«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Харута и Ното, стоявшие в толпе, немедленно включились в игру. Харута схватился за голову, изображая панику, и закричал: — Карманный тигр — в председатели?! Это конец! Конец всему! Ното вторил ему, поправляя очки и трагически заламывая руки: — Прошу, прекратите! Подумайте о наших жизнях! Лев, стоящий за спиной Тайги, обвёл толпу холодным взглядом. Его разноцветные глаза сверкали так, что даже самые смелые отводили взгляд. — Если кто-то ещё не понял, — произнёс он громко, — я глава её группы поддержки. По всем вопросам обращаемся ко мне, олухи. Толпа замерла. Взгляды всех устремились на стоящего впереди Китамуру. Тот смотрел на возникшую сцену широко раскрытыми глазами. Он явно не ожидал такого поворота. Тайга, заметив его, закружила микрофон на шнуре и закричала ещё громче: — Если кто-нибудь встанет у меня на пути, пощады не ждите! Лев стоял за её спиной, но мысли его были далеко. «Знаете, порой мне кажется, что я действительно занимаю чужое место. Всё, что я делаю, кажется мне чуждым, не своим. Быть может, имеет смысл…? Хотя что вообще имеет смысл? Вечерний эпизод, тогда мне показалось, что я занимаю чужую роль в театральной постановке. Словно вся моя жизнь — лишь иллюзия. Ох уж эти навязчивые мысли. Каждый раз они залетают в голову. Всё это сопровождается чувством дереализации и апатичной приправой, словно лучшее блюдо Льва — это его характер. Толпа кричит, а он не слышит. Люди молят Китамуру, а он всё не слышит». Его размышления прервал микрофон, который Тайга, раскрутив особенно сильно, случайно выпустила из рук. Описав широкую дугу, он с глухим стуком врезался в голову учительницы Юри, стоявшей слишком близко к трибуне. — Ай! — вскрикнула она, хватаясь за лоб. Тайга замерла на трибуне, всё ещё сжимая в руке шнур от микрофона. Её лицо медленно меняло цвет — от боевого румянца к бледному ужасу. — Я… я не специально! — выкрикнула она, но толпа уже гудела. Лев, не теряя ни секунды, спрыгнул с трибуны и подошёл к Юри. Учительница сидела на земле, прижимая ладонь ко лбу, и часто моргала. — Жить буду, — пробормотала она, увидев склонившегося над ней Льва. — Но шишка будет знатная. — В медпункт, — коротко сказал Лев и помог ей подняться. Тайга уже спустилась и стояла рядом, нервно теребя шнур. — Это был несчастный случай, — тихо сказала она. — Я просто раскрутила, а он… — Знаю, — перебил Лев. — Но кричать об этом на всю школу не стоит. Пусть думают, что так и было задумано. Тайга моргнула, потом до неё дошло, и на губах заиграла слабая, но довольная улыбка. — Точно. Пусть боятся. Юри, придерживая компресс, который ей уже успел передать кто-то из учеников, посмотрела на них с усталым вздохом: — В учительскую. Оба. Там поговорим. В учительской Лев аккуратно приложил холодный компресс к голове Юри. Та сидела с несчастным видом, но в её глазах уже читалось понимание. — Подержите, так будет лучше, — сказал Лев. — Значит, — произнесла она, слегка морщась от боли, — план — приманка для Китамуры? Лев кивнул, его лицо оставалось серьёзным. — Да… В такой ситуации никому не поздоровится. Поэтому он будет обязан участвовать. Юри посмотрела на него с сомнением. — То есть вы считаете, что если Китамуру выберут председателем, он исправится? Лев покачал головой. — Вовсе нет. Учитывая обстоятельства, в которых сейчас находится Китамура, это лишь способ бросить удочку, чтобы понять, что делать дальше. Мы пробуем разные снасти, а рыбка — это Кано. Юри нахмурилась. — Кано? — Да, — Лев помолчал, собираясь с мыслями. — Я рискну сказать, что это из-за неё Китамура взбунтовался. Слышал, она скоро уезжает в Америку. А учитывая тот факт, что Китамура к ней неравнодушен, вы теперь понимаете, почему он так сильно бунтует. — Лев, ты уверен? — спросила Юри. Лев поднял на неё глаза. В них не было сомнения. — Да, конечно. Китамура слишком холодно относился к другим девушкам. Я до определённого момента не понимал, с чем это связано, пока не понял, что виной тому Кано. Жаль, только слишком поздно. Юри помолчала, глядя на Льва. Потом вдруг сказала: — Знаешь, я на днях говорила с Куромой-сенсеем. Мы оба заметили, что с Китамурой что-то не так. Ещё до того, как он… ну, покрасился. Он ходил как в воду опущенный. Мы думали — переутомление. Лев кивнул: — Все так думали. Но это не переутомление. — Теперь я понимаю, — Юри вздохнула. — Он был влюблён. А она уезжает. И он решил, что проще всё бросить, чем признаться. — Или наоборот — сложнее, — заметил Лев. — Признаться — значит рискнуть всем. А бросить — значит гарантированно всё потерять, но без риска быть отвергнутым. Он выбрал второй путь. Мы пытаемся показать ему, что первый всё-таки существует. Юри посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела его на Тайгу, которая сидела молча и смотрела в пол. — Вы хорошие друзья, — сказала она. — Так вот зачем было устроено это представление. Но а что, если Китамура всё равно откажется? Если не будет других кандидатов до пятницы, Айсака действительно станет председателем. Тайга, сидевшая рядом и до этого молчавшая, подняла голову. — Китамура не таков, чтобы просто стоять в стороне. Юри посмотрела на неё, потом на Льва, и на её лице появилась слабая улыбка. — Понятно. Через некоторое время приходите в учительскую, научу вас пользоваться принтером. Вам же понадобятся плакаты и листовки? Лев и Тайга переглянулись и кивнули. Так началась предвыборная кампания. Они рисовали плакаты — Лев каллиграфическим почерком выводил