«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Знаете, порой мне кажется, что одиночество — это не отсутствие людей. Это отсутствие одного-единственного человека. Того, кто всегда был твоим светом. А всё остальное — просто декорации. Солнце вставало бледное и равнодушное, заливая пустую квартиру холодным февральским светом. Лучи ползли по полу, по стенам, по смятой простыне, но тепло не приходило. Кондиционер, старый и шумный, работал на обогрев из последних сил, и воздух в комнате оставался едва тёплым. На кровати лежал Лев — не укрытый, в той же одежде, что и вчера. Всю ночь он пролежал без сна, глядя в потолок и думая только об одном существе. О той, что пришла на крышу. О свете, который он искал всю жизнь. О свете, что уехал вчера, пообещав: «Я вернусь». Он не знал — когда. Не знал — на сколько. Не знал ничего, кроме того, что она ушла с матерью, чтобы попробовать. «Я ненадолго», — сказала она. Но что значит «ненадолго» для того, кто только что нашёл смысл существования и тут же его отпустил? — Скоро… — прошептал он в тишину, не чувствуя ни усталости, ни времени. — Скоро — это когда? Тишина не ответила. Рука вяло потянулась к чашке с водой, оставленной на тумбочке. Глоток — ледяная. Вода обожгла горло, напомнив, что тело ещё живо, даже если душа застыла где-то на полпути между вчера и сегодня. Он медленно потёр голову. Мысли ворочались тяжело, как жернова. «Если сцена на крыше была вчера, в День святого Валентина… значит, прошли ровно сутки». Всего лишь сутки. А казалось — вечность. Огорчённо вздохнув, он сполз с кровати. Линолеум, как всегда, щекотал босые ступни холодом, но Льву было всё равно. Он не знал, как реагировать на её отъезд. Всё его существование протестовало — глухо, на самой грани слышимости. Но он ничего не мог поделать. Пришлось казаться сильным. Или он настолько ослеп от произошедшего там, на краю, что позволил коварной судьбе забрать то, чего ждал, казалось, целую вечность? В голове снова всплыл образ: не он, а кто-то другой несёт Тайгу сквозь снежную бурю. Рюдзи. Чужое воспоминание, чужая роль, которую он то ли украл, то ли получил по ошибке. Лев тряхнул головой. — Чёрт! Не забивай себе голову. Он уже занёс руку, чтобы вмазать себе по лбу, но что-то остановило. Обернулся. Взгляд упал на тумбочку, а на ней — его детские рисунки. Те самые, с девочкой, похожей на неё. Жёлтые карандашные волосы, распахнутая куртка, кулак, занесённый для удара. Он рисовал это, когда ему было шесть. За девять лет до встречи. Он смотрел на рисунок и чувствовал, как внутри что-то закипает — не гнев, не боль, а странная, почти истерическая смесь узнавания и отрицания. «Почему? Почему я нарисовал её до того, как встретил? Почему я помню то, чего не переживал?» Эти вопросы не имели ответа. Они никогда его не имели. Взгляд нахмурился, потом размяк. Он взял листки и понёс на кухню — рассматривать, вспоминать, цепляться за единственное доказательство, что он не просто безумец. На кухне гудел кондиционер. Лев подошёл к пульту, пощёлкал кнопками — без толку. Внешний блок, наверное, обледенел. Градусник на стене показывал четырнадцать. Он открыл холодильник. Пустота, нарушаемая лишь недавно купленным пакетом молока. Одинокий белый прямоугольник на голой полке. На дверце — одинокое яйцо. В углу — засохший кусочек сыра. Лев нахмурился, испустил тяжёлый, почти животный стон и захлопнул дверцу. — Надо в супермаркет, — пробормотал он, направляясь к шкафу. — А то такими темпами я и до вечера не доживу. Одевался медленно, всё с той же невероятной вялостью, непослушными руками задирая рукава лёгкой кофты. Запахнул её, даже не глядя в зеркало. Зеркало сейчас было ни к чему. Он и так знал, что