«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

На улице пахло потом. Минори вышла на площадку, мяч привычно лёг в ладонь. Но сегодня всё было не так. Мяч казался тяжелее, чем обычно, или это руки ослабли? — Твоё чувство вины прошло? Вчерашние слова Ами всплыли в голове, и Минори вздрогнула. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, словно пытаясь вырваться из груди. Она попыталась силой подавить возникшую боль, продолжила игру, но мышцы слушались плохо. Кто-то из команды, вытирая пот полотенцем, бросил в сторону: — Тебе не кажется, что Кусиэда какая-то странная? Вторая, поправляя гетры, поддакнула: — Ну, она вообще по натуре странная, но в последнее время прямо ушла в себя. Минори поймала мяч, перебросила его с руки на руку, попыталась кинуть партнёру — и промахнулась. Мяч глухо стукнулся об пол и укатился в угол. Этот звук — глухой, безнадёжный — эхом отозвался в её голове, сливаясь в адскую мелодию боли. Она ещё долго смотрела на табло, понимая, что из-за неё команда завалила матч. В её мыслях пронеслось: «Что же я творю?!» Слёзы защипали глаза, но она сдержала их. Не здесь. Не сейчас. Лев проснулся и уставился в потолок. На нём была всё та же трещина, что и уже два года назад, когда он только сюда въехал. Трещина, похожая на молнию, застывшую в бетоне. Взгляд наполнился воспоминаниями прошедших дней. Он встал, потянулся — хрустнули суставы — и зевнул, после чего пошёл на кухню. Тело было ватным, не слушалось. — Что же в этот раз, что же в этот раз? Он открыл холодильник. Холодный свет упал на пустые полки — сиротливо стоящая бутылка соевого соуса, засохший кусочек имбиря, и больше ничего. Та же пустота, что и внутри. Раньше такого не случалось. Раньше он всегда следил за запасами — планировал меню на неделю, закупался заранее, готовил на двоих. А теперь… когда это случилось? Когда он перестал замечать, что холодильник пуст? «Что ж, придётся идти на прогулку», — сказал он вслух и рассмеялся. Смех вышел нервным, чужим. Вышел и, пройдя по небольшому коридору, открыл дверь в квартиру Тайги. Запахло ею — тем самым уютом, который он уже привык ощущать как родной. Этот запах — её шампунь, её крем, её присутствие — ударил в нос, и на мгновение стало легче дышать. Тайга спала, раскинувшись на кровати, одеяло сползло на пол. Золотистые волосы разметались по подушке, лицо беззащитное, как у ребёнка. Лев постоял, глядя на неё, потом наклонился и сказал: — Скоро большая предновогодняя распродажа, Тайга. Еды нет. Если хочешь есть, надо идти гулять. Тайга поморщилась, приоткрыла один глаз и, увидев лицо Льва, рефлекторно чуть не врезала ему кулаком. Лев рефлекторно остановил её кулак ладонью и улыбнулся. — Ладно, тогда пойдём? Тайга, немного не ожидая такого пробуждения, робко сказала: — Да, пойдём. Дверь квартиры захлопнулась за спиной, отсекая тепло. В подъезде было холодно — старый мраморный вестибюль давно не отапливался как следует, и дыхание вырывалось белёсыми клубами. Лев на ходу натянул худи — ту самую, старую, с вытертыми манжетами, — а поверх неё флиску. Ткань легла привычной тяжестью на плечи, и на секунду стало легче. Одежда как броня. Одежда как граница между ним и миром. Он обмотал шею чёрным шарфом — тем самым, что сам сшил пару недель назад. Шов вышел кривоватым, но шерсть была мягкой и тёплой, и теперь этот шарф казался ему единственной надёжной вещью во всём гардеробе. Тайга выскочила следом, уже в своём белом пальто из ангорской шерсти — дорогом, элегантном, до колен. Мужской кашемировый