«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Очередное утро приветствовало одинокую многоэтажку. Солнце ещё только выползало из-за горизонта, и его бледные лучи робко пробивались сквозь холодный воздух, словно пытаясь согреть бетонные стены. На смятой простыне, в той же одежде, что и вчера, проснулся Лев. Он не сразу открыл глаза. Сначала просто лежал, чувствуя, как холод пробирается под свитер, как затекшие мышцы нехотя отзываются на каждое движение. Где-то глубоко внутри, под слоем усталости, теплилось странное ощущение — смесь пустоты и тихого, почти незаметного тепла. Пустота была знакомой. Она поселилась в нём в тот самый миг, когда дверь за Тайгой закрылась. А тепло… тепло осталось от неё. От её голоса. От её кольца на пальце. От её обещания. Он сел. Потянулся — хрустнули суставы. Попытался скинуть одеяло, но по коже пробежал ледяной холод. Он взял пульт от кондиционера и посмотрел на дисплей. — Десять градусов… — прошептал он, и пар от дыхания подтвердил слова прибора. Старый кондиционер работал на обогрев из последних сил, но толку от него было мало. Внешний блок, наверное, обледенел. Лев посидел немного, кутаясь в одеяло и глядя в стену. Потом вздохнул, поднялся и, накинув одеяло поверх плеч, направился на кухню. Шаги глухо отдавались от пола. В голове невольно всплыл образ Тайги. Вот она стоит в этом самом одеяле — неуклюжая, с пластилиновым кольцом на пальце. Воспоминание было мимолётным, но оно разорвало тишину утра на две половины: одна сжигала изнутри, оставляя пустоту; другая мягко тушила боль и щекотала нервы тёплым, почти забытым чувством. Он подошёл к столу. Его детские рисунки — те самые, с девочкой, похожей на неё, — так и лежали на том же месте, что и вчера. Жёлтые карандашные волосы, распахнутая куртка, кулак, занесённый для удара. Он рисовал это, когда ему было шесть. За девять лет до встречи. Он знал, что это невозможно. Знал, что рационального объяснения нет. Но знание не отменяло факта: рисунки существовали. И Тайга существовала. И связь между ними — какой бы безумной она ни казалась — существовала тоже. Его разум, привыкший всё раскладывать по полочкам, здесь натыкался на стену. И это было почти приятно — хоть что-то, что он не мог объяснить. Но теперь он чувствовал: тьма внутри снова оживает. Медленно, как корни, пробивающиеся сквозь камень. И ему это не нравилось. — По крайней мере, я точно в этот раз прыгать не собираюсь, — сказал он себе. Потом, резко изменившись в лице, пафосно добавил: — Ведь теперь я нашёл свет! Но что-то тут же отвлекло его. Он замер, массируя подбородок, и голос его стал тише: — Надо же… С чего я вообще хоть в чём-то должен быть уверен? Может, я просто глупый ребёнок, который считает веру слабостью? Глаза нахмурились. Он махнул рукой и пошёл смотреть холодильник. Еда была, но немного. Одинокий пакет молока, яйцо на дверце, засохший кусочек сыра в углу. Он тяжело вздохнул и, взяв то, что есть, сел за стол. Есть не хотелось. Однако еда в холодильнике всё равно исчезала за день — организм требовал своё. Мурашки бегали по коже от холода. Жизнь на последней орбите от светила. Благо теперь у Льва были хоть какие-то силы, чтобы самому излучать свет. Но он скорее походил на коричневый карлик — ни то планета, ни то звезда. Слишком мало времени он провёл рядом со светом, чтобы исцелиться. Он встал, убрал посуду, рассчитывая помыть её к вечеру. Оделся — медленно, всё с той же невероятной вялостью, непослушными руками задирая рукава лёгкой кофты. Запахнул её, даже не