«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Четвёртый день отстранения начался так же, как и три предыдущих: с тишины. Той самой, густой и вязкой, какая бывает только в пустой квартире, когда за окном ветер, а внутри — никого. Тайга проснулась рано, по привычке, но вставать не стала. Просто лежала, уставившись в потолок, и считала трещины на побелке. Трещины не менялись. Ничего не менялось. За окном серело ноябрьское небо — то самое, что, кажется, забыло, как выглядит солнце. Голые ветки деревьев царапали стекло, и в этом звуке было что-то до жути одинокое. Она подумала о школе — о том, как там, наверное, шумно: перемены, крики, смех Минори, ворчание Такасу. Китамура, должно быть, уже освоился в кресле председателя, а Ами всё так же строит из себя ангела, пряча за улыбкой что-то, чего никто не видит. Лев… Лев, наверное, сидит на своём месте у окна и смотрит на облака. Она перевернулась на бок и натянула одеяло до подбородка. В квартире было холодно. Обогреватель гудел на полную, но всё равно не справлялся — старая квартира, щели в окнах, вечный сквозняк. Надо бы попросить Льва заклеить рамы. Или хотя бы принести ещё один плед. В последнее время мёрзнуть она стала чаще — то ли зима подбиралась всё ближе, то ли одиночество выстужало комнату сильнее любого сквозняка. Лев приходил каждый день. Приносил еду, проверял, как она, и уходил. Это стало ритуалом — таким же незыблемым, как смена дня и ночи. Она ждала его прихода, хотя ни за что не призналась бы в этом вслух. В его присутствии было что-то успокаивающее — не слова, не действия, а само его существование. Он был как якорь, который держал её на месте, не давая уплыть в море собственных мыслей. И это пугало. Она слишком привыкла к нему. Слишком сильно ждала его шагов на лестнице. Сегодня он опаздывал. Она посмотрела на часы — почти десять. Обычно он приходил раньше. Может, проспал? Нет, Лев никогда не просыпал. Может, что-то случилось? Она отбросила эту мысль. Если бы что-то случилось, он бы предупредил. Наверное. Она уже собиралась встать и пойти на кухню за остатками вчерашнего риса, когда в дверь позвонили. Не постучали, как обычно, а именно позвонили — длинно, настойчиво. Она вздрогнула, потом поднялась, прихрамывая на правую ногу. Лодыжка всё ещё давала о себе знать — не болью, а скорее неприятной скованностью, словно сустав забыл, как двигаться правильно. На пороге стоял Лев. В руках — два бумажных пакета, из которых пахло чем-то тёплым и мясным. Но Тайга заметила не это. Она заметила его лицо. Оно было… другим. Не то чтобы он выглядел больным или просто уставшим — хотя тени под глазами стали заметно темнее, — но что-то в нём изменилось. Какая-то тяжесть легла на плечи, придавила к земле. Движения стали чуть медленнее, словно каждое требовало дополнительного усилия. Он был похож на человека, который тащит на себе что-то невидимое, но невыносимо тяжёлое. Что-то, что было с ним всегда. — Ты проспала, — констатировал он, проходя внутрь без приглашения. — Я стучал пятнадцать минут, потом вспомнил, что у меня есть ключ. — Я не спала, — буркнула Тайга, закрывая дверь и возвращаясь в комнату. — Просто не хотела вставать. Разница есть. — Огромная. Он прошёл на кухню, поставил пакеты на стол и начал выкладывать контейнеры. Рис с овощами, рыба на пару, суп в термосе. Всё аккуратно, продуманно, с той особой тщательностью, которая была свойственна только ему. Тайга смотрела на его руки — длинные пальцы с выступающими костяшками, — и пыталась понять, что именно не так. Внешне всё было как всегда: те же размеренные жесты, тот же спокойный голос. Но внутри — она чувствовала это кожей — что-то надломилось. Что-то, о чём он не говорил никому и никогда. — Что сегодня? — спросила она, присаживаясь за стол. — Остатки. Вчерашний рис с овощами и рыба на пару. Ничего особенного. — Звучит как больничная еда. — Ты и так на больничном. Так что логично. Тайга фыркнула и взяла палочки. Ела она молча, но с аппетитом, который сама от себя не ожидала. Лев сидел напротив, подперев щёку рукой, и смотрел в окно. За стеклом ветер гнал по серому небу низкие облака — тяжёлые, набухшие, обещающие дождь. Но дождя пока не было. Только холод и тишина. — Ты ел? — спросила она, не поднимая глаз от тарелки. — Да. Дома. — Врёшь. У тебя глаза голодные. Он не ответил. Она подвинула к нему вторую пару палочек. — Ешь давай. А то смотреть на тебя страшно. Как будто ты неделю не жрал. — Это у меня лицо такое, — ответил он, но палочки взял. Несколько минут они ели в тишине. За окном завывал ветер, и стёкла чуть заметно дрожали. Где-то вдалеке, на станции, прогудел