шарф, который она стащила у Льва ещё в прошлом месяце, был трижды обёрнут вокруг шеи и всё равно свисал до пояса. На голове — пушистая мохеровая шапка, из-под которой выбивались золотистые пряди. Она натянула перчатки и притопнула сапогами, разгоняя кровь. — Ну и холодина, — буркнула она, и её дыхание вырвалось облачком пара. Лев молча распахнул автоматическую дверь и вышел первым. Они вышли через автоматические двери. Улица встретила их морозом и запахом жареных каштанов. Рождественские огни уже горели — гирлянды обвивали фонарные столбы, витрины магазинов сияли золотом и серебром, над перекрёстком висела светящаяся звезда. Тайга что-то говорила, но её голос доносился словно издалека, смешиваясь с шумом машин и звоном трамвая. Он шёл рядом, засунув руки в карманы, и смотрел прямо перед собой. Всё это — огни, смех прохожих, праздничная суета — казалось декорацией. Холодно. Очень холодно. Но он почти не чувствовал этого. На улице мороз пощипывал щёки. Тайга надела шапку и зашагала рядом, напевая «Jingle Bells» — фальшиво, но с энтузиазмом. Пекарня вынырнула из-за угла неожиданно — маленькая, с облупившейся вывеской и запотевшими окнами. За стеклом угадывались очертания пирожных и хлебов. Запах — тёплый, сладкий, ванильный — тянулся по улице, перебивая даже выхлопные газы. — О! — Тайга остановилась как вкопанная и уставилась на витрину. — Смотри! Пончики! Лев проследил за её взглядом. За стеклом, на подносе, высилась горка пончиков — золотистых, присыпанных сахарной пудрой. Рядом лежали ещё три, политые шоколадной глазурью. — Мы же собирались на распродажу, — напомнил он. — Мы собирались за едой. Это еда. — Это сахар. — Сахар — тоже еда. Лев вздохнул и открыл дверь. Над головой звякнул колокольчик. Внутри было тепло и тесно. Пахло корицей, маслом и свежей выпечкой. За прилавком стояла пожилая женщина в переднике и раскладывала булочки. Её движения были такими размеренными, что Лев на мгновение засмотрелся. Она подняла голову, улыбнулась — улыбка вышла такой домашней, что Лев почувствовал себя неуютно. Он не привык к такому. К теплу. К простой, безыскусной доброте незнакомых людей. — Доброе утро! — прощебетала Тайга, уже прилипнув к витрине. — Вот эти, четыре штуки. И ещё вон те, с глазурью, три. — Пончики? — уточнила продавщица. — Пончики! — подтвердила Тайга с таким энтузиазмом, словно речь шла о сокровищах. Лев стоял чуть поодаль, пока Тайга выбирала. Он смотрел, как она тычет пальцем в стекло, как её глаза блестят в свете ламп, и на мгновение подумал, что она похожа на ребёнка. На ребёнка, который ещё верит. Которому ещё можно верить. Он расплатился, взял бумажный пакет. Тайга тут же запустила туда руку и выудила один пончик — самый большой, с неровной шоколадной кляксой. — Этот мой, — заявила она. — Остальные — к столу. — Остальные — на ужин, — поправил Лев. — Если донесёшь. — Донесу! Они вышли из пекарни. Колокольчик снова звякнул. Улица показалась ещё холоднее после тепла маленькой булочной. Тайга прижимала пакет к груди, как величайшую ценность. Лев сунул руки в карманы и двинулся вперёд. — Спасибо, — вдруг сказала Тайга. — За что? — За пончики. Он не ответил. Просто кивнул и зашагал дальше, глядя прямо перед собой. — Эх, Рождество! — произнёс он, и в его голосе не было радости — только горькая ирония. — Время счастья, время любви и радости. Как же я по тебе соскучился. Тайга, заслышав его бормотание, покосилась: — По тебе не скажешь, что ты веришь в это. Лев усмехнулся: — Ну, это только на первый взгляд. Знаешь, порой