там — всё те же разноцветные глаза. Один тёмно-красный, с карей искрой. Другой небесно-голубой, чуть замутнённый. Глаза, которые видели свет, а теперь смотрели в пустоту. Открыл входную дверь. В подъезде пахло чужими духами — сладкими, приторными. Запах смешивался с сыростью, пылью и чем-то ещё, создавая резкий, неестественный аромат, от которого першило в горле. Это отвлекло — на несколько секунд мысли просто выключились. Он спустился по лестнице и вышел на улицу. Утренний воздух пах талым снегом и выхлопными газами. Город уже проснулся: где-то гудели машины, хлопали двери, кричали дети. Лев сунул руки в карманы и направился в сторону ближайшего Seven-Eleven, глядя под ноги, считая трещины в асфальте. В магазине он не стал ходить кругами. Взял первое, что попалось на глаза: упаковку онигири с тунцом, бутылку холодного зелёного чая и маленькую упаковку булочек с джемом. На кассе его взгляд на секунду задержался на стойке с жевательной резинкой, он отвёл глаза, расплатился и вышел. На подходе к школьным воротам его окликнул знакомый голос. — Хей, Лев-тян! Что грустный такой? И где Тайга? Льва словно пробило громом. Он повернулся медленно, как мертвец, услышавший заклинание, и, почесав голову, произнёс ровно, почти без интонации: — Я сейчас не в лучшем состоянии. Харута хлопнул его по плечу — не зло, но ощутимо, так, что Лев едва не потерял равновесие. Харута всегда так делал: хлопал, смеялся, заполнял пространство шумом. Да ладно тебе, мы с Ното… — Сказал же, не сейчас, — перебил Лев, отстраняясь. — Я и в школу не планировал идти. Харута осёкся. Он никогда не видел Льва таким. Всегда странный, всегда философствующий, но живой. А теперь перед ним стоял автомат, запрограммированный на минимум функций: идти, говорить, дышать. Харута и Ното переглянулись. В этом взгляде было что-то неуловимое — не просто растерянность. Ното чуть нахмурился, переводя взгляд с Льва на Харута и обратно. Его собственное лицо было спокойным, но в глазах — тень. — Ладно, ты уж прости, Лев, — сказал Харута, понизив голос. — Мы не думали, что ситуация такая. Лев усмехнулся — коротко, сухо. Усмешка вышла наигранной, искусственной, словно он натянул её поверх пустоты. — Тогда лучше бы вообще не думали. Он развернулся и пошёл к воротам. В руке хрустел пакет с покупками. Ното долго смотрел ему вслед. Потом тихо, почти неслышно произнёс: — Вот чёрт… Я даже не знал, что Тайга уехала. А ты знал? — Я вообще думал, у них всё наладилось. — Похоже, наладилось, — Ното сунул руки в карманы. — Просто… по-другому. Они помолчали. — Идём, — сказал наконец Харута. — А то опоздаем. И голос его звучал как обычно — слишком громко, слишком весело. Лев поднялся по лестнице на второй этаж. Дверь с табличкой «2-С». Он толкнул её и вошёл. В классе пахло всё той же смесью мела, старого дерева и едва уловимого запаха духов. Парты стояли на тех же местах, что и вчера, но всё казалось чужим. Несколько учеников уже сидели, переговариваясь вполголоса. Их голоса сливались в неразборчивый фоновый шум. Лев прошёл к своей парте у окна, сел, поставив пакет на пол. «Да… А ведь это всё ещё второй год. Ещё целый год впереди. А потом что?» Ответа не было. Пальцы машинально потянулись к пакету, нащупали прохладный бок банки с чаем. Холод металла — хоть что-то, что можно ощутить. В голову снова вполз образ Тайги. Не лицо даже — пустота на соседней парте. Форма воздуха, которая должна была быть заполнена её присутствием. Он отвёл взгляд к окну. За стеклом серое небо, голые ветки, редкие прохожие. «Этот класс тот же, но без неё он стал другим. Впрочем, всё вокруг стало другим». Скрипнула дверь. Вошёл Рюдзи. Он оглядел класс, нашёл глазами Льва