«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Вечер опустился на дом Такасу тихо и незаметно. За окнами сгущались февральские сумерки — не такие ранние, как в декабре, но всё ещё достаточно плотные, чтобы в комнате без света было темно уже в шесть. Такасу сидел за кухонным столом, вертя в пальцах ручку. Перед ним лежала анкета. Чистый бланк с пустыми графами, если не считать фамилии в верхнем углу. Он смотрел на неё последние полчаса, но так и не написал ни слова. Графы были ровными, аккуратными, с бледно-серыми подсказками в каждой строке — «название университета», «специальность», «желаемая профессия» — и от этих подсказок ему становилось только хуже. Они словно требовали от него ответов, которых у него не было. Он откинулся на спинку стула и потёр глаза. В кухне пахло вчерашним рисом и соевым соусом — привычные запахи, которые обычно успокаивали его, но сегодня только раздражали. Инко-тян, завёрнутый в крылья, висел на жёрдочке в углу и время от времени издавал сонное чириканье. Попугай, казалось, был единственным существом в этом доме, которое ни о чём не тревожилось. Такасу знал, что должен сделать это сегодня. Не завтра, не через неделю. Сегодня. Потому что если он отложит ещё на день, то снова найдёт причину не говорить. А Ясуко будет смотреть на него своим обычным беззаботным взглядом и ждать. Она всегда ждала. С того самого дня, как он научился ходить, — она ждала его первых шагов. Когда он пошёл в школу — ждала его оценок. Когда он начал готовить — ждала его ужина. Она ждала от него всего, но никогда не требовала. И от этого было только тяжелее. В коридоре хлопнула дверь, и через минуту на кухню вошла Ясуко. Она только что вернулась из магазина — на этот раз не с работы, а именно из магазина, потому что по четвергам у неё был выходной. Волосы растрёпаны, под глазами тени, но двигалась она легко, почти танцуя, как всегда. В одной руке она держала пакет из круглосуточного, в другой — снятые туфли, которые тут же бросила у порога. — Рю-тян, ты чего в темноте сидишь? — она щёлкнула выключателем, и кухню залил жёлтый свет. Лампа под потолком была старой, с абажуром в виде колокольчика, и свет от неё падал на стол неровным кругом. — Я принесла онигири! С тунцом! Твой любимый! Ещё взяла рамэн, но это на завтра. И молоко. И печенье. И ещё какие-то штуки, которые были по скидке. — Она вывалила содержимое пакета на стол и начала сортировать покупки с энтузиазмом, который совершенно не вязался с её уставшим видом. Такасу смотрел на неё и молчал. Ясуко, не замечая его состояния, продолжала щебетать: — Представляешь, на кассе была очередь — просто ужас! Все скупают шоколад, потому что скоро Белый день. Я чуть не опоздала на автобус. А ещё этот дурацкий кондиционер в магазине сломался, и я там чуть не замёрзла. Пришлось надеть вторую кофту, но она колючая, я её ненавижу. — Она наконец разобрала покупки и, довольная, упёрла руки в бока. — Ну вот! Теперь у нас есть еда на три дня вперёд. Я — гений планирования! Она повернулась к нему и только тогда заметила его лицо. Её улыбка чуть дрогнула. — Рю-тян? Ты чего такой серьёзный? Что-то случилось? — Мам, — сказал он. — Сядь, пожалуйста. Я хочу поговорить. Ясуко медленно опустилась на стул напротив него. Её руки, до этого активно жестикулировавшие, теперь легли на стол — одна поверх другой. Она смотрела на сына и пыталась угадать, что он скажет. — Я хочу работать, — сказал Такасу. Голос его прозвучал ровно, без дрожи. Ясуко моргнула. — В смысле — работать? Ты же ещё учишься. У тебя школа, потом универ… — Я не пойду в университет. По крайней мере, не сейчас. — Он набрал воздуха и продолжил: — Я хочу работать после школы. Помогать тебе. По-настоящему помогать. Чтобы ты могла меньше работать. Чтобы у тебя было время отдыхать. — Но, Рю-тян, тебе не нужно… — Нужно, — перебил он. Его голос стал твёрже. — Ты работаешь по ночам. Ты приходишь под утро и падаешь