хочется верить, что есть время, когда всё-таки всё наладится. Таковым и становится Рождество Христово. Тайга засияла от радости, глаза заблестели: — Значит, время побыть хорошей! Ведь он уже наверняка подлетает к Японии. Лев, недоумевая, сказал: — Ты про Санту? Тайга одобрительно кивнула и попыталась стащить у Льва сумку, но он не отдал. Лев же сказал: — Вообще, мне тоже нужно побыть хорошим. Признаюсь честно, наши ритуалы очень похожи. Думаю, лучше я донесу. Внезапно их внимание привлекла семья, что шла впереди. Мать, держа за руку маленькую девочку, говорила мужу: — Надеюсь, в этом году он снова придёт. Муж кивнул, поправляя шарф. Лев и Тайга невольно переглянулись и ласково улыбнулись. В этом коротком взгляде было столько тепла, что Лев на мгновение забыл о своей тьме. Тайга вдруг закружилась на месте, раскинув руки, словно снежный вихрь в вальсе, и сказала: — Я очень люблю Рождество! Лев, увидев её чрезмерную радость, спросил: — Да, но почему? Тайга остановилась, чуть запыхавшись: — Чтобы любить Рождество, нужна причина? Сверкают украшения на улицах, все улыбаются от счастья! У Льва на душе возникло ощущение, что вот-вот что-то должно произойти. Какое-то смутное предчувствие, но он не понимал, к чему это. Только сердце сжалось — то ли от страха, то ли от надежды. Тайга достала из сумки пончик, который ей купил Лев, и, откусив кусочек, довольно зажмурилась. Лев же сказал: — В любом случае, не злоупотребляй. Мы будем есть дома. Эти пончики нужны, чтобы отметить окончание твоего отстранения от учёбы. К тому же мы будем есть рыбу желтохвост, а это удовольствие не из дешёвых. Могла бы и порадоваться за такие деньги. Тайга, даже не скрывая равнодушия, прожевала и без особого энтузиазма сказала: — Ура, ура, желтохвост, много желтохвостов. Лев усмехнулся: — Кстати, а как ты планируешь становиться хорошей? С таким неустойчивым характером? Тайга, дожевав, важно подняла палец: — Да очень просто. Она надела оставшийся кусочек пончика на указательный палец, поднесла к голове, изображая нимб, и торжественно провозгласила: — Ведь Рождество же! И я перерожусь в ангела любви, чтобы помочь тебе! Лев улыбнулся и сказал: — В последний раз когда ты была ангелом, единственным кто успокоил твою душу был… Тайга не дослушала и перебила, сказав: — Ангел Тайга, чтобы все счастливо встретили Рождество, готова снять одно, другое, а то и вовсе догола раздеться, положись на меня! Лев прыснул, но сдержал смех: — «Догола», говоришь? Слишком отвратительная перспектива. И откуда такая самоотверженность? Кстати, у тебя крошки на голове. Тайга замахала руками: — Нет, стряхни, стряхни! Лев вздохнул и протянул руку. Осторожно, почти брезгливо, смахнул крошки с её макушки — они посыпались на воротник пальто, на плечи, на землю. Пальцы на секунду коснулись её волос. Тёплые. Мягкие. Живые. Он отдёрнул руку быстрее, чем нужно, и сунул обратно в карман. — Готово, — сказал он. — Больше не похожа на пончик. Тайга шмыгнула носом. Потом ещё раз. Лев покосился на неё, достал из кармана платок — чистый, сложенный вчетверо — и протянул, не глядя. — Держи. — Спасибо, — буркнула она, выхватывая платок. Они двинулись дальше. Ветер гнал по тротуару сухие листья, и они шуршали под ногами, как чужие голоса. Тайга вытерла нос и спрятала платок в карман — похоже, возвращать не собиралась. Лев не стал напоминать. У входа в школу Тайгу уже ждала благодарная толпа одноклассников. Они столпились у крыльца, несмотря на холод. Лев с прежней иронией заметил: — Похоже, ты теперь