лозунги, а Тайга, высунув язык от усердия, добавляла черепа и скрещённые кости. Клеили листовки на стенах, раздавали их ученикам у входа в школу. Тайга рявкала на каждого, кто не брал листовку, и люди хватали их, лишь бы не быть испепелёнными на месте. Лев стоял рядом с мрачным видом, и этого было достаточно, чтобы никто не осмеливался отказаться. На перемене Харута и Ното стояли у доски объявлений, разглядывая свеженаклеенный плакат. На нём красовалась Тайга с оскалом, а под ней — корявая надпись: «ГОЛОСУЙ ЗА МЕНЯ, ИЛИ ПОЖАЛЕЕШЬ». — Смотри, даже череп нарисовали, — Харута ткнул пальцем в угол плаката. — И кости. Это она сама рисовала, что ли? — Похоже на то, — кивнул Ното. — А Лев, значит, текст писал. У него почерк ровный. — Харута прищурился. — Они вообще теперь всё вместе делают. Плакаты, листовки… Я вчера видел, как они после уроков клеили объявления у спортзала. Она клеила, а он стоял рядом и смотрел, чтобы никто не мешал. — Логично, — заметил Ното. — Если кто и может её прикрыть, так это он. — Ну да. — Харута вытащил блокнот и записал: «Кампания идёт. Плакаты страшные. Никто не отказывается брать листовки». Потом подумал и добавил: «Жертв среди учителей: одна (Юри-сенсей, шишка на лбу)». — Она выжила, — напомнил Ното. — Выжила, — согласился Харута, пряча блокнот. — Ладно, пойдём. А то опоздаем на урок. Слухи о их деяниях распространились по всей школе. Они дошли даже до Кано, но всё было без толку — Китамура так и не выдвинул свою кандидатуру. Вечером, за два дня до голосования, Лев сидел дома и смотрел на календарь. До крайнего срока подачи заявок оставалось чуть больше суток. Он тяжело вздохнул и откинулся на спинку дивана. — Что, чёрт, он так и не появлялся. Даже помощь Рюдзи не помогла… Как я и ожидал, придётся ждать долго. Тайга взяла календарь, провела пальцем по оставшимся дням. — Остался только завтрашний день. Можем ли мы хоть что-нибудь ещё сделать? — Кто знает? — Лев закрыл глаза. — Тут даже у меня уверенности поубавилось. Тайга опустила голову. Её пальцы сжали край календаря. В голове крутилась одна мысль: «Могу ли я для него что-нибудь сделать?» Вдруг раздался телефонный звонок. Лев неохотно поднялся и взял трубку. — Кто? Из трубки донёсся незнакомый голос: — Эм… Это мобильный телефон Льва, верно? — Да. — Извини, мы с тобой впервые разговариваем. Это Мурасэ из школьного совета. Лев слегка расслабился. — Приятно познакомиться. Голос в трубке — взволнованный, слегка запинающийся — продолжил: — Кано, нынешний представитель, на следующей неделе уезжает учиться за границу. Наверное, из-за этого Китамура… Лев улыбнулся. Его догадки подтвердились. — Да, большое спасибо. Я уже знаю, вы лишь подтвердили мою теорию. Он попрощался и положил трубку. Секунду помедлил, потом набрал номер Такасу. Тот ответил почти мгновенно. — Такасу, — сказал Лев без предисловий, — Кано уезжает в Америку на следующей неделе. Это из-за неё Китамура… Он не успел договорить. В трубке раздался короткий возглас, потом грохот — видимо, Такасу уронил телефон. Через секунду его голос, запыхающийся, ответил: — Я понял. Я бегу. Такасу выскочил из дома, даже не накинув куртку. Холодный ветер обжёг лицо, но он не замечал. В голове билась одна мысль: «Вот же придурок! Почему ты ничего не сказал?!» В учительской Юри подняла голову, услышав, как Курома положил трубку параллельного телефона. — Кано уезжает в Америку, — произнёс он. — На следующей неделе. Юри отложила ручку. Её лицо стало бледным. — Значит, это правда, — прошептала она. — То, о чём Лев говорил. Китамура был влюблён в неё, а она уезжает. — И он решил всё бросить, — закончил Курома, садясь напротив. — Классика. Только обычно это заканчивается тихим отчаянием, а не зелёными волосами. — Китамура всегда был исключением из правил, — грустно усмехнулась Юри. — Что будем делать? — Ждать, — ответил Курома. — Лев и остальные уже взяли это на себя. А мы… мы просто будем рядом, если понадобимся. Юри кивнула. За окном сгущались сумерки. Она посмотрела на телефон — там мигало непрочитанное сообщение от профессора из университета, третье за неделю. Она снова перевернула телефон экраном вниз. — Иногда, — сказала она тихо, — я думаю, что эти дети справляются с жизнью лучше, чем мы. Курома ничего не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. Такасу нашёл Китамуру у реки — той самой, где они часто сидели в последнее время. Китамура сидел на ступеньках, глядя на тёмную воду. Его лицо было разбито — на скуле красовался свежий синяк, губа распухла. — Такасу? — он поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление. Такасу остановился, тяжело дыша. Он не знал, что сказать. Вместо этого он просто сел рядом. — Прости, что ничего не рассказывал, — произнёс Китамура после долгой паузы. — Не по-дружески это, Китамура, — ответил Такасу. Китамура горько усмехнулся. — Как-то грустно получилось. Даже не посмел бы сказать о том, что я влюблён в представителя. Такасу отвернулся, глядя на воду. — Говорят, председатель Кано на следующей неделе уезжает учиться в Америку. Китамура опустил голову. Его голос стал глуше. — Да. Она хочет стать космонавтом. Профессор аэрокосмической академии лично пригласил её. — Это круто, — сказал Такасу, и это было искренне. Китамура продолжал, и каждое слово давалось ему с трудом: — Я об этом ничего не знал. Вообще, я собирался в председатели, и когда меня бы утвердили в этой должности, я рассчитывал признаться ей в тот самый момент. Но когда я стану председателем, её здесь уже