и, не колеблясь, направился прямо к нему. Сел на соседний стул — тот самый, где обычно сидела Тайга. — Как ты? — спросил он тихо, без обычной своей резкости. Лев не ответил. — Я слышал, она уехала, — продолжал Рюдзи. — Минори сказала. Ты как? — Нормально, — выдавил Лев. Голос прозвучал глухо, как из-под толщи воды. Рюдзи помолчал. Потом положил руку на плечо Льву — тяжело, но как-то неуверенно, словно сам не знал, правильно ли делает. — Ты это… держись, — сказал он и осёкся, понимая, как банально это звучит. — Ну, то есть… я не знаю, что сказать, но… я рядом. Если что. Лев медленно повернул голову. В глазах Такасу не было жалости — только растерянность человека, который искренне хочет помочь, но не знает как. — Спасибо, — сказал Лев. Рюдзи кивнул, убрал руку и встал. Лев снова посмотрел в окно. «Рюдзи хочет помочь, но не знает как. И я сам не знаю, как принять эту помощь. Я страдаю, потому что мне больно. И это и есть верность себе. Принять утешение значило бы предать то, что я чувствую. А я не предам». В класс вошла учительница Юри — с привычно растрёпанными волосами и кипой бумаг. Начала что-то говорить о подготовке к Белому дню, о традиционных мероприятиях. Лев смотрел на пустую парту и думал о том, что Тайга уехала — но он не знает, на сколько. «Я вернусь», — сказала она. Но когда? Через неделю? Месяц? Год? Эта неизвестность была хуже самого ожидания. Потому что если не знаешь срока, не можешь и отсчитывать дни. Не можешь поставить крестик в календаре и сказать: «Ещё десять». Ты просто висишь в пустоте. На обеденном перерыве он поймал себя на мысли, которая не хотела оформляться в слова. Она крутилась где-то на границе сознания — неясная, тягучая, ускользающая. — Почему я так переживаю? Раньше ведь… — он осёкся. — Хотя нет, даже раньше я… Мысль оборвалась, оставив после себя только тишину. Вдруг откуда ни возьмись перед ним материализовалась Минори. Возникла, словно из воздуха, с подносом в руках и вечной улыбкой, которая сейчас казалась чуть мягче. — Чего грустим? — спросила она, плюхаясь на соседний стул. Тот самый. Её стул. Лев вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился, узнав её. — Она ведь… — начал он и замолчал. Минори улыбнулась — не своей обычной ослепительной улыбкой, а какой-то другой, тёплой и понимающей. — Я уверена: Тайга никогда не делает ничего просто так. Такой уж она человек. И она вернётся. Обязательно. — Дело вовсе не в этом, Минори. — Он помолчал. — Спасибо. Я невероятно ценю твою помощь. Минори наклонила голову, не понимая. — Ладно, не суть. Мне не очень хочется говорить на эту тему. Минори моргнула, а потом хлопнула в ладоши — резко, звонко, словно ставя точку. Взяла палочки. — Хорошо! Они ели молча. Лев жевал механически, не чувствуя вкуса, но само действие — простое, ритмичное — немного возвращало его в тело. Потом он спросил: — Минори… а как ты узнала, что Тайга уехала? Она проглотила, вытерла рот салфеткой и ответила просто, будто говорила о погоде: — Она мне позвонила. Сказала, что её мать забрала. Просила передать, что уехала. И ещё… — Минори чуть помедлила, но потом добавила: — Что она любит тебя. Последние слова отозвались в голове Льва долгим, чистым эхом. На его лице сама собой нарисовалась улыбка — ласковая, мягкая, совсем не похожая на те искусственные усмешки, что он носил весь день. Глаза чуть намокли — почти незаметно, но Минори заметила. Она ничего не сказала, только улыбнулась в ответ. Внезапно. — Вы вдвоём кушаете, а нас с Такасу так и не позвали? Китамура Юсако стоял рядом, поправляя круглые очки. За его спиной мялся Такасу с подносом. Китамура сел напротив, сложил руки в замок, и Лев сразу понял: сейчас начнётся