знаменитость. Кто-то из толпы выкрикнул: — Тайга, спасибо тебе! А другой парень, потирая ушибленный лоб, сказал: — После того сражения мы стали твоими фанатами, Тайга! Третья девушка, пряча руки в карманы пуховика, добавила: — Битва Аники против карманного тигра… Ведь это была победа Тайги? Чтобы решить, кто прав, а кто виноват, перед её отъездом ты устроила решающую битву ради своей любви? Толпа гудела, и в этом гуле выделился робкий голос. Первокурсник — невысокий, в помятой форме — выступил вперёд и поклонился: — Айсака-семпай! Я сдал экзамен благодаря вам! После того как вы меня тогда… ну, в общем, после встречи с вами мне повезло! Тайга замерла. Её лицо дёрнулось — привычная реакция рвалась наружу, но она сдержалась. Вспомнила, что обещала быть хорошей. Глубокий вдох. Выдох. — П-поздравляю, — выдавила она, и это прозвучало почти искренне. — Но это не я, это ты сам сдал. Первокурсник поклонился ещё раз и убежал. Тайга проводила его взглядом и пробормотала под нос: — Господи, как же это тяжело. Лев стоял рядом. Уголок его губ чуть дёрнулся — не насмешка, скорее, понимание. Лицо Льва из спокойного превратилось в каменную маску, в глазах мелькнуло что-то хищное. Он уже было хотел рявкнуть на толпу, но Тайга властно подняла руку и сказала: — Тишина! Битва в тот день была очень трудной и полна опасностей. Но победителем выходит тот, кто не покинул ринг. То есть победитель — я! Она расставила руки в стороны, через силу выдавливая из себя победный смех, который вышел больше похожим на кашель. Лев, не говоря ни слова, подхватил её на руки и понёс в школу мимо ликующей толпы, бросив через плечо: — Ладно, Тайга, время идти в школу. Хватит дурака валять. Она была лёгкой, почти невесомой, и это почему-то пугало. Лев нёс её легко — она почти ничего не весила. Тайга не сопротивлялась, только поправила шарф, чтобы не душил. В коридоре было пусто, только их шаги отдавались от стен. — Слушай, — вдруг сказала она, — а тебе правда тоже нравится Рождество? Лев не ответил сразу. Он смотрел прямо перед собой, на дверь класса, к которой они приближались. — Да, — сказал он наконец. — С детства ждал его. Не из-за подарков. Просто в этот день мир затихает. И можно поверить… — Он осёкся. — Во что? — Что всё возможно. Тайга затихла. Она ждала продолжения, но Лев молчал. Тогда она сказала — тихо, без обычной бравады: — Я тоже. Как будто всё возможно. Лев ничего не ответил. Они дошли до класса, и он опустил её на пол — аккуратно, словно боялся разбить. Тайга одёрнула пальто и первой вошла в дверь. В классе было тепло и натоплено. Минори сидела за партой, уткнувшись лбом в столешницу. На голове у неё был тот самый лысый парик с фестиваля, и она тихонько напевала: — Как напряжены мои бёдра… и дрожит голень… Лицо Льва, когда он увидел эту картину, выражало крайнюю степень утомления. Он даже не стал комментировать. Но его взгляд задержался на Минорин чуть дольше обычного — на её покрасневших веках, на пальцах, нервно комкающих край юбки, на том, как она вздрогнула, услышав шаги Такасу за спиной. За ними зашёл Рюдзи и, увидев Минори, замер на пороге, выпучив глаза: — Что это?! Вдруг Такасу оттолкнула вбежавшая за Львом Тайга. Она подлетела к Минори, схватила её за плечи и начала трясти: — Минорин, я пришла в школу! Хватит петь всякую чушь! Обними меня! Минори дёрнулась, пытаясь вырваться, и закричала: — ОТПУСТИ МЕНЯ! Я НЕ ЧЕЛОВЕК! Тайга же, не обращая внимания, продолжала тискать подругу: — Минори, я по тебе очень сильно скучала! Почему ты не подождала