без сил. У тебя каждый месяц простуда, потому что ты не высыпаешься. Ты думаешь, я не замечаю? Я замечаю. Я всё замечаю. И я не могу просто сидеть и смотреть, как ты убиваешь себя на этой работе. Ясуко открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли у неё в горле. Она смотрела на сына и видела перед собой не мальчика, которого растила одна все эти годы, а взрослого мужчину, который только что сказал ей то, что она сама не решалась признать. Её глаза заблестели, но она быстро заморгала, прогоняя непрошеные слёзы. — Я хочу, чтобы ты учился, — сказала она тихо, и её голос прозвучал совсем не так, как обычно — без наигранной бодрости, без вечного «Я-тян справится». — Чтобы у тебя было будущее. Чтобы ты не повторил моих ошибок. — Каких ошибок? — Такасу подался вперёд. — Ты говоришь о том, что родила меня? — Нет, я не это… — Потому что если ты считаешь меня ошибкой, то это неправда. Ясуко всхлипнула — неожиданно для самой себя. Она прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержаться, но слёзы уже потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки на коже. — Ты не ошибка, — прошептала она. — Ты самое лучшее, что со мной случилось. Но я… я не смогла дать тебе то, что должны давать родители. У тебя не было отца. У тебя не было нормального дома. Ты с детства готовил сам, потому что я была на работе. Ты рос один, Рю-тян. Один. И я не хочу, чтобы ты продолжал жить так же. Я хочу, чтобы ты поступил в университет, нашёл хорошую работу, женился, завёл семью — всё то, чего у меня не было. — У меня это будет, — сказал Такасу. — Но не сразу. Сначала я помогу тебе. А потом, когда у тебя будет нормальная работа и ты перестанешь болеть каждую зиму, — тогда я пойду учиться. Я не отказываюсь от университета. Я просто откладываю его. Это не «нет». Это «позже». Ясуко долго молчала. Потом вытерла слёзы рукавом — грубо, по-детски, — и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, но настоящей. — «Позже», — повторила она. — Не «нет». — Не «нет». Она встала, обошла стол и обняла его сзади за плечи. Такасу замер — он не привык к таким жестам, — но через секунду расслабился и накрыл её руку своей. Её пальцы были холодными и тонкими, и он чувствовал, как они дрожат. Он сжал их крепче. — Ты вырос, — сказала она ему в макушку. — Когда успел? — Пока ты работала по ночам. Ясуко тихо рассмеялась — сквозь слёзы. Её смех был хриплым, но искренним. — Ладно, Рю-тян. Заполняй свою дурацкую анкету. Я-тян не будет мешать. Но обещай мне, что если передумаешь — ты мне скажешь. И я не обижусь. Правда, не обижусь. — Обещаю. Она отпустила его и пошла к плите разогревать онигири. Такасу взял ручку и склонился над бланком. «Работа» — написал он в графе «ближайшие планы». Буквы получились неровными, но он не стал переписывать. Впервые за долгое время он почувствовал, что сделал что-то правильно. Утро встретило Льва всё тем же холодом. Он открыл глаза, полежал несколько минут, глядя в потолок, потом сел на кровати и потянулся до хруста в позвоночнике. Кондиционер снова не справлялся — градусник показывал десять, на градус меньше, чем вчера, — и холод уже пробрался под одеяло. Он закутался в него, как в кокон, и посидел так, собирая себя по кусочкам. Мысль о Тайге пришла и ушла — привычная, почти рутинная. Он уже не боролся с ней. Просто принимал, как принимают восход солнца или шум дождя за окном. Сегодня был четверг. Школа, потом подготовка к Белому дню — Китамура назначил общий сбор после уроков. У Льва был долгий день впереди, и он знал, чем его занять. Он встал, умылся ледяной водой, от которой заломило скулы, приготовил скудный завтрак — остатки риса с маринованными овощами, — съел его без аппетита и оделся. Ключи от квартиры Тайги лежали на тумбочке в прихожей. Он взял их вместе с ведром, тряпкой и моющим средством и спустился этажом ниже. В квартире Тайги было тихо и пыльно. Солнечный свет пробивался