обсуждение. — Итак, — начал Китамура, понизив голос, — у меня к вам дело. Белый день через месяц. Школьный совет хочет устроить что-то особенное. Не просто обмен подарками, а мероприятие. Что-то вроде… вечера благодарности. Мне нужны помощники. Надёжные люди, которые не сбегут в последний момент. — Он посмотрел на Льва. — Ты как, Лев? Лев встретил его взгляд. Внутри было пусто, но где-то на самом дне теплилась странная искра. Он подумал о Тайге. О том, что она бы, наверное, хотела, чтобы он не запирался в четырёх стенах и не гнил заживо. — Да, — сказал он, и голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Я в деле. Китамура кивнул. Минори уже подпрыгивала на месте. Такасу вздохнул, но тоже согласился. — Вот и отлично. Тогда обсудим детали после уроков. А пока — ешьте. Нам понадобятся силы. В спортзале пахло лаком для дерева и пылью. Китамура разложил на полу чертежи — три больших листа ватмана, склеенных скотчем. Углы были придавлены гантелями, чтобы не заворачивались. Сам Китамура стоял над схемой, скрестив руки на груди и чуть наклонив голову. Рюдзи сидел на скамейке в углу, перебирая мотки проводов. Минори, стоя на стремянке, пыталась закрепить край гирлянды и что-то напевала — мотив был смутно знакомым, кажется, из той песни, которую они с Тайгой когда-то пели дуэтом. — О, Лев! — Китамура поднял голову и поправил очки. — Вовремя. У нас дилемма: мы не можем решить, как разместить зону для вручения подарков. Если поставить столы здесь, — он ткнул пальцем в чертёж, — то перекроем проход к сцене. А если здесь, то гости не увидят ведущего. Лев подошёл, бросил взгляд на схему. — Поставьте столы полукругом перед сценой, — сказал он. — Проход останется с двух сторон, и ведущий будет виден отовсюду. А подарки можно сложить в корзины у входа — пусть гости сами забирают, когда объявят имена. Так меньше суеты. Китамура замер на секунду, переваривая. Потом лицо его озарилось — не той сдержанной, официальной улыбкой, которую он носил на заседаниях студсовета, а настоящей, почти детской. — Гениально! Лев, ты спас бюджет нервных клеток школьного совета. Записываю. Работа заняла около часа. Гирлянды были развешаны, столы расставлены полукругом. Провода уложены вдоль стен и заклеены крепёжной лентой. Харута и Ното тоже были здесь — помогали таскать столы, держали стремянку, перебрасывались привычными шутками. Но Лев заметил — или ему показалось? — Что Ното, молчит чуть дольше, чем раньше. Ното отвёл глаза, когда Китамура мимоходом упомянул Кихарy, — этого было достаточно. Достаточно, чтобы понять: что-то происходит. Что-то, о чём они молчат. Лев не стал спрашивать. Он знал цену непрошеных вопросов. Когда работа была закончена и все начали расходиться, Ното задержался, помогая Льву собрать оставшиеся материалы. Они работали молча — Ното подавал мотки, Лев укладывал их в коробку. Тишина была уютной, рабочей. Ното не сказал ни слова о том, что его гложет. Он просто помог. И Лев понял: иногда помощь — это не слова. Иногда помощь — это просто не уходить, когда все остальные уже ушли. На большой перемене проходя мимо автоматов, Лев услышал знакомый голос. — Лев. Ами стояла, прислонившись к стене, с банкой кофе в руке. Выглядела она, как всегда, безупречно — идеально уложенные волосы, лёгкий макияж, — но что-то в её позе было другим. Меньше наигранности. Больше усталости. — Привет, — сказал он, останавливаясь. — Привет, — ответила она без привычной иронии. Они помолчали. Молчание было долгим, но не въедалось в уши. Это было хорошее молчание — то, что бывает только между людьми, которым не нужно притворяться друг перед другом. Вдруг она нарушила тишину: — Лев, знаешь… раньше я думала, что если ты