поезд. Тайга доела первой и откинулась на спинку стула, глядя на Льва. Он ел медленно, почти без аппетита, просто потому что надо. Его мысли были где-то далеко — может быть, за этими облаками, может быть, ещё дальше. — Ну, как ты? — спросил он, не оборачиваясь. — Всё нормально? Тайга пожала плечами: — Терпимо. Запястье почти не болит. Лодыжка тоже. Медсестра сказала, что через пару дней можно будет не хромать. А так — сижу, читаю, смотрю телевизор. Скучно. — Скука — это хорошо, — заметил он. — Скука означает, что ничего плохого не происходит. — Скука означает, что ничего не происходит вообще, — возразила она. — Я уже все журналы перечитала. Даже те, что ты принёс в прошлый раз. И ток-шоу все дурацкие. Вчера показывали, как мужик дрессирует хорьков. Хорьков, Лев. Целый час. Я чуть не заснула. — Хорьки — интересные животные, — сказал он без тени улыбки, но уголки его губ чуть дрогнули. — Ты даже не смотрел эту передачу! — Зато я видел хорьков. В зоопарке. Давно. Тайга фыркнула и отодвинула тарелку. Лев тоже закончил и теперь сидел, сложив руки на столе, глядя куда-то в пространство. Тишина снова сгустилась. Но теперь она была другой — не пустой, а наполненной чем-то невысказанным. Чем-то, что висело в воздухе, как запах дождя перед грозой. — Лев, — позвала она. — М? — Ты сам не свой в последнее время. Я заметила. Ты приходишь каждый день, приносишь еду, спрашиваешь, как я, а сам… Ты выглядишь так, словно тащишь на себе что-то тяжёлое. И это не вчера началось. Он не ответил. Его пальцы замерли на краю стола. Она видела, как побелели костяшки — он сжал их слишком сильно. — Это из-за Китамуры? — продолжала она. — Из-за фестиваля? Из-за всего, что случилось? — В том числе, — ответил он, не оборачиваясь. — Фестиваль, Китамура, Кано, твоё отстранение. Много всего скопилось. Навалилось одно на другое. Устал. Тайга нахмурилась. Она не поверила. Вернее, поверила — всё это действительно могло вымотать кого угодно, — но чувствовала: это не вся правда. За этими словами скрывалось что-то ещё. Что-то, о чём он не говорил никому и никогда. Она научилась читать его молчание. Оно было красноречивее любых слов. Но она также понимала, что давить сейчас бесполезно. Если он не готов говорить — он не скажет. Он был как сейф с секретным кодом: можно колотить по нему кулаками, но без правильной комбинации он не откроется. А правильной комбинации у неё не было. Пока. — Ты странный, — сказала она наконец и поднялась, чтобы убрать посуду. — Ты повторяешься, — отозвался он, и в его голосе мелькнула тень улыбки — той самой, которая почти никогда не достигала его глаз. Пока она возилась на кухне, он подошёл к окну. Стекло было холодным — он чувствовал это даже на расстоянии. Он положил ладонь на подоконник и посмотрел на небо. Тучи сгущались. Облака наползали с севера — тяжёлые, серые, бесформенные. Они закрывали солнце, и свет в комнате становился тусклым, приглушённым, словно кто-то медленно прикручивал фитиль лампы. Он смотрел на это небо и чувствовал, как внутри него поднимается что-то знакомое. Что-то, что было с ним всегда. Не с того дня, когда он встретил Тайгу. Не с того дня, когда он впервые увидел её — маленькую, злую, с золотистыми волосами и кулаками, готовыми к бою. Нет. Это началось гораздо раньше. Это началось в тот самый момент, когда он впервые открыл глаза. Он родился с этим. Он был соткан из дуальности — из света и тьмы, которые пришли в его жизнь одновременно, как две стороны одной монеты. И чем ярче разгорался свет — тот самый, который он искал, тот самый, который звал его вперёд, — тем гуще и темнее становилась тьма, идущая за ним по пятам. Они были неразрывны. Они были им. И сейчас, глядя на серые облака, он чувствовал, как тьма подступает ближе. Не потому, что случилось что-то плохое. Не потому, что он устал. А потому, что так было всегда. Свет звал — тьма отвечала. И этот цикл нельзя было разорвать. Можно было только держаться. Держаться изо всех сил, пока хватает воли. Тайга подошла и встала рядом, плечом к его плечу. Настолько близко, насколько позволяли её гордость и его молчание. От неё пахло шампунем — тем самым, который он купил ей в прошлом месяце. Она тоже посмотрела на небо. — Дождь будет? — спросила она. — Может быть, — ответил он, не отрывая взгляда от горизонта. — А снег? — Рано ещё. Декабрь только через неделю. Она помолчала. Потом сказала, и в её голосе прозвучала странная, неожиданная нота — не то грусть, не то предвкушение: — Я люблю снег. Когда я была маленькой, мы с отцом лепили снеговиков в парке. Он всегда делал им смешные носы из морковки. А потом… потом всё изменилось. Лев