нас в обычном месте?! В итоге Минори сдалась, обмякла и, всхлипнув, сказала: — Если честно, я сегодня проспала и в школу пришлось бежать, поэтому ноги болят. Потом задумалась и спросила саму себя: — Стоп, а как же тогда я раньше вас сюда добралась? Лев, проходя мимо, бросил: — А, ты про это? Ну, нас там какие-то клоуны задержали. Такасу подошёл ближе, смущаясь: — Всё равно, Кусиэда… Минори вдруг резко развернулась к нему и заорала: — ЗАТКНИСЬ ТЫ! И тут же осознала, что накричала на друга. Лицо её вытянулось, глаза наполнились ужасом. Её пальцы, комкавшие край юбки, задрожали. Она отшатнулась — не от Такасу, а от себя самой. — Что это я?! Или пошутила неудачно?! Беда! Прости! ЗАБУДЬ! Такасу и Тайга с недоумением смотрели на Минори, которая заливалась слезами, размазывая тушь по щекам. И лишь Лев задумчиво наблюдал за ней, о чём-то напряжённо размышляя. Вдруг сзади послышались голоса. Подошли Харута и Ното. Последний радостно воскликнул: — Здаров всем! О, Тайга, давно не виделись! Харута, потирая озябшие руки, добавил: — Здорово, ребятишки! Его взгляд упал на Минори, которая, рыдая, каталась по полу, и он удивился: — А? Кусиэда опять плохо? Минори подняла голову, шмыгнула носом и трагическим голосом произнесла: — Я тут такого натворила… Пора уходить в монастырь. Разрешите мне пока походить лысой. Харута и Ното переглянулись. Харута потянулся за блокнотом, но Ното едва заметно покачал головой — не сейчас. Тако тихо сказал: — Нет, зачем вообще старшекласснице натягивать на себя лысый парик? Лев про себя промычал долгое: — Хм-м-м-м-м-м… Вдруг сзади послышался знакомый крик, зовущий Тайгу: — Айсака-а-а-а-а! А следом — глухой стук и «Ой!». Лев и Такасу обернулись и увидели Китамуру, лежащего на полу в позе упавшей доски — руки по швам, ноги вместе, взгляд устремлён в пол. Он, не меняя позы, поднял одну руку в горизонтальном положении и торжественно произнёс: — Доброе утро, Айсака. Тайга взвизгнула, подпрыгнула на месте и затараторила: — А-а-а-а-а! Ки-Китамура! Доброе… Китамура, не вставая, поднял вторую руку: — Такасу, Лев, и вам тоже. Харута громко прокомментировал: — О, Маруо опять в своём репертуаре! Ното тут же одёрнул его локтем. Девушки за соседними партами зашептались. Кихара, сидевшая у окна, посмотрела на Китамуру с плохо скрываемым обожанием — и тут же отвела взгляд, когда он поднял голову. Тако, нахмурившись, спросил: — Что это с тобой? Китамура беззаботно ответил: — Утро вот. Я всем доброго утра желаю. Тако замахал руками: — Да нет, я про позу! — Я падаю ниц, — пояснил Китамура. Такасу вытаращил глаза: — Ниц?! — Падаю ниц. Чувство моего почтения к Айсаке и Льву невозможно передать даже на коленях, поэтому падаю ниц, — настойчиво повторил Китамура, по-прежнему не двигаясь с места. Такасу отошёл на шаг, Лев закатил глаза и приложил ладонь ко лбу. Ему было непривычно, когда человек вёл себя столь ярко и эмоционально. Китамура, наконец, сел, поднял голову и обратился к Тайге: — Айсака… Та смущённо пискнула: — А… Да!! — Не суть важно, ради кого, но… больше не дерись, ладно? — мягко сказал Китамура. Тайга немного отступила назад, а Китамура продолжил: — Если ты кого-то не можешь простить, сперва поговори со мной. Тайга замерла. Её пальцы сжались в кулаки — и медленно разжались. Она сделала вдох, выровняла голос. Когда-то она упала бы в обморок от одного его прикосновения. Сейчас она просто кивнула — и в этом кивке было больше силы, чем в любом крике. Лев перевёл взгляд с неё на Китамуру, и его лицо омрачилось. Он