уйдёшь, я этого не переживу. Он не перебивал. Он чувствовал — ей нужно выговориться. — Но знаешь, помнишь тот день? День добровольной уборки района? Когда я упала в грязь, и ты снял с меня лягушку, а потом сказал, что я не обязана прятаться. — Она улыбнулась, ласково, почти как ребёнок. — Тогда я впервые почувствовала: вот он, человек, который может понять и принять меня целиком. Без оговорок. Без маски. Она замолчала, подбирая слова. Ей было трудно — Лев видел это по тому, как дрожали её пальцы, сжимающие банку. — Но время шло. И когда ты сказал, что хочешь, чтобы у меня был выбор… в тот момент мне стало легче. Я поняла — это не для меня. Не потому, что ты плохой. А потому что ты уже выбрал. Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не позволяла им пролиться. — Лев, я не могу сказать, что поняла, что у меня должен быть выбор. Думаю, ты понимаешь… Лев видел всё. Видел её борьбу. Видел, как она пытается удержать маску — и как маска трескается, обнажая живое, трепещущее, настоящее. Он не стал анализировать. Не стал искать правильных слов. Он просто шагнул вперёд и мягко, почти невесомо, обнял её. — Всё хорошо, — сказал он тихо, без привычного философского надрыва, а с какой-то спокойной, уверенной теплотой. — Просто знай: независимо от того, буду я твоим или нет, я буду рядом. И если тебе будет плохо — я тебе помогу. Ами замерла. Она не отстранилась, но и не ответила на объятие. Просто стояла, переживая что-то внутри. В этот момент она чувствовала всё сразу: благодарность за то, что он её видит; горечь от того, что он никогда не будет её; вину за то, что она продолжает что-то чувствовать к нему, когда он любит другую; и странную, почти забытую радость — от того, что он жив, что он рядом, что он не исчез. Когда он отпустил её, она подняла на него глаза. В них, вместе с остатками непролитых слёз, мелькнуло что-то тёплое. — Ты странный, — сказала она, но в её голосе не было ни насмешки, ни привычной маски. Скорее — тихое удивление. Лев улыбнулся — не натянуто, а искренне: — Я не странный. Я просто наконец научился дышать благодаря Тайге. И теперь могу смело делиться кислородом с другими. На щеках Ами проступил лёгкий румянец. Она похлопала глазами, явно пытаясь справиться с нахлынувшим чувством неловкости, и вдруг — легонько, почти символически — пнула его ногой. — Ты просто безнадёжен, — сказала она, но тут же, уже мягче, добавила: — Но спасибо тебе. Даже за то, что позволил мне тебя ударить. Лев поднялся, потирая ушибленное место скорее по привычке, чем от боли, и кивнул: — Обращайся. Он пошёл по коридору, оставляя её одну у автоматов. Ами смотрела ему вслед, и в её взгляде больше не было ни тоски, ни желания обладать. Только благодарность. И тихая, запрятанная глубоко внутри горечь — та, что остаётся, когда любишь, но отпускаешь. Она сделала глоток кофе, поморщилась — напиток уже остыл — и улыбнулась своим мыслям. «Я не знаю, люблю ли я тебя до сих пор. Или это благодарность. Или это привычка. Или всё сразу. Но я знаю, что ты — первый человек, который увидел меня и не отвернулся. И за это я тебе благодарна. Даже если эта благодарность разрывает меня изнутри». Вечер подкрался незаметно. Солнце ушло за горизонт, оставив после себя бледно-сизую полосу на западе. Ветер стих, и воздух стал прозрачным, холодным, как стекло. Лев возвращался домой один — Рюдзи задержался у Минори. Он шёл по пустынной улице, сунув руки в карманы, и вдруг заметил, что ноги несут его не к подъезду, а в другую сторону. Туда, где когда-то гнулся фонарный столб. Фонарь стоял на своём месте. Кривой. На бетонном основании — едва заметная вмятина, которую оставила нога Тайги в ночь их первой откровенной