не будет. Тогда какой смысл участвовать в выборах? Подумал я и решил всё прекратить, всё бросить. Он сжал руки в замок, костяшки побелели. — И поэтому ты голову выкрасил? — спросил Такасу. Китамура кивнул. — Сегодня у моего отца лопнуло терпение. Как видишь, он ударил меня. Какой же я идиот. Вряд ли бы из-за этого она отказалась от учёбы за границей. Такасу смотрел на тёмную воду и думал. Думал о том, как часто он сам ошибался в людях. Думал о Тайге, о её отце, о том, как он был слеп. — Надежды никогда не оправдываются, — тихо сказал он. Китамура поднял голову. Его глаза были красными, но слёз в них не было. Он выглядел опустошённым. — Знаешь, я тут подумал: возможно, для меня было бы лучше, если бы Тайга полюбила меня. Вообще, я знаю, что Тайга выдвинула свою кандидатуру из-за меня. Знаю, что все за меня переживают. Знаю, но не могу оставаться таким. Он встал. Такасу тоже поднялся. — Ладно, я пойду домой. Спасибо, что выслушал. — Китамура! — окликнул его Такасу, когда тот уже двинулся прочь. Китамура обернулся, уходя в тень. — Я же сказал, всё будет нормально. Я уже всё для себя решил. До завтра, увидимся в школе. И он побежал, растворившись в сумерках. Такасу остался сидеть у канала. Вода текла спокойно, равнодушно, и в этом спокойствии было что-то завораживающее. Он думал о Китамуре — о том, как тот из уверенного, сильного человека превратился в маленького ребёнка, зажавшегося в угол. «Действительно ли я могу тебе помочь? — думал он. — Способен ли я вообще кому-нибудь помочь?» Звук шагов за спиной заставил его вздрогнуть. Он резко обернулся и увидел Льва, который стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на него с лёгкой улыбкой. — ЗАЧЕМ ПУГАТЬ-ТО ТАК?! — заорал Такасу, едва не свалившись в канал. Лев рассмеялся — искренне, открыто. — Я не хотел, правда. Он подошёл ближе и сел рядом. Несколько секунд оба молчали, глядя на воду. Потом Лев заговорил: — Беспокоишься, да? На самом деле ситуация действительно не из лучших. Жаль, что не пришёл раньше и позволил тебе потерпеть фиаско. Такасу вздохнул. — Лев, знаешь, я тут подумал: если бы Китамура действительно хотел, чтобы ему помогли, он бы… — Сам бы попросил? — перебил Лев. — Знаешь, Китамура нуждается в помощи, просто из-за группы факторов он не готов принять её. Такасу нахмурился. — Почему ты так в этом уверен? Лев повернулся к нему. Его разноцветные глаза блеснули в сумерках. — А почему ты так уверен, что он не нуждается в помощи? Такасу замолчал. Лев удовлетворённо кивнул. — Вот видишь. Он откинулся назад, опираясь на руки, и поднял лицо к темнеющему небу. — Порой то, что мы думаем о других, растёт из наших личных проблем. Признаюсь честно, даже я порой не замечаю, как проецирую свои проблемы на других. — «Даже»? — переспросил Такасу. Лев улыбнулся. — Знаешь, мы, люди, до сих пор — жертвы иллюзий, происходящих втайне от нас. — Но почему ты так в этом уверен? — Такасу повернулся к нему. Лев пожал плечами. — Потому что это хоть какой-то способ зацепиться за реальность. Эти мысли просто лучше всех отражают действительность. Такасу отвёл глаза. Где-то вдалеке, на другой стороне канала, зажглись первые фонари. — Ладно, что-то заговорились мы… — начал Лев, но его прервал далёкий крик: — Ле-е-ев! Ле-е-ев! Тайга бежала по дорожке вдоль канала, её золотистые волосы развевались на ветру. Лев поднялся и махнул рукой. — Ладно, до завтра тогда, Такасу. — Ага, до завтра. Такасу смотрел ему вслед. Лев встретил Тайгу, что-то сказал ей, и они вместе двинулись прочь. Такасу снова повернулся к воде. «Может быть, он прав. Может быть, иногда помощь — это не просто слова, а способность быть рядом?» Лев подошёл к Тайге, которая остановилась, увидев Такасу на ступеньках. — Куда ты убежал так поздно?! — начала было она, но заметила выражение его лица и осеклась. — Вы о чём-то разговаривали? Лев вздохнул и легонько коснулся её спины, направляя к дому. — Пойдём домой. Я сегодня перенапрягся. — А о чём вы говорили? — Не скажу, — бросил он через плечо. Дома Лев приготовил ужин. Тайга сидела за столом, подперев щёку рукой, и смотрела на него. Он двигался по кухне привычными, отточенными движениями — нарезал овощи, помешивал соус, — но что-то в нём изменилось. Какая-то тяжесть легла на плечи. — Лев, ты в последнее время сам не свой… — тихо сказала она. Его рука, державшая нож, на мгновение замерла. Он медленно наклонил голову. — Не беспокойся… — Но… — она подалась вперёд. — Даже если я скажу тебе, что у меня на душе, — резко произнёс он, и в его голосе прозвучал холод, — что ты сможешь сделать? Тайга хотела что-то сказать — слова уже вертелись на языке, — но не смогла. Её взгляд потух, словно сияние угасающей луны. Она опустила голову. Лев услышал тишину и кивнул. — Вот видишь. Он поставил перед ней тарелку. Она взяла палочки и начала есть — медленно, без аппетита. Про себя она думала: «Да… я действительно ничем не могу ему помочь». На следующий день, в пятницу, Тайга стояла у входа в школу с микрофоном в руке. Её голос, усиленный динамиками, разносился над толпой: — Ну-у-у, завтра день выборов! Тех, кто за меня не проголосует, я настигну даже в пучине ада! Слушайте же, школа будет!!!.. Харута и Ното стояли в толпе и наблюдали. Тайга уже несколько минут вещала в микрофон, и очередь из желающих получить листовку — вернее, из тех, кто боялся не взять, — постепенно редела. — Как думаешь, он придёт? — тихо спросил Харута, имея в виду Китамуру. — Должен, — ответил Ното. — По моим расчётам, если он не