глядя в зеркало. Зеркало сейчас было ни к чему. Он и так знал, что там — всё те же разноцветные глаза. Один тёмно-красный, с карей искрой. Другой небесно-голубой, чуть замутнённый. Глаза, которые видели свет, а теперь смотрели в пустоту. Проходя через коридор, он снова оглянулся на рисунки. Те словно манили его — детские карандашные штрихи, которые пережили две жизни. — Видимо, без похода к психиатру не обойтись, — буркнул он и открыл дверь. В подъезде пахло чужими духами — сладкими, приторными. Запах доносился откуда-то сверху, с этажа выше. Он смешивался с сыростью, пылью и чем-то ещё, создавая резкий, неестественный аромат, от которого першило в горле. Это отвлекло — на несколько секунд мысли просто выключились. Он спустился по лестнице и вышел на улицу. Утренний воздух пах талым снегом и выхлопными газами. Город уже проснулся: где-то гудели машины, хлопали двери, кричали дети. Лев сунул руки в карманы и направился к школьным воротам, глядя под ноги, считая трещины в асфальте. На улице его уже ждал Рюдзи. Когда Лев вышел из подъезда, Такасу развернулся и поднял руку в приветствии. — Ну что, друг мой Рюдзи, как дела? — спросил Лев, поправляя шарф. — Да вот… — Такасу замялся. — Вчера Минори обещала встретиться. Я ждал, но она не пришла. Сказала, что дела в софтбольном клубе. Она же капитан команды. Лев чуть наклонил голову и улыбнулся — мягко, понимающе. — Переживаешь, что это из-за тебя? Или что-то ещё? Рюдзи покачал головой. — Знаешь, я тут давно думал… Помнишь наш разговор у реки, когда Китамура взбунтовался из-за отъезда Кано? — Ну? Тогда я, помнится, говорил про своё… Такасу немного покосился и сказал: — Я тогда подумал: «Может быть, он прав. Может быть, иногда помощь — это не просто слова, а способность быть рядом?» Лев остановился. Прислонил руку ко рту. И рассмеялся — не зло, а скорее устало. — Тако, конечно, это так. Вопрос даже не в этом. Просто я тогда говорил не об этом. У меня своих тараканов было предостаточно. Он поправил воротник и продолжил: — Ладно. Значит, ты говоришь, что не можешь что-то для кого-то сделать? Или тебе кажется, что не можешь? — Он выдержал паузу. — Ты ведь про Минорин. Почему тебе кажется, что ты ничего не можешь для неё сделать? Почему ты думаешь, что дело в тебе? Такасу долго молчал. Они шли по пустой утренней улице, и только шаги нарушали тишину. Потом он наконец заговорил: — Ведь она сияет. А я на её фоне словно кусок льда. — Он наклонил голову. — Она всё дальше. Я не знаю, мы с ней в последнее время живём словно в разных мирах. Они уже подходили к школьным воротам. За ними раздавались знакомые звуки школы Охаси — смех, крики, топот ног. Лев недолго думая сказал: — Эх, Тако-Тако… Ты не лёд. Ты просто звезда, которая забыла о том, как светить. Он схватил Такасу за рукав и потащил в школу мимо собравшихся у входа учеников. В классе было шумно, но Лев, сидя за партой, словно не замечал этого. Он подпирал подбородок рукой — его фирменная поза, в которой он мог провести часы. Его взгляд блуждал по классу, не задерживаясь ни на ком подолгу. На соседней парте Китамура разбирал какие-то бумаги — судя по гербовой печати, что-то связанное с советом. На самом краю у окна сидела Ами и смотрела на улицу. Она всегда смотрела в окно так, будто пыталась разглядеть что-то, чего там нет. И, возможно, никогда не будет. Лев на мгновение задержал на ней взгляд, но тут же отвёл. Учительница Юри вошла в класс минута в минуту. Волосы её были, как всегда, растрёпаны — вечная борьба с непослушными