мельком глянул на часы и нахмурился ещё сильнее. Лестница на крышу была узкой, холодной, пахла пылью и ржавым железом. Каждый шаг отдавался эхом в пустом пролёте. Лев поднимался медленно, словно преодолевая сопротивление — не воздуха, а чего-то другого, что давило изнутри. Дверь открылась с тяжёлым скрипом. Ветер ударил в лицо — резкий, ледяной, пробирающий до костей. Лев вышел и замер. Холодно. Очень холодно. Но где-то глубоко внутри он понимал, что этот холод — не снаружи. Он был внутри. Всегда был. Он подошёл к краю и посмотрел вниз. Школьный двор, деревья, редкие фигуры учеников. Всё как обычно. Всё на своих местах. Только он — нет. Стоя у края, он долго смотрел на серое небо и в раздумьях говорил сам себе: — Эх, Тайга, эх, Китамура… Вы обладаете разными качествами, но всё же вы глупы, глупы как маленькие дети. Он помолчал, ощутив неприятное покалывание в груди. — А ведь для кого-то я тоже как вы для меня. Кто-то, возможно, уже в свои девять лет думает на глубокие темы. А мне… а что с меня? Я уже большой, мне можно. Пусть меня это совсем и не успокаивает. Я понимаю, что обстоятельства нужны, чтобы от них что-то зависело. Я понимаю, что пророчество сбывается лишь тогда, когда его пророчат. До всего этого дошёл не я. Да уж, не лучшая перспектива. Я привык быть умнейшим, но за свою жизнь я встречал немало людей, которые были умнее меня. Почему я соревнуюсь как ребёнок? Почему? Я не они? Странно всё это. — А я смотрю, ты тоже не прочь уединиться на крыше… — раздался за спиной голос Тайги. — Что мрачный такой? Сейчас же канун Рождества! Лев вздохнул, будто выдохнул целую гору, и обернулся: — Да ты права, пойдём. Но в глубине души он знал: к этим мыслям придётся вернуться. Они спускались молча. На третьем этаже пахло краской — видимо, что-то обновляли к вечеринке. На втором — из учительской доносились голоса, обрывки чьего-то смеха. Обычные школьные звуки. Лев шёл чуть впереди, Тайга — за ним, и её шаги были легче, тише. У двери класса он задержался на секунду, пропуская её вперёд. Она вошла. Он последовал за ней, снова становясь тем Львом, которого все знали. В столовой было шумно. По школьному радио вещали голоса учителя Юри и Китамуры. — Так вот, я видела собственными глазами! — вещала Юри, и её голос, усиленный динамиками, разносился по всей школе. — Да, — спокойно отвечал Китамура. — Он старший преподаватель, но я видела, как он выходил из заведения «Потинку»! — голос Юри дрожал от негодования. — О, это всё объясняет. Значит, он опоздал не из-за работы, а из-за того, что играл в «Потинку», — прокомментировал Китамура. Юри продолжала, входя в раж: — Да, и тогда я написала одной своей подруге и спросила, что же делать, если он так жёстко со мной поступает. У Китамуры, судя по голосу, блеснули очки: — Ого… — А потом я узнала ещё кое-что, — таинственно произнесла Юри. — Какой захватывающий поворот, — поддержал Китамура. Юри выдержала паузу и торжествующе объявила на всю школу: — Сейчас должности «Старший преподаватель» просто не существует! Есть просто преподаватель! Китамура подхватил: — Иначе говоря… И они хором выкрикнули: — ОН ВРАЛ О СВОЕЙ РАБОТЕ! Юри закончила, но в её голосе послышались истерические нотки: — И с тех пор о нём ни слуху ни духу. Ахах, ахахах, ахахах, ехехехехе… Смех постепенно перешёл в рыдания. Такасу, сидевший за столом с Львом и Тайгой, удивился: — Как он её до слёз-то довести умудрился? Китамура объявил в микрофон: — А это была программа «Поддержим любовь» и её ведущий — Китамура Юсако, бог разбитых