появится до конца дня, Айсака станет председателем. А он этого не допустит. — Откуда ты знаешь? — Потому что он — Китамура, — пожал плечами Ното. — Он не может стоять в стороне. Это не в его характере. Харута хотел что-то записать, но тут заметил движение у ворот. Его карандаш замер. — Ого, — выдохнул он. — Смотри. По аллее к школе шёл Китамура. Его волосы снова были перекрашены в обычный цвет. Она не договорила. Лев тронул её за плечо и показал пальцем вперёд. Тайга проследила за его жестом и замерла. К ним шёл Китамура. Он шагал уверенной походкой, и на его лице играла та самая улыбка, которую все так давно не видели. Толпа, ещё недавно стонавшая от страха перед Тайгой, расступалась перед ним. — Китамура! — выдохнула Тайга, и в этом слове было всё: облегчение, надежда, радость. Он подошёл к ним и остановился. — Простите меня, ребята. Всё хорошо. Потом развернулся к толпе, поднял кулак и закричал: — НЕТ! Я ТАКОГО БОЛЬШЕ НЕ ДОПУЩУ! Я, КИТАМУРА ЮСАКУ, ПОВЕДУ ШКОЛУ ПО ПРАВИЛЬНОМУ ПУТИ! Зал взорвался аплодисментами. Класс взорвался радостными криками. Минори хлопала в ладоши так, что, казалось, отобьёт себе руки. Такасу, стоявший рядом с ней, улыбался — искренне, широко, забыв на мгновение о своих страхах. Даже Ами, сидевшая в стороне, позволила себе короткую, почти незаметную усмешку. — Сработало! — прошептала Тайга, дёргая Льва за рукав. — Наш план сработал! — Ещё не совсем, — ответил Лев, но уголки его губ дрогнули. — Он только объявил. Теперь нужно, чтобы он подал заявку. — Подаст, — уверенно сказала Тайга. — Ты же видел его лицо. Он вернулся. Лев ничего не ответил. Он смотрел на Китамуру, который всё ещё стоял с поднятым кулаком, и думал о том, сколько ещё препятствий ждёт его друга впереди. Но сейчас — хотя бы сейчас — можно было выдохнуть. — Китамура… — прошептала Тайга. Лев смотрел на прыгающего Китамуру и думал: «Значит, Такасу таки уговорил тебя». Но его ждало разочарование. Позже, в учительской, Юри встретила его с мрачным лицом. — Китамура подал заявку? — спросил он с порога. — Ты имеешь в виду анкету кандидата? — Юри покачала головой. — Нет, он не подал её. Лев нахмурился. — Чёрт, а ошибка возможна? — Это правда. Китамура до сих пор не подал анкету кандидата. Согласно правилам, он не сможет участвовать, если не сдаст её до четырёх. — Простите, мне надо отойти, — бросил Лев и уже развернулся к двери. — Подожди, Лев! — окликнула его Юри, но он уже выскочил в коридор. Китамура сидел в опустевшем классе и собирал вещи. Закатное солнце заливало комнату оранжевым светом. Он уже застёгивал сумку, когда услышал голос: — Китамура, к чему весь этот спектакль? В чём проблема признаться Кано сейчас? Он обернулся. Лев стоял у окна, прислонившись плечом к раме. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось напряжение. — Я, право, и сам не знаю, — Китамура опустил голову. — Но… — Что бы она сказала тебе, если бы увидела твой упадок? — перебил Лев. — Подумай, я уверен, что она бы поддержала тебя. Китамура на мгновение замер. В его голове всплыли воспоминания: крыша, ветер, её голос. «Твоя жизнь в школе только начинается. Приходи в школьный совет!» Но потом он тряхнул головой. — Нет, я уже всё для себя решил. Я не буду участвовать. Лев тяжело вздохнул. — Ну что с тобой поделать… Он оттолкнулся от окна. — Ладно, давай я тебя провожу. Они шли по пустому коридору, и их шаги гулко отдавались от стен. За окнами догорал закат. — Лев, — вдруг сказал Китамура, — а ты ведь и вправду добрый человек… Лев повернулся к нему. — А? Китамура улыбнулся — грустно, но искренне. — Хотелось бы рассказать тебе, почему я пошёл в школьный совет. Он начал рассказывать. О том, как после поступления в старшую школу был полон энтузиазма. О том, как решил, что для весёлой жизни нужно найти подружку. О невероятно красивой девушке из параллельного класса, которой он признался и которая его отвергла. О том, как стоял на крыше, раздавленный и несчастный. И о том, как она появилась — Сумирэ Кано. — Она сказала, что завалит меня работой, я всё забуду и мне полегчает, — Китамура смотрел куда-то вдаль. — И сразу же отвела в комнату школьного совета. С тех пор мне каждый день было интересно, и я даже подружился с Айсакой. Моя мечта о весёлой школьной жизни сбылась в тот день, когда она мне помогла. Тот неуверенный первый шаг был не напрасным. Он замолчал. Потом добавил, почти шёпотом: — Но сейчас я не могу сделать следующий. Лев остановился. Он услышал шаги за спиной и обернулся. По коридору к ним шла Сумирэ Кано. — Что, удрать собираешься? — её голос прозвучал резко. Китамура вздрогнул. — А те, кто хотел бы видеть тебя председателем школьного совета? Бросаешь их?! Только не говори мне, что ты на такое способен. Китамура опустил голову и уже занёс ногу для следующего шага, но Кано шагнула вперёд. — Уже ногу занёс, да? Значит, хочешь двигаться дальше? Тогда тебе только и остаётся идти вперёд! Она бросила ему листовку, и Китамура, чуть не упав, поймал её. Он смотрел на Кано широко раскрытыми глазами. — ДУМАЕШЬ, У ТЕБЯ ЕСТЬ ВЫБОР?! — крикнула она, и её голос эхом разнёсся по пустому коридору. Потом она улыбнулась — той самой улыбкой, которую Китамура помнил с первого дня в совете. — Не расслабляйся, я буду присматривать за тем, как ты станешь председателем. И ушла, не оборачиваясь. Её шаги стихли в конце коридора. Китамура смотрел на листовку в своих руках. Его пальцы дрожали. Он поднял голову и спросил: — Какой сейчас час? — Три пятьдесят восемь, — ответил Лев. Китамура улыбнулся. — Суперзвезда всегда появляется во время кульминации. Лев, мне кое-что надо сделать. — Жги, — сказал Лев. Китамура побежал. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Лев смотрел ему вслед, и на его лице снова появилось то самое мрачное, задумчивое выражение. Лев остался стоять в пустом коридоре. Закат за окнами уже догорал, и стены окрасились в глубокий оранжевый цвет. Он сунул руки в карманы и медленно выдохнул. — Суперзвезда, значит, — пробормотал он себе под нос. — Что ж, пусть так. Сзади послышались шаги. Тайга — запыхавшаяся, раскрасневшаяся — вылетела из-за поворота и чуть не врезалась в него. — Он… он подал? — выпалила она, хватая ртом воздух. — Подал. Только что. — Уф-ф… — она привалилась к стене и закрыла глаза. — Я уж думала, сердце остановится, пока я ждала. Лев посмотрел на неё — на вздымающуюся грудь, на сжатые кулаки, на упрямо сведённые брови — и вдруг поймал себя на мысли, что она прекрасна. Не той красотой, которую выставляют напоказ, а другой — той, что проявляется в моменты, когда человек забывает о себе и думает о ком-то другом. — Пойдём, — сказал он, отталкиваясь от стены. — Скоро собрание. Нам нужно быть там. Весь зал собрался на избрание главы школьного совета. На сцене, освещённая прожекторами, стояла Сакура Кано. — А сейчас выступят кандидаты в представители школьного совета, — объявила она. — Поскольку другой кандидат взял самоотвод, единственный кандидат — это Китамура Юсаку из класса 2-С. А теперь прошу! Китамура подошёл к трибуне. Его руки дрожали, но голос был твёрдым. — Как вы только что слышали, я, Китамура Юсако… Зал взорвался аплодисментами. Он выждал, пока они стихнут. Потом набрал полную грудь воздуха и закричал: — Э-э-э-э, мне… нет, я… председатель, я вас ЛЮБЛЮ! Звук микрофона пролетел по залу как ударная волна. Тишина наступила мгновенно — такая глубокая, что было слышно, как где-то капает вода. Китамура тяжело дышал, вцепившись в трибуну. — Я здесь сейчас, я здесь сейчас нахожусь, потому что люблю вас. И прежде чем вы покинете эту должность, покажите мне свои чувства. Совсем никакой надежды? Или между нами нет ничего особенного? Ответьте, пожалуйста! Сумирэ Кано стояла у сцены. Её лицо казалось бесстрастным, но под этой маской кипела война. Зал зашептался. — Это было признание, да? — пронеслось в толпе. Кто-то закричал: «Ответь ему!» Другие подхватили. Кано взяла микрофон. — Ну, как видите, это заместитель председателя, которого вы все знаете, — произнесла она ровным голосом. — Интересный, правда? Если такой интересный человек станет председателем, школьная жизнь тоже станет интересной. Призываю всех отдать голоса за этого интересного человека. В углу зала, прижавшись спинами к холодной стене, стояли Харута и Ното. Харута лихорадочно строчил в блокноте, бормоча себе под нос: — Признание! Прямо на выборах! Перед всей школой! Это исторический момент! Это… это… — он запнулся, подбирая слово, и Ното закончил за него: — Это полный провал с точки зрения статистики. Вероятность того, что председатель ответит взаимностью при свидетелях, стремится к нулю. — Да какая статистика! — Харута в сердцах хлопнул блокнотом по колену. — Ты посмотри на него! Он же сейчас разревётся прямо на сцене! — Уже ревёт, — поправил Ното, поправляя очки. — Я ставлю триста иен на то, что Кано сведёт всё в шутку. — А я ставлю пятьсот, что нет! — глаза Харуты горели. — Она же не каменная! Через минуту, когда Сумирэ произнесла свою речь про «интересного человека», Харута медленно сполз по стене. Ното молча протянул руку. — Ты был прав, — прошептал Харута, доставая кошелёк. — Она каменная. — Я не рад этому, — тихо ответил Ното, и в его голосе прозвучала искренняя грусть. — Иногда лучше проигрывать. Лев, стоявший в углу зала, тихо пробормотал: — Эх, Кано, Кано… безнадёжна. Зал взорвался аплодисментами. Кто-то смеялся, кто-то свистел, кто-то кричал «Маруо, ты красавчик!». Какофония нарастала, становясь почти невыносимой. Китамура стоял на сцене, опустив голову. Его плечи дрожали. На улице, после собрания, Лев догнал Кано. — Собственно, почему же вы не поддержали человека в такой сложный для него момент? — спросил он. — В этом же нет логики! Кано резко остановилась и развернулась. — Нет, логика есть. Тех, кто по-дурацки прёт вперёд, называют никчёмными. Китамура нуждается в том, чтобы ему объяснили, как правильно вести себя в этой жизни. Подбежал Такасу, запыхавшийся и злой. — Какого черта?! Кано посмотрела на них обоих — на Льва с его холодным взглядом, на Такасу с его гневом — и вдруг улыбнулась. В этой улыбке было что-то почти материнское. — Вы настоящие друзья. Оставайтесь для Китамуры друзьями! Она развернулась и пошла прочь. Лев дёрнулся было за ней, но чья-то рука схватила его за запястье. Тайга. Её лицо было бледным, а глаза — красными. — Китамура расплакался, — сказала она. — Прошу, побудьте с ним. Прошу, от меня никакого толку, я не могу с ним находиться. — А ты что будешь делать? — спросил Лев. Тайга подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась. — За меня не волнуйся. Со мной всё в порядке. — Она помолчала, потом повторила: — Всё в порядке, правда. — Я просто не могу за тебя не волноваться! — вырвалось у Льва. И тогда она обняла его. Просто шагнула вперёд и прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо. От неё пахло шампунем и осенним ветром. Лев замер. Его руки повисли в воздухе, не зная, что делать. — Всё в порядке, правда, — прошептала она. — Иди. Лев вздохнул и опустил