прядями, которую она неизменно проигрывала. Но что-то в ней изменилось. Или казалось, что изменилось. Вроде та же одинокая женщина за тридцать, а вроде и нет. Может быть, дело было в новой блузке — строгой, но с неожиданным кружевным воротником. Может быть — в том, как она держала спину. А может, причина была глубже. Она уже было начала говорить про скорые экзамены, про то, что осталось всего ничего и пора браться за ум, но её перебил Харута. Тот вскочил со стула с такой силой, что чуть не опрокинул парту. — КАКИЕ ЭКЗАМЕНЫ?! — Он взобрался на учительский стол, ловко, как обезьяна, и, расставив руки в стороны, словно обращаясь к невидимой толпе, провозгласил: — И-И-ИТАК, ДАМЫ И ГОСПОДА!! НАМ ПРЕДСТОИТ СЕРЬЁЗНЫЙ ЭТАП! ВПЕРЕДИ БЕЛЫЙ ДЕНЬ, А ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО НАСТАЛО ВРЕМЯ ДАРИТЬ ПОДАРКИ! Юри замерла с открытым ртом. Мел, который она держала в руке, выскользнул и покатился по полу. Харута, не замечая её оцепенения, ураганом пронёсся между рядами, размахивая воображаемым плащом: — ХОТИТЕ СДЕЛАТЬ ВТОРОЙ ПОЛОВИНКЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ, НО УПУСТИЛИ ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА? НЕ БЕДА! Я, МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ ХИСАМИЦУ НОТО И ВЕЛИКИЙ УЧИТЕЛЬ КИТАМУРА ЮСАКО ОБО ВСЁМ ПОЗАБОТИЛИСЬ!!!! Лев наблюдал за этим концертом, и его губы чуть дрогнули в подобии улыбки. Но взгляд оставался внимательным. Он перевёл его на Ното — тот стоял за плечом Харуты и кого-то высматривал в классе. Лев проследил за его взглядом. Кихара сидела в другом конце класса, у самой двери, и демонстративно смотрела в учебник. Она даже страницу не переворачивала — просто сидела, уткнувшись в один и тот же параграф, и делала вид, что ничего не замечает. Ното смотрел на неё — и в этом взгляде было всё: вина, тоска, надежда и страх. Он хотел подойти. Лев видел это по тому, как Ното переминался с ноги на ногу, как его пальцы теребили край рукава. Но он не двигался с места. Словно невидимая стена отделяла его от Кихары. И эта стена была построена из его собственных слов, сказанных там, на горнолыжном курорте. Лев нахмурился. Он помнил ту ссору. Помнил, как Мая кричала на Ното, как тот не мог ответить, как всё это вылилось в общую драку, которая в итоге привела к падению Тайги. Интересно, думал Лев, сколько ещё продлится это противостояние? И кто первым решится сделать шаг? Но у него было и своих проблем предостаточно. Поэтому он не стал совать свой нос куда попало. Просто отметил в памяти — и отвернулся. Урочное время тянулось бесконечно. Оно не было линейным — оно двигалось по какой-то своей, изломанной оси, где каждая минута растягивалась на вечность, а часы исчезали незаметно. Лев то открывал, то закрывал глаза, пытаясь сосредоточиться на словах учителей. После февральских событий ему казалось, что он отстал от сверстников на целую вечность. Исторические даты путались в голове, формулы казались чужими, а тексты учебников — написанными на незнакомом языке. Благо «Конспекты Босса» с фестиваля ещё лежали в ящике стола — без них он вообще не имел бы шансов вжиться в школьный ритм. К тому моменту, как прозвенел звонок на большую перемену, Лев уже чувствовал себя выжатым, как лимон. Он хотел просто сидеть и смотреть в окно, но вспомнил: сегодня Китамура планировал общий сбор. — Внимание! — голос Китамуры перекрыл обеденный гул. Он поднялся со своего места и хлопнул в ладоши. — Все, кто записался в помощники по подготовке к Белому дню, — прошу собраться