сквозь задёрнутые шторы, рисуя на полу бледные полосы, в которых танцевали пылинки. Лев поставил ведро у порога и огляделся. Квартира была в том же состоянии, что и после её отъезда — нетронутая, застывшая во времени. На кухне — одинокая чашка в раковине, та самая, из которой она пила чай в последнее утро. На спинке стула висело её полотенце. На журнальном столике — раскрытый журнал, который она читала перед сном. Всё это были не просто вещи. Это были её следы. И он не имел права их стирать. Он начал с кухни. Отмыл раковину, стараясь не сдвинуть чашку ни на сантиметр. Протёр плиту — на конфорке осталось засохшее пятно от пролитого бульона, которое он отскребал несколько минут, пока металл не заблестел. Выбросил засохший хлеб из хлебницы. Двигался медленно, методично. Каждое движение требовало осторожности — он обходил её вещи, как обходят экспонаты в музее. В спальне он остановился у кровати. Подушка с вмятиной от головы. Одеяло, аккуратно сложенное, — видимо, Тайга сама заправила постель перед уходом. Он взбил подушку, стараясь не разгладить вмятину, и поправил одеяло. На табуретке лежала заколка — маленькая, серебряная, с цветком. Он взял её, протёр от пыли краем рукава и положил обратно. На то же место. Под тем же углом. Он знал, что это странно. Знал, что анализирует собственное поведение — эту почти ритуальную бережность, с которой он обращался с её вещами. Его разум тут же услужливо подсказал термин — «компенсаторное поведение». Он пытается сохранить её присутствие через предметы. Это не поможет ей вернуться. Это просто способ заполнить пустоту. Он знал это. Знал, что знает. И всё равно продолжал. Потому что иногда знание не имело значения. Он вымыл пол в коридоре, протёр пыль с книжных полок, проверил, не протекает ли кран в ванной. Закончив, вымыл руки, закрыл дверь на ключ и вернулся к себе. Перекусил остатками риса, оделся и вышел на улицу. Солнце светило ярче, чем вчера. Его лучи отражались от луж и витрин, заставляя город искриться, но тепла земля ещё не получала — холодный ветер по-прежнему забирался под одежду и кусал за щёки. Лев сунул руки в карманы и пошёл к школе, глядя под ноги, считая трещины в асфальте. Он заметил, что на газонах, там, где снег уже сошёл, появились первые робкие ростки — ещё не трава, а что-то бледное и полупрозрачное, но это было начало. На перекрёстке его ждал Рюдзи. Его лицо было мрачнее обычного — брови сошлись к переносице, челюсть сжата, а взгляд, устремлённый куда-то вдаль, горел такой яростью, что редкие прохожие обходили его стороной. Он стоял, засунув руки глубоко в карманы куртки, и его плечи были напряжены так, словно он готовился к драке. — Доброе утро, — сказал Лев, подходя. — Ты выглядишь так, будто готов убить первого встречного. — Я в порядке, — буркнул Рюдзи. — Врёшь. Рюдзи покосился на него, потом вздохнул и отвёл взгляд. — Я вчера поговорил с Ясуко. — Об анкете? — Да. Я сказал ей, что хочу работать после школы. — Он замолчал и потёр переносицу — жест, который перенял у Льва несколько месяцев назад и теперь использовал неосознанно. — Она сначала… ну, ты знаешь её. Она хочет, чтобы я поступил в университет. Говорит, что не хочет, чтобы я повторял её ошибок. Что я должен получить образование, найти хорошую работу, жениться — всё то, чего у неё не было. Она говорила это с таким лицом, будто я отказываюсь от всего сразу. Будто я ставлю крест на своём будущем. — А ты что? — Я сказал, что это не навсегда. Что я просто хочу помочь ей сейчас, а потом, когда всё наладится, пойду учиться. — Он помолчал. — Она вроде поняла. Даже обняла меня. Но всё равно… у неё было такое лицо, будто я её подвёл. — Ты её не подвёл. — Я знаю. Но легче от этого не становится. Лев задумался. Они шли по пустой утренней улице, и только шаги нарушали тишину. Ветер шевелил голые ветки деревьев, и тени от них дрожали на асфальте, создавая иллюзию движения. Через минуту Лев заговорил — медленно, подбирая слова: — Знаешь, Тако, взрослые часто пытаются реализовать через детей то, чего не смогли сами. Это не всегда осознанно, но это так. Ясуко, наверное, видит в тебе шанс. Шанс на жизнь, которую она не прожила. Она смотрит на тебя и думает: «Если мой сын поступит в университет, значит, я сделала что-то правильно. Значит, моя жизнь была не напрасной». Это не про тебя. Это про неё. — Но я не хочу жить её жизнью. Я хочу жить своей. — Правильно. И ты ей это сказал. Она услышала. Просто ей нужно время, чтобы привыкнуть. Она восемнадцать лет представляла себе одно будущее для тебя, а теперь ты показываешь ей другое. Это нормально, что она не сразу приняла. Лев замолчал, но через несколько шагов продолжил — и голос его стал тише, задумчивее: — Вообще, если подумать, создание новой жизни — это акт эгоизма. Родители заводят детей, чтобы заполнить пустоту, чтобы было кому передать своё имя, свои гены, свои надежды. Никто не спрашивает ребёнка, хочет ли он появляться на свет. Его просто ставят перед фактом. А потом пытаются слепить из него что-то, что соответствует их ожиданиям. — Он осёкся. Посмотрел на Рюдзи — тот слушал молча, с непроницаемым лицом. — Извини. Я ушёл в дебри. — Ничего. Я привык. — Я просто хотел сказать: твоя мать не желала тебе зла. Она действовала из любви. Может быть, неуклюже, может быть, эгоистично, но из любви. И когда ты говоришь с ней, помни об этом. Злость — это самая простая реакция, на которую способен человек. Гораздо труднее понять, что за ней стоит. Что за гневом Ясуко стоит страх. Страх, что ты повторишь её судьбу. Что ты будешь так же много работать и так же мало спать. Что ты никогда не выберешься из этого круга. Она боится за тебя. А страх часто выглядит как злость. Рюдзи долго молчал. Потом кивнул. — Ты странный, — сказал он. — Знаю. — Но ты прав. Наверное. Я попробую. Они подошли к школьным воротам и вошли внутрь. Коридоры уже наполнялись утренним шумом — ученики спешили к своим классам, кто-то здоровался на бегу, кто-то дожевывал бутерброд. Лев и Рюдзи поднялись на второй этаж и вошли в класс 2-С. Уроки тянулись бесконечно. Лев сидел за партой, записывал формулы, переворачивал страницы учебника, но информация проходила сквозь него, не задерживаясь. После февральских событий он пропустил почти две недели, и теперь каждый предмет казался ему чужим. Формулы по математике путались — интегралы накладывались на производные, а логарифмы и вовсе выглядели как инопланетные письмена. Даты по истории смешивались в одну бесконечную ленту: реформы Тайка, войны эпохи Сэнгоку, реставрация Мэйдзи — всё это сливалось в неразборчивый поток. А тексты по литературе расплывались перед глазами, и он ловил себя на том, что перечитывает один и тот же абзац по пять раз, но всё равно не понимает, о чём там речь. «Конспекты Босса», которые он выиграл ещё на осеннем фестивале, лежали на краю парты — замусоленные, исчёрканные, с загнутыми уголками. Он сам получил их, когда победил в конкурсе «Мистер счастливчик», и с тех пор они хранились в ящике его стола. Сейчас он вытащил их и пытался втиснуть в голову хоть что-то, но к концу дня чувствовал себя так, будто пытался наполнить решето водой. На большой перемене он сидел в классе, склонившись над конспектами по математике, когда к нему подошла Минори. — Лев, ты чего такой бледный? — спросила она, плюхаясь на соседний стул. В руках у неё был пакет с печеньем, который она тут же раскрыла и пододвинула к нему. — Ты вообще ешь? Выглядишь так, будто не спал неделю. — Я сплю, — ответил Лев, не поднимая головы от конспектов. — Врёшь. У тебя под глазами круги, как у панды. — Она пододвинула печенье ещё ближе. — Ешь давай. Такасу вчера испёк. С шоколадом. Очень вкусные. Лев взял одно печенье, откусил. Вкуса не почувствовал, но заставил себя проглотить. Минори смотрела на него с лёгкой тревогой, но ничего больше не сказала — просто сидела