руки ей на плечи. Легонько сжал. — Только попробуй что-нибудь устроить. И пошёл к школе, где ждал Китамура. Тайга стояла и смотрела ему вслед. Потом закрыла глаза и прошептала: — То, чего ты хочешь, ты никогда не получишь. Когда до меня это дошло, я не знала, что делать. В тот момент Китамура взял меня за руку и улыбнулся. Он такой добрый, сколько ни благодари его, всё равно будет мало. Я понимаю, что нравлюсь ему не я. Тем не менее я сделаю для него всё, что в моих силах, как он сделал для меня. Она открыла глаза. В них больше не было слёз. Только холодная, спокойная решимость. Она достала из-за спины деревянный меч, который прятала под формой, и побежала. Сумирэ Кано сидела в своём классе, когда дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояла Тайга, сжимая в руке деревянный меч. — КАНО-О-О, СУМИРЭ-Э-Э! Класс зашептался: — Что происходит? — Это карманный тигр?! Что она здесь делает? Тайга стояла, тяжело дыша. В голове крутилась одна мысль: «Я делаю что-то не то?» Но она отбросила сомнения. — СРАЗИСЬ СО МНОЙ! Кано, сидевшая на задней парте, подняла бровь. Потом улыбнулась. — Боже, остались же ещё на свете придурки. Ладно, сражусь. Всё равно я не в духе. Ребята, дайте меч. Кто-то из одноклассников бросил ей бамбуковый меч для кэндо. Кано поймала его одной рукой и встала. Тайга улыбнулась, заводя меч назад. Её мысли были далеко — о Китамуре, о его слезах, о том, как он стоял на сцене и кричал о своей любви. «Не понимаю, кто прав, а кто нет. Но всё, что мне понятно… приготовился делать шаг — не остановился…» Оба противника приготовились к схватке не на жизнь, а на смерть. Тайга во мгновение сузила расстояние и со всей тигриной яростью набросилась на Кано. Кано выбила меч у Тайги из рук. — Дура набитая, — бросила она. Тайга, не раздумывая, сократила дистанцию и нанесла мощный апперкот. — ЗАТКНИСЬ, ИДИОТКА! Кано покачнулась, но устояла. Она поймала Тайгу и, проскользнув под ней, отбросила её ногой на парты. Та, сделав сальто, очень больно приземлилась на спину. Кано встала. Тайга тут же вскочила и нанесла ей боковой удар в щёку, целясь завалить противницу, — но вдруг нечеловечески быстро их двоих откинул Лев в разные стороны. Никто не заметил, как он вошёл. Просто в один момент его не было, а в следующий он уже держал Тайгу за шкирку, а Кано отталкивал в сторону. Класс зашептался: — Вы видели, как он пробрался? — Нет, я тоже не видел. — Кто это?! Тайга извивалась в его руках, пытаясь вырваться. Её лицо было залито слезами, соплями, но она продолжала кричать: — ТЫ, ЧЁРТОВА ТРУСИХА! БОИШЬСЯ, ЧТО ТЕБЯ ОБИДЯТ, ИЛИ ТЫ КОГО-ТО ОБИДИШЬ? НО СВОЕЙ ТРУСОСТЬЮ ТЫ ОБДЕЛИЛА КИТАМУРУ! НЕ ПРОЩУ, НИКОГДА НЕ ПРОЩУ! Лев держал её крепко, но бережно. Он не пытался её утихомирить — просто не давал снова броситься в драку. Кано попыталась шагнуть к ним, но её удержали другие ученики. — Пусти! — крикнула она. В дверях появилась Минори. — Тайга! Тайга не слышала. Она продолжала кричать, задыхаясь и плача: — ТРУСЛИВАЯ, ПОДЛАЯ! ПАСУЕШЬ ПЕРЕД СВОИМИ СОБСТВЕННЫМИ ЧУВСТВАМИ! — ПАСУЮ, И ЧТО?! — заорала в ответ Кано. — ТЫ ПРОСТО ЖЕСТОКАЯ ДУРА! — КУДА МНЕ ДО ТЕБЯ?! ЕСЛИ НЕ МОЖЕШЬ ПРИНЯТЬ ЧУВСТВА КИТАМУРЫ, СКАЖИ, ЧТО НЕНАВИДИШЬ ЕГО! Кано швырнула в неё тапок, но Лев поймал его в полёте одной рукой, второй продолжая удерживать беснующегося тигра. И тогда Кано закричала. Её голос, обычно такой ровный и спокойный, сорвался: — ДА КУДА ТЕБЕ ПОНЯТЬ МЕНЯ?! БЫЛА БЫ Я ТАКОЙ ЖЕ ДУРОЙ, КОТОРАЯ ПРЁТ НАПРОЛОМ, — ХОТЕЛОСЬ БЫ! СКАЗАЛА БЫ ЕМУ, ЧТО ОН МНЕ НРАВИТСЯ! ТАК ЭТОТ ПРИДУРОК ПОПЁР БЫ ЗА МНОЙ, ЗНАЛ БЫ ОН, ЧТО Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОН БЫЛ СО МНОЙ, ОН БЫ ЭТО СДЕЛАЛ, ОН БЫ ВСЕМ ПОЖЕРТВОВАЛ! ТАКОВ УЖ ОН! ПОЭТОМУ, ПОЭТОМУ Я НЕ МОГУ ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ БЫТЬ ДУРОЙ! В классе наступила тишина. Кано отпустили, и она опустилась на колени, закрыв лицо руками. Её плечи вздрагивали. И тогда из толпы вышел Китамура. Его лицо было в синяках, глаза красные, но он шёл твёрдым шагом. Он подошёл к Кано и сказал: — Председатель, вы очень добрый человек. В глубине души я всегда любил вас. Мне хорошо от того, что я полюбил вас. Спасибо вам огромное! Кано подняла голову. По её щекам текли слёзы. Она всхлипнула и обняла его — резко, неуклюже, словно не умела этого делать. Китамура замер. Его руки повисли в воздухе. Он смотрел куда-то поверх её плеча, на царапину на стене, на обрывок плаката — на что угодно, только не на неё. Ему казалось, что если он сейчас посмотрит на неё, то проснётся. Медленно, очень медленно, словно боясь спугнуть чудо, он поднял руки и обнял её в ответ. — Председатель, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Вы… вы правда… — Заткнись, — всхлипнула она ему в плечо. — Просто заткнись. Хотя бы на минуту. И он заткнулся. Просто стоял и держал её, и впервые за долгое время мир вокруг перестал рушиться. Когда учителя наконец прибежали, зал уже аплодировал. Юри, увидев эту сцену, прижала руку к груди. Даже ответственный за дисциплину Курома-сенсей смахнул что-то с глаз. Следующие полчаса прошли как в тумане. Учителя разнимали дерущихся — вернее, уже обнимающихся, — но формальности оставались формальностями. Льва, Тайгу, Китамуру и Кано отвели в учительскую. Такасу и Минори остались ждать в коридоре, сидя на холодном полу и передавая друг другу банку с тёплой газировкой, которую Минори где-то раздобыла. В учительской было душно. Юри сидела за столом, сжимая виски пальцами. Курома стоял у окна, скрестив