у доски. Буквально на пять минут. Лев отложил недоеденное бэнто и поднялся. Рядом зашевелился Такасу, с другой стороны подошла Минори — она возникла словно из ниоткуда, с подносом в руках и всё ещё жуя. Ното и Харута, обсуждавшие что-то в углу, тоже подтянулись. Ами осталась сидеть у окна, но Лев заметил, что она повернула голову и слушает — просто не считает нужным вставать. — Итак, — Китамура поправил очки и развернул перед собой список. Он держал его двумя руками, как важный документ, и на секунду напомнил Льву самого себя в те моменты, когда тот готовил ингредиенты для ужина — та же сосредоточенность, та же точность. — У нас чуть больше трёх недель. За это время нужно оформить зал, согласовать меню, утвердить музыкальную программу и решить вопрос с ведущим. Я разбил всех по группам. Он провёл пальцем по строчкам, и Лев заметил, что его пальцы слегка дрожат. Усталость? Или волнение? Китамура всегда казался непроницаемым, но в последнее время маска давала трещины. — Такасу и Кусиэда — меню и закупка. Вы оба разбираетесь в готовке, так что справитесь. На вас выбор блюд, расчёт порций и координация с поставщиками. Минори радостно подпрыгнула, чуть не опрокинув поднос, и хлопнула Такасу по плечу с такой силой, что тот едва не выронил ручку. Лев увидел, как Рюдзи покраснел до ушей и что-то пробормотал — кажется, «постараюсь». Минори же, казалось, вообще не заметила его смущения. Она уже что-то прикидывала в уме, загибая пальцы и шевеля губами. Китамура перевёл взгляд на Харуту и Ното: — На вас музыка и техническое оснащение. Харута тут же выпрямился, как по стойке смирно, и театрально прижал руку к груди: — Обижаешь! Никакой лотереи. Я уже всё продумал. Значит, так: я составил три плейлиста. Первый — «Романтик»: медляки, скрипки, всё такое. Второй — «Зажигалка»: танцевальное, чтобы народ не уснул. А третий — «Запасной»: на случай, если первые два не зайдут. И ещё я договорился с радиоклубом — они дадут нам старые колонки, если мы упомянем их в благодарственной речи. Так что с музыкой вопрос закрыт. Он выдержал паузу, обвёл всех сияющим взглядом и добавил с хитрой ухмылкой: — Кстати, кто у нас ведущий? Потому что если это Китамура, я уже записал для него вступительную речь. Она начинается со слов: «Приветствую вас, одинокие сердца!» — Ты что, серьёзно? — Ното поправил очки и уставился на Харуту с выражением священного ужаса. — Ты хоть понимаешь, что он может это прочитать? — В том-то и смысл! — Харута хлопнул друга по плечу. — Представляешь реакцию зала? Китамура, сохраняя невозмутимость, только поправил очки: — Ведущий — я. И речь я напишу сам. Без «одиноких сердец». Спасибо, Харута. Харута разочарованно вздохнул, но уже через секунду снова сиял — видимо, придумывал следующий план. Лев заметил, что даже Ното, несмотря на свою обычную сдержанность, не смог сдержать короткого смешка. Китамура перевёл взгляд на Льва: — Оформление зала — Лев. У тебя в помощниках Харута и Ното, когда освободятся от музыки. Плюс любые добровольцы, которых сумеешь привлечь. Твоя задача — чтобы зал выглядел достойно, но без безумного бюджета. Что скажешь? Лев встретил его взгляд. Внутри было пусто, но работа — это то, что ему сейчас нужно. Работа спасала. Работа не давала думать. — Скажу, что справлюсь. — Хорошо. Тогда… — Китамура замялся и добавил чуть тише, так, чтобы слышал только Лев: — После уроков зайди ко мне в совет. Обсудим кое-что. Лев кивнул. Китамура ещё раз пробежался по списку, ответил на пару вопросов — Ното уточнял насчёт колонок