рядом и хрустела печеньем, заполняя тишину своим присутствием. На следующей перемене он снова уткнулся в конспекты, но к нему подошли Ами и Харута. — Мы тут подумали, — начал Харута, плюхаясь на соседний стул с таким энтузиазмом, что тот жалобно скрипнул, — что неплохо бы ускорить наш план. — Какой план? — Лев оторвался от конспектов и потёр глаза. — План по сближению Ното-тяна и Кихары! — Харута понизил голос до драматического шёпота и оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что Ното нет поблизости. — Мы с Ами обсудили и решили: на сегодняшней подготовке мы устроим им небольшой… инцидент. — Что за инцидент? — насторожился Лев. — Ничего страшного, — вмешалась Ами, которая стояла рядом, прислонившись плечом к оконной раме. Она выглядела безупречно, как всегда, но в её глазах читалась лёгкая скука. — Просто мы скажем Ното, что Кихаре нужна помощь с гирляндами на сцене, а Кихаре — что Ното не справляется с проводами. Они уже работали вместе в прошлый раз, так что это не будет выглядеть подозрительно. А дальше — пусть сами. — И что это даст? — Ну, — Харута заговорщицки подмигнул, — когда люди вынуждены проводить время вместе, они начинают видеть друг в друге то, чего не замечали раньше. Это психология! Проверено наукой! — Это манипуляция, — заметил Лев. — Манипуляция во имя любви! — Харута театрально прижал руку к груди. — Разве может быть что-то благороднее? Кроме того, мы же не заставляем их делать что-то против воли. Мы просто создаём… благоприятные условия. Как садовники. Мы сажаем семена, поливаем их, а дальше — пусть растут сами. — Ты сравниваешь людей с растениями? — А почему нет? Люди тоже растут. Только медленнее. И им нужно больше света. Лев покачал головой, но спорить не стал. План был не самым элегантным — Харута явно переоценивал свои навыки конспирации, — но, возможно, именно это и требовалось. Иногда людям нужен толчок. Иногда они годами ходят вокруг друг друга, не решаясь сделать шаг, и единственное, что им нужно — это чтобы кто-то убрал препятствие с дороги. Он сам был таким. Если бы не Тайга, если бы не её упрямство, её ярость, её готовность прыгнуть через перила, — он бы до сих пор стоял на той крыше. Или шагнул бы вниз. — Ладно, — сказал он. — Но если что-то пойдёт не так, вы сами будете разбираться. — Не пойдёт! — заверил Харута. — Всё будет идеально! Я чувствую это вот здесь! — он постучал себе по груди в районе сердца. — Это у тебя изжога от печенья, — прокомментировала Ами. После уроков все снова собрались в спортзале. Подготовка к Белому дню шла полным ходом: столы были расставлены полукругом, гирлянды развешаны под потолком, корзины для подарков стояли у входа, аккуратные и пустые. Оставались последние штрихи — проверить микрофоны, настроить свет, закрепить оставшиеся украшения, убедиться, что ничего не отвалится в самый ответственный момент. Китамура, как всегда, координировал процесс, бегая от одной группы к другой с неизменной папкой в руках, в которой лежали списки, схемы и какие-то бумаги с печатями. Ното возился с усилителем в углу зала. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, сегодня двигались чуть медленнее — он нервничал. Кихара, как и планировалось, работала неподалёку — она заканчивала развешивать бумажные цветы на стене рядом со сценой. Её движения были спокойными, размеренными, но Лев заметил, что она время от времени бросает короткие взгляды в сторону Ното. Не на Китамуру — на Ното. Это было что-то новое. Маленькое, едва заметное, но новое. Ами и Харута переглянулись. Харута подошёл к Ното, хлопнул его по плечу и что-то горячо зашептал на ухо, активно жестикулируя. Ното, выслушав, поправил очки и кивнул, после чего направился к сцене. Ами тем же временем подошла к Кихаре и небрежно заметила, что у Ното что-то не ладится с проводами на сцене и ему, кажется, нужна помощь. Так они оказались рядом — снова, как в прошлый раз. Ното проверял