ссоры. Лев остановился, провёл пальцем по холодному металлу. Вмятина была шершавой на ощупь. Он помнил, как она стояла здесь — маленькая, разъярённая, с мокрыми от слёз глазами, — и задавала вопросы, на которые никто не хотел отвечать. «Чем плох маленький рост? Почему им моё имя не нравится? Почему никто меня не понимает?» А он не кричал о себе — он просто отвечал ей. «Это враньё». «С чего ты взяла». Он не жаловался — он поддерживал. Потому что уже тогда, сам того не осознавая, любил её. А потом она сказала: «Пока, Лев». И ушла. Но на следующий день вернулась. Он постоял ещё немного, глядя, как ветер раскачивает голые ветки сакуры. Потом развернулся и пошёл домой. Квартира встретила его всё тем же гулом кондиционера — упрямого, старого, который не сдавался, даже когда толку от него не было. Лев разделся, повесил куртку на спинку стула. Он взял ключи от её квартиры и вышел в коридор. Дверь открылась со скрипом. Запах пыли и чего-то ещё, почти выветрившегося. Её запах. Лев шагнул внутрь. Шезлонг стоял на своём месте у южного окна. Окна выходили на дом Такасу. Лев подошёл, посмотрел на тёмный балкон Рюдзи. На его лице мелькнула ироничная, кривоватая улыбка. Он прошёл в спальню, остановился около кровати. Подушка с вмятиной от головы. Одеяло, под которым она спала. Взгляд упал на табуретку — там лежала заколка. Маленькая, серебряная, с цветком. Он взял её, подержал в ладони. Металл был холодным. Он вспомнил, как она надевала эту заколку в день фестиваля. Как волосы рассыпались по плечам. Как она улыбалась. Он мог бы взять её. Никто бы не узнал. Тайга, наверное, даже не заметила бы пропажу. Но он не взял. Медленно, аккуратно положил заколку обратно. На то же место. Постоял ещё немного, глядя на пустую кровать. Потом вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Он вымыл тарелку, вытер руки, подошёл к пианино и открыл крышку. Пальцы легли на клавиши. И полилась музыка. Та самая. Лунная соната. Та, с которой всё началось. Он играл с закрытыми глазами. Не думая. Просто чувствуя. Первая часть — Adagio sostenuto. Медленная, тягучая, как зимний вечер. Каждая нота — как капля воды, падающая в тишину. Он вспоминал, как впервые сыграл эту мелодию, и она услышала её через стену. Как пришла к нему среди ночи — маленькая, босая, заворожённая. Как спросила: «Это ты так играешь?» Вторая часть — Allegretto. Чуть живее, но всё ещё сдержанно. Он вспоминал, как она сидела рядом, пока он вышивал вкладыши для её купальника. Как клевала носом, но не уходила. Как сказала: «На свадьбу такие обязательно вставлю». Третья часть — Presto agitato. Бурная, стремительная, полная боли и надежды. Он вспоминал крышу. Её глаза. Её голос. «Лев мой!» — кричала она тогда, у бассейна. И потом, на крыше, когда он был готов шагнуть в пустоту: «Дурак! Идиот! Ты что собрался делать?!» Она спасла его. Просто пришла. Просто была. Он играл, и музыка заполняла пустоту. Не насовсем — но на эти минуты её было достаточно. Когда прозвучал последний аккорд, он открыл глаза. За окном было темно. Луна светила в комнату, заливая клавиши серебром. Он вспомнил, как вчера она стояла на балконе и слушала. Как он сказал: «Ты мой свет». Как она заплакала. Как они уснули в обнимку. Теперь её не было. Но свет остался. Он не знал, когда она вернётся. Не знал, вернётся ли вообще — та, прежняя, или изменившаяся. Но он знал, что она есть. Где-то там. Живая. Настоящая. Этого никто не отнимет. Надежда — глупая, иррациональная, не подкреплённая ничем, кроме веры — теплилась внутри. И больше ему ничего не было нужно. Он закрыл крышку пианино. Встал. Прошёл в спальню. Лёг на кровать. И впервые за двое суток уснул без кошмаров, от изнеможения.