из радиоклуба, Минори спрашивала про бюджет на продукты, — и объявил, что на сегодня всё. Народ начал расходиться по местам, а Лев вернулся к своему бэнто, которое уже успело окончательно остыть. Оставшиеся уроки прошли мимо него. Он сидел, глядя в одну точку на доске, и думал о том, что скажет Китамура. Что-то в его тоне — та самая заминка перед «зайди ко мне» — зацепилась в сознании, как заноза. Он не мог сказать, тревожит это его или просто отвлекает от других мыслей. Впрочем, другие мысли были хуже. Когда прозвенел последний звонок, Лев не пошёл домой. Он поднялся на третий этаж, в то крыло, где пахло старой бумагой и где лампы дневного света гудели чуть тише, чем в остальной школе. Дверь с табличкой «Комната школьного совета» была приоткрыта. Он толкнул её и вошёл. Китамура сидел за столом, заваленным бумагами. Перед ним лежали списки, несколько бланков с печатью школы и потрёпанный ежедневник, раскрытый на странице с заголовком «Белый день — подготовка». Он поднял голову, поправил очки и улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда казалась немного рассеянной, но на деле ничего не упускала. И всё же сегодня в этой улыбке было что-то ещё. Усталость, которую он не пытался спрятать. — Лев. Хорошо, что зашёл. Я как раз хотел с тобой поговорить. Садись. Лев опустился на жёсткий стул напротив. Китамура отложил ручку, сцепил пальцы в замок и несколько секунд молча смотрел на Льва. Потом заговорил — без предисловий, но и без резкости: — Я смотрел твои сводки. Успеваемость просела. Не критично, — он поднял ладонь, предупреждая возражение, — но достаточно, чтобы я забеспокоился. Ты пропустил почти две недели после больницы, и это сказалось. Я понимаю, почему. Никто не ждал от тебя немедленного возвращения в строй. Но сейчас конец февраля, экзамены через месяц, а ты ещё и в подготовку к Белому дню влез. Он помолчал, давая Льву возможность ответить. Тот не спешил. Он смотрел на стопку бумаг, на ровные столбцы фамилий, на жирную красную линию, отделявшую утверждённых помощников от резерва. Его фамилия была в верхней части — «Лев. Оформление зала». Китамура вписал её от руки. Это было… неожиданно приятно. Словно кто-то подтверждал: да, ты всё ещё здесь. Ты всё ещё часть чего-то. — Ты поэтому меня позвал? — спросил Лев. — Чтобы отстранить? — Нет, — Китамура покачал головой. — Я позвал тебя, чтобы спросить: ты уверен, что справишься? Я не про оформление зала. Я про всё вместе. Экзамены, подготовка, твоё собственное состояние. Я вижу, что ты держишься. Но я вижу и другое. — Он снял очки и принялся протирать их краем рукава. — Я помню, что со мной было, когда Кано уехала. Я не мог есть. Не мог спать. Я красил волосы в идиотский цвет и думал, что это что-то изменит. Не изменило. Лев поднял глаза. Китамура редко говорил о том времени. А когда говорил — всегда ровно, почти отстранённо, словно пересказывал чужую историю. Но сейчас в его голосе проскользнуло что-то другое — не сочувствие, а понимание. Понимание, рождённое из собственной боли. — Ты держишься лучше, чем я тогда, — продолжил Китамура, возвращая очки на место. — Но я знаю, чего это стоит. Ты работаешь. Ты улыбаешься, когда надо. Ты даже даёшь советы Такасу. Но когда ты думаешь, что никто не видит, ты выпадаешь. Я замечал. Несколько раз. Лев ничего не ответил. Он смотрел на Китамуру, и в его разноцветных глазах отражался свет настольной лампы. Китамура выдержал этот взгляд и продолжил — уже мягче: — Я не отстраняю тебя. Ты один из самых надёжных людей, что у