руки на груди. Напротив них, на стульях, выстроившихся в ряд, сидели четверо. Кано — с разбитой губой, но с гордо поднятой головой. Китамура — с синяком на скуле, но с просветлённым лицом человека, который наконец высказал всё, что у него было на душе. Лев — спокойный, как всегда, только костяшки пальцев на правой руке слегка покраснели. И Тайга — вся в синяках, с опухшим запястьем и тёмными кругами под глазами. Она сидела, сгорбившись, и молча смотрела в пол. Из всех четверых она пострадала больше всех. — Итак, — начал Курома, и его голос прозвучал тяжело. — Что мне записать в отчёте? Драка? Нападение? Потасовка с применением холодного оружия? — Это был деревянный меч, — уточнил Лев. — Не холодное оружие. Скорее, учебный инвентарь. Курома бросил на него взгляд, который ясно говорил: «Не умничай». Юри подняла голову. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но голос звучал твёрдо: — Айсака, я задам тебе прямой вопрос. Ты понимаешь, что могла нанести Кано серьёзную травму? Тайга не ответила. Она продолжала смотреть в пол. Её пальцы, лежащие на коленях, слегка дрожали. — Я не спрашиваю, зачем ты это сделала, — продолжила Юри. — Я понимаю, что ты защищала Китамуру. По-своему. Но мы не можем закрыть на это глаза. Ты понимаешь? Тайга медленно кивнула. Один раз. — Кано? — Юри повернулась к председателю. — Ты тоже участвовала в драке. Ты могла отказаться. Кано подняла голову. Её разбитая губа дёрнулась в подобии усмешки. — Могла. Но я согласилась. И я ни о чём не жалею. Если нужно наказание — я его приму. Юри вздохнула и переглянулась с Куромой. Тот едва заметно покачал головой. — Кано, ты через два дня улетаешь. Твои документы уже готовы, твоя стипендия подтверждена. Мы не можем задерживать тебя здесь из-за этого инцидента. Поэтому ты отделаешься устным предупреждением. Но имей в виду: в твоём личном деле останется запись. Кано кивнула. Юри перевела взгляд на Китамуру. — Ты пришёл на помощь, когда драка уже закончилась. Твоё участие минимально. Однако ты тоже был в классе во время потасовки и не попытался остановить её до того, как появился Лев. Устное предупреждение. Китамура склонил голову. Он хотел что-то сказать, но промолчал. И наконец Юри повернулась к Тайге. В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как где-то за окном ветер гонит по асфальту сухие листья. — Айсака Тайга, — произнесла Юри, и каждое слово падало, как камень в воду. — Ты напала на ученицу третьего года обучения с предметом, который может быть квалифицирован как оружие. Ты нанесла ей телесные повреждения. Ты спровоцировала драку в школьном здании. Это серьёзное нарушение. Очень серьёзное. Тайга молчала. Её плечи напряглись, но она не подняла головы. — Я обязана отстранить тебя от занятий, — голос Юри дрогнул, но она справилась. — На две недели. Ты будешь находиться дома и выполнять домашние задания, которые я буду тебе присылать. По истечении этого срока ты сможешь вернуться в школу. Лев хотел что-то сказать — его губы уже приоткрылись, — но Тайга вдруг подняла голову и посмотрела на него. Её взгляд был пустым, почти стеклянным, но в нём читалась ясная, недвусмысленная просьба: «Не надо». Он закрыл рот. — Тебя проводит кто-нибудь? — спросила Юри. — Ты не обязана идти домой одна. — Я провожу, — сказал Лев ровно. Курома кивнул. Юри поставила подпись на бланке. Всё было кончено. Сначала их обоих отправили в медпункт. Медсестра, пожилая женщина с добрыми глазами и удивительно крепкими руками, осмотрела запястье Тайги, покачала головой и наложила тугую повязку. Потом обработала ссадину на виске — туда прилетело бамбуковым мечом, — и протянула ей пузырёк с обезболивающим. — Две таблетки после еды. И постарайся не махать мечами хотя бы пару недель, — сказала она, и в её голосе прозвучала такая будничная усталость, словно деревянные мечи были обычным делом в её практике. Тайга кивнула и взяла пузырёк. Её пальцы дрожали. Они вышли из медпункта. Коридор был пуст — уроки уже закончились, и школа погрузилась в послеобеденную тишину. Их шаги отдавались эхом от стен. Тайга шла медленно, прихрамывая на правую ногу — кажется, она подвернула лодыжку, когда Кано швырнула её на парты. Лев шёл рядом, не предлагая помощи, но готовый подхватить в любой момент. Они миновали шкафчики, пустой вестибюль, вышли на школьный двор. Ветер ударил в лицо, холодный и резкий. Тайга поёжилась, но ничего не сказала. Она не жаловалась. Она вообще не произнесла ни слова с тех пор, как они вышли из медпункта. Лев смотрел на неё — на синяк, расцветающий на скуле, на повязку на запястье, на её хрупкую фигурку. Ему хотелось обнять её. Просто прижать к себе, укрыть от ветра, от холода, от всего мира. Хотелось сказать: «Всё будет хорошо. Я рядом. Я никуда не уйду». Но он не мог. Он знал это так же твёрдо, как знал, что вода мокрая, а огонь горячий. Его табу — то самое, которое он выстроил вокруг себя за годы одиночества, — было не просто правилом. Это была стена. Если он переступит через неё — если позволит себе прикоснуться к ней сейчас, в порыве сострадания, и назвать это любовью, — он предаст Свет. Тот самый Свет, который он искал всю свою жизнь. Тот единственный ориентир, который не давал ему рухнуть во тьму. Принять отражение за источник, назвать светом первый же тёплый луч, пробившийся сквозь тучи его одиночества, — это было бы кощунством. Предательством самого себя. А за предательство Света полагалась кара — не смерть тела, но смерть души. Безумие. Пустота. Вечное блуждание в иллюзиях