то жить. И всё равно… чёртов старпёр! Убила бы, честное слово! — в её глазах блеснули слёзы — злые, бессильные слёзы обиды. Она сжимала карту так, что пластик гнулся.
Лев наблюдал за этой ситуацией, и почему-то он чувствовал, что должен помочь ей. Это было сильнее его — желание защитить, уберечь, сделать так, чтобы этот маленький ураган больше никогда не плакал.
Вдруг снова раздался звонок — настойчивый, но монотонный. Тайга вздрогнула, посмотрела на экран телефона. Её лицо исказилось — смесь гнева и отчаяния.
— Ответь, — тихо сказал Лев. — Иначе ты точно ничего не исправишь.
Она посмотрела на него долгим взглядом, потом резко выдохнула и нажала кнопку. Разговор был коротким и злым — она почти кричала, её голос эхом разносился по пустому супермаркету. Охранник у двери покосился на них, но Лев даже не обернулся. Когда она повесила трубку, её лицо было бледным, а пальцы дрожали.
— На встречу с ним идёшь ты, — сказала она, глядя куда-то в пол. — Я не могу. Я его просто убью. Или он меня. Ты сам сказал, что я должна отвечать. Вот ты и ответишь.
Лев молча кивнул. Внутри всё сжалось. Он не хотел этой встречи. Но он пойдёт. Ради неё.
Они шли домой в тишине. Тайга больше не пинала камешек — она просто шла, сгорбившись, словно на её плечах лежал невидимый груз. Лев нёс пакет с продуктами и думал о том, что завтра ему предстоит встреча, которой он не хотел. Но он пойдёт. Ради неё.
Дома он молча разложил покупки: рис в шкаф, овощи в холодильник, чай в жестянку. Тайга сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в одну точку. В комнате было тихо — только холодильник гудел на кухне да где-то за стеной сосед слушал радио.
— Иди спать, — сказал он, протягивая ей пижаму, которую она забыла у него ещё на прошлой неделе. — Завтра тяжёлый день.
Она кивнула и, не сказав ни слова, ушла в ванную. Через десять минут Лев уже укладывал её в постель. Она легла, свернувшись калачиком, и почти сразу закрыла глаза. Он поправил одеяло и уже собирался уйти, когда она вдруг схватила его за руку. Её пальцы были холодными.
— Лев, — прошептала она, не открывая глаз. — Ты… ты ведь не бросишь меня?
— Нет, — ответил он, и это слово прозвучало как клятва. — Никогда.
Она отпустила его руку и, кажется, уснула. Лев ещё постоял, глядя на неё. Спящая, она казалась такой хрупкой, такой беззащитной. Её дыхание было ровным и тихим, ресницы чуть подрагивали во сне, а пальцы всё ещё сжимали край одеяла, словно она боялась, что даже во сне что-то может вырвать у неё этот последний островок безопасности. И от этого зрелища внутри разливалось тепло — то самое, запретное, которое он так долго подавлял. Он наклонился и поправил прядь волос, упавшую ей на лицо. Её кожа была тёплой, дыхание — ровным. В этот момент ему хотелось, чтобы время остановилось. Чтобы ничего не менялось. Чтобы она всегда была рядом — вот такая, спящая, тёплая, живая.
Он вышел из её комнаты, тихо прикрыв дверь. И когда остался один в тишине своей квартиры, мысли снова захлестнули его. Красный зашевелился в глубине сознания, но Лев не стал его слушать. Вместо этого он подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза.
«Я знаю, что ты скажешь, — подумал он. — Что я молюсь неизвестности. Что моя вера в свет — это путь в никуда. Что я трачу себя на тех, кто этого не заслуживает. Что удовольствие — единственный бог, а всё остальное — ложь. Ты говоришь правду. Но твоя правда — не единственная. Есть что-то ещё. Что-то, ради чего стоит жить. Я не знаю, что это. Но я продолжаю искать. И пока я ищу — я жив».
За окном мерцали звёзды. Где-то внизу шумел город. А где-то этажом ниже спала девушка, которая держала его за руку и спрашивала, не бросит ли он её. Он сказал «нет». И это было единственное, в чём он был уверен.
«Хотя в чём-то ты прав, — подумал он, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. — Она — не свет. Она не может им быть. Потому что если я позволю себе это — если я перейду черту и поверю — я заплачу за это своей душой и кровью. Я потеряю себя. И её потеряю. Я не могу этого допустить».
А в своей комнате, за маленьким столом у окна, Кота дописывал очередную запись в дневнике. Ручка скрипела по бумаге: «Сегодня я видел их в супермаркете. Она была расстроена. Он держался рядом, как скала. Я понял, что такое настоящая сила. Это не когда ты можешь ударить. Это когда ты можешь стоять рядом и ничего не требовать взамен. Я хочу научиться так же. Может быть, когда-нибудь…»