меня есть. Но я хочу, чтобы ты знал: если в какой-то момент ты поймёшь, что не вывозишь — просто скажи. Мы перераспределим нагрузку. Без обид. Без вопросов. Лев медленно выдохнул. В груди что-то отпустило — какой-то узел, о существовании которого он даже не подозревал. — Я справлюсь, — сказал он. Голос прозвучал ровно, но в нём не было той пустоты, что сопровождала его последние дни. — Я не могу просто сидеть и ждать. Мне нужно что-то делать. Иначе… Он не закончил. Но Китамура понял. — Иначе начнёшь думать, — закончил он за Льва. — Знаю. Я так же завалил себя работой в совете, когда Кано уехала. Это помогло — на какое-то время. Но не навсегда. Он осёкся. Его взгляд скользнул куда-то в сторону — к фотографии, приколотой к доске над столом. Прошлогодний снимок школьного совета. Сумирэ Кано стояла в центре, а он — справа от неё, на полшага позади. Лев проследил за его взглядом, но ничего не сказал. — Она бы, наверное, сказала: «Хватит нянчиться, Юсаку», — произнёс Китамура, и в его голосе прорезалась неожиданная хрипотца. — «Если он сказал, что справится — значит, справится». Она всегда была жёстче меня. Но я думаю… нет, я знаю: она бы гордилась тем, как ты держишься. — Он помолчал, всё ещё глядя на фотографию. — И мной бы гордилась. Если бы я довёл этот год до конца как надо. Тишина стала глубже. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, личные, те, что обычно не произносят вслух. Лев видел, как Китамура смотрит на снимок, и понимал: этот разговор уже не об успеваемости. И, возможно, никогда не был только о ней. Китамура словно опомнился. Он отвёл взгляд от фотографии, поправил очки — быстрым, почти нервным движением — и вернулся к деловому тону, хотя тот уже не звучал так уверенно: — В общем, я тебя не отговариваю. Но если поймёшь, что работы недостаточно — приходи. Не в совет. Просто… приходи. Он пододвинул ко Льву лист бумаги — схему оформления зала. На полях были пометки красной ручкой: «корзины у входа — утверждено», «полукруг столов — утверждено», «гирлянды — заказать дополнительно». — Ты ведёшь оформление. У тебя есть Ното и Харута в помощниках. Если нужны будут ещё люди — скажи. Лев взял лист. Пробежал глазами по пометкам. Потом поднял взгляд на Китамуру. Тот уже снова уткнулся в бумаги, но Лев заметил, что его пальцы, сжимающие ручку, слегка дрожат. — Китамура, — сказал он. — М? — Ты бы стал хорошим председателем. Даже с зелёными волосами. Китамура фыркнул — неожиданно, по-мальчишески. — Спасибо. Но давай без зелёных волос. Мне хватило одного раза. Лев поднялся и направился к двери. У порога он остановился и, не оборачиваясь, добавил: — Она бы действительно гордилась. Тобой — в первую очередь. Китамура снял очки и принялся их протирать, хотя они были идеально чистыми. — Спасибо, — сказал он тихо. — А теперь иди. У меня ещё бюджет клуба лёгкой атлетики не свёрстан. Лев вышел в коридор и аккуратно прикрыл за собой дверь. Сквозь щель он ещё секунду видел, как Китамура смотрит на фотографию Сумирэ, и услышал, как тот едва слышно шепчет: «Я справлюсь. Обещаю». Затем дверь закрылась, и Лев остался в тишине пустого коридора. Он сунул руки в карманы и пошёл к лестнице. Слова Китамуры всё ещё звучали у него в голове. «Осознание, что ты не один всё это тащишь». Может быть, в этом и было дело. Не в том, чтобы перестать ждать. А в том, чтобы ждать — вместе. Ждать с теми, кто тоже ждёт. С Рюдзи, который боится потерять Минори. С Ното, который не решается заговорить с Кихарой. С Китамурой, который до сих пор смотрит