ничего не ответил, но его плечо чуть заметно дрогнуло. Он знал, что для неё Рождество — это не просто праздник. Это время, когда одиночество становится особенно острым. Когда пустая квартира кажется ещё более пустой, а тишина — ещё более громкой. Он сам жил с этим каждый год. Каждый чёртов год. Облака продолжали наползать — медленно, неотвратимо. Они были похожи на что-то живое, на огромную серую массу, которая проглатывала остатки синевы. Где-то вдалеке, над крышами соседних домов, ещё виднелась узкая полоска света — последний рубеж, который вот-вот должен был пасть. — Знаешь, — вдруг сказала Тайга, всё ещё глядя в небо, — когда я смотрю на облака, мне иногда кажется, что они живые. Что они что-то знают. Что-то, чего мы не знаем. — Может быть, — ответил Лев. — Или, может быть, они просто вода. Конденсат. Физика. — Ты всегда всё сводишь к физике, — она легонько пихнула его локтем. — Иногда хочется верить во что-то другое. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я тоже. И в этих двух словах было столько всего, что Тайга на мгновение замерла. Ей показалось, что он только что сказал ей что-то очень важное. Что-то, что он не говорил никому. Она не стала переспрашивать. Просто стояла рядом и смотрела, как облака заволакивают небо. А Лев стоял и думал о том, что вся его жизнь — это балансирование на лезвии. Свет и тьма внутри него никогда не уживались мирно. Они боролись. Всегда боролись. И он был полем этой битвы — израненным, истощённым, но всё ещё стоящим. Иногда ему казалось, что он держится из последних сил. Что ещё немного — и тьма победит. Захлестнёт его целиком, поглотит без остатка. И тогда он исчезнет. Не физически — физически он останется, — но то, что делало его им, растворится в этой тьме, как сахар в чёрном кофе. Но пока он стоял здесь, рядом с ней, и чувствовал тепло её плеча. И этого было достаточно, чтобы продержаться ещё один день. Он поднял глаза выше, туда, где последняя полоска света ещё сопротивлялась наступающей серости. И вдруг почувствовал, как внутри что-то сжимается — холодный, тугой узел, знакомый до боли. Он знал это чувство. Оно приходило всегда, когда тьма подступала слишком близко. Когда свет начинал меркнуть. Рождество приближалось. И вместе с ним приближалось что-то ещё. Что-то, чего он боялся больше всего на свете. Что-то, что уже стояло на пороге, ожидая, когда его впустят. — Лев, — тихо позвала Тайга. — Что с тобой? Ты смотришь на небо так, словно оно сейчас рухнет. Он помолчал. Потом медленно, почти шёпотом, произнёс: — Холодает. И в этом слове было больше, чем просто наблюдение о погоде. Оно было исповедью. Предчувствием. Прологом к чему-то, что ещё не началось, но уже дышало в затылок. Тьма сгущалась. И он не знал, сколько ещё продержится. Тайга посмотрела на него — на его профиль, освещённый тусклым светом угасающего дня, на его глаза, устремлённые к облакам. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно. Не за себя — за него. Потому что она вдруг поняла: он стоит на краю. И она не знает, как далеко этот край простирается. Но она ничего не сказала. Просто стояла рядом, пока облака заволакивали небо, пока свет угасал, пока холод пробирался сквозь щели в окнах. Просто стояла рядом. Потому что иногда это всё, что можно сделать. За окном упали первые капли дождя. Тяжёлые, редкие — они застучали по стеклу, оставляя на нём длинные, извилистые дорожки. Тайга вздрогнула и машинально придвинулась ближе к Льву. Он не отодвинулся. — Я принесу плед, — сказал он. — У тебя холодно. — Не надо. Так нормально. Он не стал спорить. Просто стоял и смотрел, как дождь усиливается, превращаясь в сплошную стену воды. В комнате становилось всё темнее. Тайга наконец оторвалась от окна и пошла к дивану, укуталась в старый плед, который валялся на подлокотнике. Лев остался стоять. Его спина была прямой, но в этой прямоте было что-то надломленное. — Я завтра приду, — сказал он, не оборачиваясь. — Как обычно. — Угу. Он пошёл к двери, но на пороге задержался. Что-то хотел сказать — может быть, что-то важное, — но передумал. Просто кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Тайга осталась одна в темнеющей комнате. Она сидела, укутавшись в плед, и слушала, как дождь барабанит по стеклу. В голове крутились его слова. «Холодает». Она знала, что он имел в виду не только погоду. И от этого знания внутри разрастался холодок — медленный, неумолимый, как наступающая зима. Где-то далеко, за пеленой дождя, за серыми облаками, за холодным ноябрьским небом, уже зарождалось что-то. Что-то, что должно было случиться. Что-то, что изменит всё. Рождество приближалось.