сердец. Тайга отложила вилку: — Бог разбитых сердец? Это ещё что? Лев начал объяснять: — После того случая с признанием Китамура стал символом для всех, кто хочет признаться кому-то в любви. Говорят, он отводит неудачи. Легенда о боге разбитых сердец, что-то в этом роде. Тайга положила голову на стол: — Вот ведь… И любит же народ в нашей школе всякие легенды. Харута, жующий рис, пробурчал: — Достал уже трещать! И чего он про учёбу заговорил? Название ведь «Поддержи любовь». Ното, сидящий рядом, пихнул его локтем: — Помолчи, Тайга же слушает, а то она не сможет услышать трогательные истории великого учителя Китамуры. Ты как, Тайга, всё слышно? Ното обернулся к Тайге. Та, с набитым ртом, мыча, кивнула: — У? Угу, всё в норме. Ното и Харута переглянулись, удивляясь, почему класс ещё не превратился в поле боя. Ното, осмелев, спросил: — Кстати, Тайга, ты сегодня какая-то смирная. В смысле, случись такое раньше, полетели бы столы и стулья, и ты убила бы Харута на месте. Тайга, дожевав, улыбнулась: — Заметил, правда? Я стала хорошей. Ното опешил: — Хорошей? Тайга важно кивнула: — Видишь ли, скоро Рождество, поэтому я решила быть хорошей. Видите ли, Санта смотрит на нас… Вдруг она почувствовала, что ей на голову кто-то облокотился. Ами, подкравшаяся сзади, опёрлась подбородком о её макушку и с ехидной улыбкой пропела: — Ой, да что это? Глупенькая, что ли? Санта-Санта… Никогда от тебя такого не слышала. Тебе это совсем не идёт. Тайга дёрнулась, сбросив Ами, и рявкнула: — Глупая Чи, уже совсем скоро Рождество! Если будешь плохо себя вести, Санта к тебе не придёт! У Ами от такого странного поведения аж глаз задёргался: — Ты и вправду странная. Что-то случилось, пока ты в школу не ходила? Это предсмертные симптомы? Собираешься завтра помереть? Тайга вскочила и попыталась заорать, но даже для неё этот крик прозвучал как ласковое мяуканье: — Зачем мне умирать?! Лев, наблюдавший за этой сценой, устало произнёс: — Ладно-ладно, все закончили. Банкет. У неё есть причины радоваться и дарить радость. Думаю, этого тебе будет достаточно знать, Ами. Тайга недоумённо уставилась на Льва: — Ты?.. Но её вопрос прервал голос из громкоговорителей: — Спасибо, что были с нами. Далее, после тяжёлых экзаменов, наступит то, чего все так долго ждали, — Рождество! А теперь объявление от школьного совета: в сочельник, двадцать четвёртого, после церемонии окончания семестра в спортзале пройдёт вечеринка, организованная инициативной группой. Разумеется, приглашаются пары. Сомневаешься в своей любви? В романтический вечер перед Рождеством… Лев повернулся к Такасу: — Ты думаешь о том же, о чём и я? Тако улыбнулся и, не говоря ни слова, показал большой палец. Они вышли из школы, когда солнце уже клонилось к закату. Рождественские огни зажигались один за другим — сначала робко, потом всё увереннее, и к тому моменту, как они дошли до перекрёстка, улица уже сияла. — Я с тобой, — сказала Тайга. — Мне надо к Такасу, — ответил Лев. — Забрать кое-что. Иди домой. Я скоро. Тайга хотела возразить — он видел это по её лицу, по тому, как она нахмурилась и открыла рот. Но что-то в его тоне остановило её. Она кивнула, развернулась и пошла к дому одна, не оглядываясь. Лев смотрел ей вслед. Свет фонарей падал на её волосы, и на мгновение — всего на одно неуловимое мгновение — что-то внутри него дрогнуло. Но он отвёл взгляд. Он повернулся и зашагал к дому Такасу. Холодно. Очень холодно. Но это — не снаружи. В доме Такасу было тепло. Пахло соевым соусом и жареным луком — запахами, которые у Льва ассоциировались с чем-то почти забытым. Рюдзи стоял у плиты и помешивал суп, и в этом простом движении было столько уверенности, что Лев на мгновение засмотрелся. У Рюдзи был дом. Была мать. Был попугай. Была Минорин — пусть и безответно, но это было больше, чем ничего. Увидев Льва, Такасу подал ему тарелку с рисом и овощами, пожелав приятного аппетита. Лев сел за стол, но есть не спешил. Рис остывал, а он смотрел в одну point. — Рюдзи, это твой шанс. В эту ночь ты должен воспользоваться моментом и признаться Кусиэде. Такасу, помешивая суп, вздохнул: — Я постараюсь, но, боюсь, ты требуешь невозможного. — Почему же? Тако отложил половник: — Ты, наверное, уже знаешь ответ. Лев кивнул: — Да, но я хочу, чтобы ты мне сам ответил. Почему? Такасу молчал, уставившись в окно. Лев ждал. — Боишься, что тебя отвергнут? — наконец спросил он. Такасу тихо опустил голову: — Ну, да… Лев улыбнулся — не иронично, а почти тепло: — Знаешь, пока не проверишь, не убедишься. Он не знал, откуда брались эти слова. Может быть, он просто хотел, чтобы у друга всё получилось. Чтобы хоть кто-то в этой чёртовой жизни получил своё счастливое Рождество. Закончив разговор, Лев поднялся и, выходя, споткнулся о порог и чуть не упал, удержавшись за косяк: — Чёрт побери тебя, чёрт… Такасу подбежал: — Всё нормально? Лев, уже придя в себя, сделал беззаботное лицо: — Да ничего, просто упал. Тако проводил его до лифта. Они попрощались, и двери закрылись. Когда кабина поползла вниз, на душе у Льва стало темнее, чем за окном. Что-то разъедало его изнутри, но он, казалось, сам не понимал, что именно. Дома его ждал удар. Тайга, сидевшая на диване, с ходу влепила ему кулаком в живот. — Я без тебя чуть с голоду не померла! Ты где был?! Лев, согнувшись, перевёл дух, потом выпрямился и молча пошёл на кухню готовить ужин. Тайга хвостом ходила за ним: — Всё в порядке? В последнее время ты сам не свой… Лев, нарезая овощи, про себя пробормотал: — Надоело мне это всё. Тайга переспросила: — Что? Лев обернулся, натянул улыбку: — Ладно, Тайга, ты, верно, голодна. Сегодня мы отпразднуем день окончания твоей отставки от учёбы. Он достал рыбу желтохвоста — красивую, с серебристой чешуёй — и принялся её разделывать. Нож вошёл в холодное тело рыбы. Чешуя блестела под светом лампы, мясо расступалось легко, почти без сопротивления. Лев работал молча, и каждое движение было точным, выверенным — он мог бы делать это с закрытыми глазами. Тайга что-то говорила. Её голос доносился словно сквозь воду — отдельные слова всплывали на поверхность, но смысл ускользал. Он отвечал вовремя, правильно, даже улыбался, но сам не слышал своих слов. Холод. Снова холод. Он шёл не от рыбы — откуда-то изнутри, из того места, где раньше жила вера. — Надоело мне это всё, — пробормотал он. — Что? — переспросила Тайга. — Готовка, — соврал он. — Каждый день одно и то же. Тайга фыркнула, но ничего не сказала. Лев продолжал разделывать рыбу. Нож входил в плоть. Холод. Снова холод. Но он не мог объяснить ей. Он и себе не мог объяснить. Тайга присела на диван, обеспокоенно глядя на него: — Лев, всё точно нормально? Просто мысль не даёт покоя. Лев, не оборачиваясь, ответил: — Тайга, ты очень хороший человек. Но что ты скажешь, если я скажу, что не хочу это обсуждать? Тайга вздохнула и, не сказав больше ни слова, легла на диван, уставившись в потолок. После ужина Лев отвёл её в её квартиру, уложил в кровать и укрыл одеялом. Тайга долго ворочалась, но в конце концов заснула, прижимая к себе подушку.