на фотографию. С Ами, которая смотрит в окно. Он не стал сразу уходить. Вместо этого он вернулся в пустой класс. Закатное солнце заливало парты оранжевым, и длинные тени перечерчивали пол, делая комнату похожей на заброшенный храм. Лев сел за свою парту — ту, что у окна, — и посмотрел на соседний стул. Тот самый, где всегда сидела она. Сейчас он был пуст. Просто кусок дерева и металла. Но в закатном свете даже он казался священным. Лев просидел так несколько минут — не думая, не двигаясь. Просто позволяя солнцу опускаться всё ниже. Потом поднялся и вышел. Коридор был пуст. Шаги гулко отдавались от стен. На лестнице пахло хлоркой — уборщица только что закончила мыть полы. Он спустился на первый этаж, миновал ряд металлических шкафчиков. У главного входа остановился. Он ждал. Смотрел на дверь. На секунду ему показалось, что сейчас она распахнётся — и в проёме появится она: маленькая, взъерошенная, с криком «Ты чего так долго?!». Он почти слышал её голос. Почти видел, как она поправляет шарф и хмурится, потому что он заставил её ждать. Но дверь не открылась. Тишина. Только ветер за стеклом. Лев толкнул дверь и вышел. Сначала спустился по дороге, огибавшей холм, на котором стояла школа. Деревья по обе стороны стояли голые, и ветер трепал их ветки. Он прошёл мимо бейсбольного поля — пустого, тёмного. Где-то вдалеке горели фонари. Потом спустился вниз, к перекрёстку. Тому самому, где они с Тайгой каждое утро встречали Минори. Сейчас там никого не было. Только светофор мигал жёлтым — равнодушный, механический, неотвратимый. Дальше — десять минут по спальному району. Знакомые дома, знакомые заборы, знакомая тишина. Он шёл и считал шаги. Когда-то он шёл здесь с ней — плечом к плечу. Тогда расстояние в тридцать сантиметров казалось пропастью. Теперь пропасть измерялась километрами. У подъезда он остановился. По привычке открыл почтовый ящик. Внутри лежал конверт. Кремовый, чуть помятый. На лицевой стороне — его адрес, выведенный неровным, но старательным почерком. В обратном адресе — незнакомый город. Лев замер. Сердце ударило так, что потемнело в глазах. Он не стал открывать письмо здесь. Поднялся в квартиру, разделся, сел за стол. За окном уже стемнело. Он включил лампу — жёлтый свет упал на конверт. И только тогда аккуратно, почти благоговейно, вскрыл его. «Лев. Я тут уже неделю. Или две. Я не считаю. Каждый день как предыдущий — встаю, завтракаю с мамой, иду в новую школу, возвращаюсь, делаю вид, что делаю уроки, ложусь спать. И так по кругу. Бесит. Всё бесит. Новая школа — это просто какой-то кошмар. Она маленькая, все друг друга знают с детства, а я — чужая. Они смотрят на меня так, будто я инопланетянин. Или редкий зверь в зоопарке. Никто не говорит ничего плохого — просто пялятся. А я не знаю, что с этим делать. Раньше я бы зарычала и они бы отстали. А теперь я пытаюсь быть «нормальной» — и от этого только хуже. Потому что я не нормальная. Я никогда не была нормальной. И ты это знаешь. Ты всегда это знал, и тебе было всё равно. Ты просто был рядом. А здесь никого такого нет. Я там одна. Совсем одна. И мне страшно. Мама старается. Она сняла этот дурацкий дом. Она спорила с чиновниками из опеки. Она кричала в трубку так, что я слышала через стену. Я никогда не видела её такой. Она была похожа на меня в этот момент — такая же злая, такая же упрямая. Может, это у меня от неё. Может, не всё от отца. Но она тоже смотрит на меня странно. Как будто ждёт, что я вот-вот что-то испорчу. Как будто я бомба, которая может взорваться