кабель, идущий вдоль края сцены, Кихара закрепляла последние цветы на поручне. Они работали молча, не глядя друг на друга, но Лев заметил, что Кихара больше не хмурится, а Ното не теребит край рукава. Что-то изменилось. Какая-то стена между ними дала трещину. А потом случился инцидент. Ното потянул кабель, и тот зацепился за коробку с оставшимися цветами, стоявшую на краю сцены. Коробка покачнулась, и несколько цветов посыпались на пол — белые и бледно-розовые лепестки разлетелись в стороны, некоторые помялись, один разорвался пополам. Ното замер с кабелем в руке, глядя на дело своих рук. Его лицо побледнело — так, что даже в тусклом свете спортзала это было заметно. — Я… я не хотел, — выдавил он. — Я просто потянул кабель. Я не заметил коробку. Она стояла слишком близко к краю. Я должен был проверить. Я всегда всё проверяю. Но сегодня… — он замолчал и беспомощно посмотрел на рассыпанные цветы. Кихара стояла, глядя на белые лепестки, усеявшие пол. Внутри неё что-то сжалось. Она смотрела на разорванный пополам цветок — тот самый, который делала полтора часа, — и не чувствовала злости. Только усталость. Она так долго злилась на Ното, так долго игнорировала его, что эта злость выгорела изнутри, оставив после себя только пустоту. И сейчас, глядя на его бледное лицо, на его дрожащие пальцы, она вдруг подумала: «Он ведь не специально. Он просто… такой. Всегда был таким». И эта мысль, простая и очевидная, почему-то переключила что-то у неё внутри. Словно щёлкнул выключатель. Она больше не видела перед собой человека, который накричал на неё на горнолыжном курорте. Она видела Ното — того самого, который всегда ходил с блокнотом, всегда поправлял очки, всегда говорил «это статистически маловероятно». Того самого, который сейчас стоял перед ней с таким лицом, будто разбил не бумажный цветок, а что-то бесценное. — Я всё исправлю, — быстро сказал Ното. Он присел на корточки и начал собирать цветы. Его пальцы дрожали. — Вот этот можно подклеить. А этот… этот целый, просто помялся. Я знаю, как его выпрямить. Нужно просто подержать над паром. Или прогладить через ткань. Или… — Ното-кун, — тихо сказала Кихара. Он замолчал и поднял на неё глаза. В его взгляде была такая искренняя, неподдельная паника, такое отчаяние человека, который только что разрушил то, что ему дорого, что Кихара не выдержала и слабо улыбнулась. — Ничего страшного. Это просто цветы. Я сделаю новые. — Но вы потратили на них столько времени… — Ничего. Я люблю их делать. Это успокаивает. — Она присела рядом с ним и начала собирать уцелевшие цветы. Её пальцы двигались аккуратно, бережно, словно она собирала не мятую бумагу, а что-то живое. Их пальцы встретились на одном из лепестков — и оба отдёрнули руки, но тут же снова потянулись к цветам. На этот раз они не отдёрнулись. Их пальцы замерли в нескольких миллиметрах друг от друга, и в этом крошечном расстоянии было больше напряжения, чем во всех их предыдущих ссорах. Кихара подняла разорванный пополам цветок, посмотрела на него. Лепестки с одной стороны были смяты, бусина в центре отклеилась и болталась на нитке. — Этот был моим любимым, — сказала она. — Я его полтора часа делала. Там двадцать четыре лепестка. Я считала. — Я… простите, — Ното опустил голову. — Я ужасно неловкий. Вечно всё порчу. На горнолыжном курорте я сказал вам те слова… и испортил всё. А теперь ещё и это. Я как слон в посудной лавке. Нет, хуже — как слон, который даже не знает, что он в посудной лавке. — Неправда. — Голос Кихары прозвучал твёрже. — Ты не портиш. Ты просто… стараетешся. Я видела, как ты возился с усилителем. Это сложная работа. Там нужны знания, точность, терпение. Я бы никогда не справилась. — Усилитель — это просто техника. Там всё по инструкции. Подключил красный к красному, синий к синему — и готово. А цветы… это другое. Там нужна душа. У меня так не получится. Кихара посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах больше не было того равнодушия, с которым она смотрела на него все последние недели. Там было что-то другое — любопытство, может быть. Или начало понимания. — Приходи завтра, — сказала она. — Я покажу тебе, как их делать. Это не так сложно, как кажется. Просто нужна практика. И терпение. И немного клея. Ното замер. Его пальцы, сжимавшие смятый лепесток, задрожали — но теперь не от страха. — Я… да. Я приду. Спасибо. — Он помолчал и добавил, чуть тише: — Я… я хотел извиниться. За тот раз. На курорте. Я сказал вам ужасные вещи. Я не имел права. Вы имели полное право злиться на меня всё это время. Я просто хотел, чтобы вы знали: я сожалею. Правда. Кихара опустила глаза. Её пальцы теребили край разорванного лепестка. — Я тоже… не очень хорошо себя вела, — сказала она наконец. — Я кричала на тебя. И игнорировала. Это было по-детски. — ты имела право. — Может быть. Но это не значит, что это было правильно. — Она подняла на него глаза. — Давай начнём заново? С цветов. Ното кивнул. Его очки чуть запотели, и он быстро снял их, протирая краем рукава. Когда он снова надел их, его лицо было спокойнее, чем когда-либо за последние недели. — Хорошо, — сказал он. — Завтра. После уроков. Здесь же. — Договорились. Лев увидел, как дрогнули его пальцы, сжимавшие очки. Но он ничего не сказал. Просто кивнул и вернулся к усилителю. Ами, наблюдавшая за ними от входа, сложила руки на груди и тихо, почти неслышно произнесла свою коронную фразу: — Ой-ой. Лев, стоявший рядом с ней, лишь улыбнулся. Всё шло по плану. Не его плану — плану, который придумали Харута с Ами, — но тем не менее. Иногда нужно просто создать условия. Остальное люди делают сами. После окончания подготовки он медленно побрёл домой. Солнце уже село, и улицы погрузились в синие сумерки. Ветер стих, и воздух был прозрачным, холодным, но в нём уже чувствовалось что-то весеннее — слабый, едва уловимый запах талого снега и мокрой земли, обещание грядущего тепла. Лев сунул руки в карманы и шёл, глядя под ноги. Он чувствовал себя измотанным. Не физически — хотя спина и ныла после целого дня беготни, — а как-то глубже. Экзамены. Белый день. Квартира Тайги. План по сближению Кихары и Ното. Он взвалил на себя всё это, и каждая задача требовала усилий. Но останавливаться было нельзя. Потому что если остановиться — начнётся тишина. А в тишине живут мысли, с которыми он не готов встречаться. Он проходил мимо знакомых мест. Пекарня — витрина горела тёплым светом, и за стеклом угадывались очертания пирожных и хлебов. Лев замедлил шаг, но не остановился. Супермаркет — двери были уже закрыты, только тусклая лампа горела над вывеской. Фонарный столб с вмятиной от ноги Тайги — он прошёл мимо, едва скользнув взглядом по ржавому металлу. Сегодня ему не хотелось ни воспоминаний, ни ритуалов. Только дойти до дома. Он по привычке потянулся ногой к невидимому камешку — но камешка не было. Только асфальт. Он вздохнул и сунул руки глубже в карманы. У подъезда он поднял голову. Окно Тайги было тёмным. Его собственное — тоже. Два тёмных прямоугольника в серой стене. Он уже не задерживался на них подолгу — просто отметил и пошёл дальше. Но что-то в этом зрелище — два тёмных окна, холодных и пустых, — всё ещё отзывалось в нём глухой, привычной болью. Дома он снял обувь, повесил куртку на крючок, прошёл в спальню и рухнул на кровать. Раздеваться не стал. Сил не было. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как усталость накрывает его тяжёлой, почти осязаемой волной. Мыслей не было. Только темнота — спокойная, мягкая. За окном зажглись первые звёзды. Лев закрыл глаза. Он знал, что завтра снова встанет. Снова пойдёт в школу. Снова будет готовиться к экзаменам и к Белому дню. Снова будет ждать. Это не решит его проблему. Тайга всё ещё далеко. Но сейчас, в этой темноте, не было нужды ни анализировать, ни делать вид. Можно было просто быть. Он уснул. Как мёртвый