без надежды на выход. Он не имел права рисковать. Ни ради неё, ни ради себя. Тем временем в коридоре, под алым светом заходящего солнца, Ами извинялась перед учителями за беспорядок. Кихара держала в руках ученическую книжку. — Во время уборки я нашла книжку учащегося. Похоже, это Тайги. Ами взяла книжку в руки. Повертела. Открыла. На первой странице была приклеена фотография — та самая, с фестиваля, где Тайга и Китамура танцуют у костра. А под ней, спрятанная, — ещё одна. Ами аккуратно вытащила её. Это был снимок из пещеры, с летней поездки: Лев и Тайга, стоящие рядом. Он смотрит куда-то в сторону, она — прямо в объектив, и в её глазах — вызов. «Ты носишь с собой два снимка, — подумала Ами. — Один для всех. Второй — для себя. И никто не знает, какой из них важнее. Даже ты сама». Она аккуратно вернула фотографию на место и закрыла книжку. Внутри что-то неприятно сжалось — не ревность, нет. Скорее, осознание того, что она сама ни разу не носила с собой ничьей фотографии. И что её собственная ученическая книжка была девственно пуста. — Надо бы передать Льву, — сказала она вслух. — Но он ушёл вместе с учителями, — заметила Нанако. — Ты можешь передать завтра, — предложила Кихара. — Завтра, — повторила Ами и сунула книжку в карман. Она вышла в коридор и почти сразу столкнулась с Минори. Та стояла у окна и смотрела на закат. Её лицо было непривычно серьёзным. — Минори, — окликнула её Ами. Та обернулась. — Твоё чувство вины прошло? — спросила Ами, и в её голосе не было ни насмешки, ни злорадства. Только странное, почти грустное любопытство. Минори замерла. Её словно пробило громом. Ноги затряслись, она вцепилась в край юбки. Ами, не дожидаясь ответа, прошла мимо, но на ходу нахмурилась и оскалила зубы — то ли от злости, то ли от боли. Она сама не знала, зачем спросила. Может быть, потому что увидела в глазах Минори то же, что чувствовала сама. Может быть, потому что хотела понять, как долго ещё будет длиться это чувство. Ответа она не получила. Только тишину за спиной и звук собственных шагов. Лев шел впереди но вдруг его окликнула Тайга — Лев, — вдруг произнесла она, и её голос прозвучал так тихо, что ветер почти заглушил его. — Да? — Я есть хочу. Он моргнул. Потом уголки его губ дрогнули. Вот она, Тайга. Синяки, переломы, отстранение — а она хочет есть. — Дома накормлю, — сказал он. — Потерпи. Она кивнула, и они двинулись дальше. Её хромота стала чуть менее заметной — то ли обезболивающее начало действовать, то ли она просто привыкла к боли. Лев шёл рядом, и ему отчаянно, до скрежета зубов хотелось взять её за руку. Но он не взял. Дома Лев усадил её на диван, заставил выпить таблетки и пошёл на кухню. Через полчаса перед Тайгой стояла тарелка с рисом, жареной свининой в имбирном соусе и горкой овощей. Он нарезал мясо на маленькие кусочки — так ей было удобнее есть одной рукой. — Ты как в ресторане готовишь, — заметила она, беря палочки. — Это не ресторан. В ресторане тебе не стали бы резать мясо на кусочки. — В хорошем ресторане — стали бы. — Ты была в хорошем ресторане? — Была. С отцом. Давно. Она замолчала. Лев не стал развивать тему. После еды Тайга откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Её лицо, ещё недавно искажённое яростью, теперь было спокойным, почти умиротворённым. Но Лев знал: это ненадолго. Он подошёл, убрал тарелку, вытер стол. — Пора, — сказал он. — Тебе нужно отдохнуть. Она не стала спорить. Он помог ей подняться, и они вышли в коридор. Спустились этажом ниже. Лев открыл дверь в её квартиру, пропустил вперёд. Внутри было холодно и темно — она не включала обогреватель, когда уходила. Он включил свет, довёл её до спальни. — Завтра принесу завтрак. — Угу. — И обед. — Угу. — И ужин. — Ты меня на убой кормишь. — Ты сегодня потратила много калорий. Надо восполнить. Она слабо усмехнулась, но ничего не ответила. Лев постоял ещё секунду, глядя на неё, потом развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Тайга осталась одна. Она легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. За окном шумел ветер. Где-то вдалеке лаяла собака. Запястье ныло, ссадина на виске горела. Две недели. Две недели она не сможет ходить в школу. Две недели она будет сидеть здесь, в четырёх стенах, и думать. О Китамуре. О Кано. О том, что она сделала и зачем. «Я не жалею, — подумала она, закрывая глаза. — Я сделала то, что должна была. Может быть, неправильно. Может быть, глупо. Но я не могла иначе». Она перевернулась на бок и подтянула колени к груди. Ей было холодно. Ей было одиноко. Но где-то там, этажом выше, был человек, который пообещал принести завтрак. И от этой мысли становилось чуть теплее. В своей квартире этажом выше Лев стоял у окна и смотрел на тёмное небо. Он не зажёг свет. Он не хотел видеть своё отражение в стекле. «Я чуть не переступил черту, — думал он. — Там, во дворе, когда она хромала, я был в секунде от того, чтобы взять её за руку. Если бы я это сделал — если бы поддался этому порыву, — я бы предал Свет. Назвал бы отражение источником. Принял бы тепло за истину. А за это — кара. Не смерть. Хуже. Бесконечная иллюзия без надежды на пробуждение». Ответа не было. Только тишина и холодный свет луны, пробивающийся сквозь облака. Последний день в школе Кано проходила с синяками на лице. Через два дня она улетела в Америку. Китамура обрёл лавры главного неудачника школы и стал председателем совета. Тайгу отстранили от занятий на две недели. Она сидела дома, глядя в окно, и думала о том, что делать дальше.