в любой момент. Мы завтракаем вместе, и она спрашивает: «Как дела в школе?» А я говорю: «Нормально». И всё. Два слова. Каждое утро. А потом она уходит на работу, я иду в школу, и мы не видимся до вечера. Я не знаю, о чём с ней говорить. Я не знаю, имею ли я право злиться на неё за то, что она бросила меня тогда. Она ведь теперь старается. Но этого недостаточно. Понимаешь? Недостаточно. Я злюсь, а потом чувствую вину за то, что злюсь, а потом снова злюсь — уже на себя. У мамы есть муж. Он добрый, но я не знаю, как к нему относиться. Он не пытается быть моим отцом — и за это спасибо. Но он чужой. И у них скоро будет ребёнок. Их общий. А я — от другого мужчины, которого мама терпеть не может. Куда меня деть в этой новой семье? Где моё место? Я не знаю. Я пытаюсь найти ответ, но его нет. Иногда я смотрю на твоё кольцо. Оно до сих пор лежит у меня в коробочке, которую я прячу под подушкой. Пластилин не пахнет — я знаю. Но когда я беру его в руки, мне кажется, что я чувствую запах. Запах той ночи. Запах салютов. Запах тебя. Это глупо, да? Но мне всё равно. Это единственное, что у меня осталось. Я вернусь. Я обязательно вернусь. Просто пока не знаю когда. Может, через полгода. Может, через год. Мама говорит, что я должна закончить здесь учебный год, а потом — посмотрим. Но я не могу ждать так долго. Я не могу. Мне нужно знать, что ты всё ещё там. Что ты ждёшь. Что ты не исчез, как все остальные. Напиши мне. Пожалуйста. Хоть пару слов. Хоть что-нибудь. Тайга.» Лев дочитал. Перечитал снова. И снова. Его руки дрожали. Он чувствовал, как внутри — где-то в районе диафрагмы — разгорается жгучая, ломящая боль. Словно на него обрушился груз, который он не мог нести. Не мог — потому что её не было рядом. Потому что он не мог ничего сделать. Она была там, одна, в незнакомой школе, под чужими взглядами, а он сидел здесь и перечитывал её слова, как молитву. «Будь я там, — думал он, — я бы помог ей. Я бы встал между ней и теми, кто смотрит. Я бы сказал им, что она — не катастрофа. Что она — лучшее, что случалось с этим миром. Будь я там…» Но его там не было. И от этого бессилия хотелось кричать. Он не спал в ту ночь. Сначала закончил домашнюю работу — механически, даже не вникая в параграфы. Потом сел за стол, достал чистый лист бумаги и начал писать. Он перечёркивал, комкал листы, начинал заново. Он хотел, чтобы каждое слово было правильным. Чтобы каждое слово долетело до неё и согрело. «Тайга. Я получил твоё письмо. Спасибо, что написала. Я читал его несколько раз. Твоё право — становиться тигром или нет. Просто знай: твой тигр — это не плохо. Если ты не хочешь общаться, если их взгляды действительно делают тебе неприятно, ты имеешь полное право злиться. Ведь это нарушает твои границы. Твой тигр — это твой ангел-хранитель, и только ты можешь решить, кусаться ему или нет. Ты не обязана быть удобной. Ты не обязана быть милой. Ты имеешь право на свою территорию. Я рад, что с твоей мамой у тебя налаживается. Рад, что ты попробовала. Вы обязательно найдёте общий язык — вы с ней гораздо более похожи, чем тебе кажется. Дай ей время. И дай время себе. Здесь без тебя пусто. Я хожу в школу, помогаю Китамуре с подготовкой к Белому дню, делаю уроки. Я функционирую. Но это не жизнь. Это ожидание. Я жду тебя. Столько, сколько потребуется. Хоть месяц. Хоть год. Хоть всю жизнь. Я помню каждую секунду. Крышу. Твои слёзы. Твой голос. Твоё „дурак“. Кольцо. Оно пахнет пластилином. Я тоже это чувствую. Возвращайся. Когда будешь готова. Я буду здесь. Лев.»