Вечная боль

Всегда, абсолютно всегда Эндрю думал о себе неправильно. Неправильно понимал, неправильно делал. Жил неправильно. И осознал только сейчас. Только когда стало поздно. Сидя в такой чужой палате, наблюдая за небольшим покачиванием такой незнакомой кровати, в которой лежал такой родной человек. Родной настолько, насколько даже мысли Эндрю не были. Ближе всех на свете, ближе даже самого этого света! И чёртовой вселенной, что рушила их планы с самого начала! А так хотелось, чтобы этот «самый близкий во вселенной человек» тоже знал об этом. Тоже понимал, как он важен Эндрю, как он нужен ему. Как он дышать без него не может. Но Эндрю совсем не уверен, что он мог бы хоть когда-то узнать свою ценность. Ощутить её, прикоснуться, услышать, почувствовать в конце концов... Уверенность в его способностях давно иссякла, пошла на спад ещё в прошлом году. Позже всех верующих. Эндрю давным-давно потерял эту самую «уверенность», держащую его на плаву больше полугода. Вердикт врачей обозначил всё и для всех, кроме самого близкого. Вечная вера в чудо, совершенно не присущая Эндрю, не оставляла его даже после решающих слов врачей. Даже после слов «нам стоит отключить его от аппарата жизнеобеспечения». Даже когда окружающие потеряли последние капли надежды, его она не могла оставить. Пройдя все существующие и несуществующие стадии принятия и наоборот, стакан всё ещё полон. Потрескавшийся, склеенный миллион раз, оставивший миллиарды осколков, он не потерял ни капли жидкости. А Эндрю каждый божий день спотыкается об эти осколки. Каждый день сажает их только глубже, причиняет больше боли, не смеет доставать. Ведь этот самый стакан — единственное, что осталось от самого близкого и дорогого человека. Единственное, до чего Эндрю никогда не посмеет притронуться. И единственное, что осталось от Нила. Все его слёзы давно пролиты на родную постель, на родные сухие руки, на самого родного человека. Они пролиты ради самого родного человека, но скорее всего зря. Но стакан всё ещё полон, поэтому Эндрю проживает годы своей жизни в чужой палате, слушая шорохи незнакомой кровати, наблюдая за таким родным человеком. За Нилом, что больше никогда не почувствует его объятия, не услышит чужой голос, не увидит солнечный свет. Он так и будет лежать в залитой слезами палате.

***

Голова была готова взорваться, будто мысли всеми силами старались выбраться на волю, нанося вред хозяину. Они не заботились о его самочувствии, несмотря на то, что он подарил им шанс жить. И шанс умереть, прожив чуть больше двадцати лет. Прожив не во благо, а ради самого дорогого человека. Мир не остановился из-за такой маленькой потери. Всего лишь кто-то случайно потерял драгоценный шанс. Это случилось ненамеренно, по простому стечению обстоятельств, по внезапному столкновению двух машин на дороге. Но множество людей ведь каждый день теряют шанс специально, намереваясь сделать это долгие месяцы. Тогда почему сейчас в этой палате лежит практически потерянный шанс на жизнь по совершенно случайному стечению времени и событий? Почему именно он? Почему именно тот, кто за всю свою жизнь успел ощутить только чувства страдающего? Кто всю жизнь лишь спасал, а не наоборот? Этого Эндрю не мог понять до сих пор. Недавно врачи сказали, что совсем скоро настанет время прощаться. Уже навсегда. Нил слишком долго находится «на попечении» аппарата жизнеобеспечения, шанс потерян давно, времени не осталось. Эндрю дали всего двое суток, за которые он должен полностью попрощаться с самым близким и дорогим ему человеком. Поэтому сейчас Эндрю должен сжимать ладонь Нила, умоляя его остаться. Должен лить непрекращающиеся слёзы на белоснежную постель, просить посмотреть ему в глаза, кинуть хоть один взгляд. Должен, но не может. После слов врачей он смог лишь тяжело, словно выпуская всю накопившуюся боль, вздохнуть. Так, что палата как будто пропустила этот вздох через себя, а стены мелко задрожали. Этот звук не был наполнен силой, мощью или чем-то подобным, нет. Он отразил всю усталость, всю боль и сожаление Эндрю, что тот так долго собирал и копил в себе. Казалось, смирение медленно просачивалось сквозь толстые больничные стёкла, выпуская малюсенькие капли надежды. Отведённые Эндрю двое суток он проводил будто в забвении. Казалось, он ещё никогда не сжимал чью-то руку настолько долго и настолько крепко, надёжно. Эндрю чувствовал, будто держит жизнь Нила в своих сухих ладонях, то закрывая, то открывая их. Будто каждое его слово может колоссально повлиять на родную жизнь. Эти двое суток он не сомкнул глаз. Ни разу не выпил ни кофе, ни воды. Даже не встал со стула, забыв о любых вопросах своей жизни. И вовсе забыв о том, что она у него была... В палату никто не заходил, поэтому казалось, что на двери висела табличка «в этой палате умирают два психопата», и эта надпись была вполне обоснована. А может, от палаты действительно исходила аура усталости и бесконечной боли. Но кто знает. По прошествии двух суток, что были любезно даны на прощание, один из врачей тихо вошёл в палату. Войдя, он мгновенно закашлялся, будто грудную клетку сжимали руками. А может, так и было. Врач медленно, совершенно спокойно, словно делает это каждый день, принялся отключать от тела Нила все лишние приборы. Старался очистить его тело, поправить постельное бельё и немного передвинуть парня. Но его остановила ладонь Эндрю, что так вовремя легла на чужую руку. Её врач мгновенно убрал. После этого он обошёл все издающие звук датчики, кроме датчика пульса и давления, и отключил их. Палата сразу очистилась, оставив только самое необходимое. Она сама погружалась в вечный сон. Врач тяжело вздохнул, подняв с небольшого подноса шприц. «Нил не любит уколы» — пронеслось в голове Эндрю. Тогда ему захотелось закричать, чтобы никто не смел даже смотреть на Нила, тем более касаться или причинять ему боль. Но он только беззвучно шевелил губами, не в силах выдавить ни звука, успев взять ладонь парня в свою руку. Шприц с седативным потихоньку приближался к телу Нила, а стук сердца Эндрю раздавался всё громче и громче. Он закрыл глаза. Впервые за двое суток — чтобы не видеть, как игла входит в родную кожу. Чтобы не запомнить этот миг на всю оставшуюся жизнь. И в этой темноте, под вой собственного пульса, он пересилил себя — выдавил то единственное слово, которое ненавидел больше всего на свете. Прошептал одними губами: — Пожалуйста. Но неожиданный звук взлетевшего пульса зазвенел в сто раз громче. Аппарат фиксировал бешеные скачки, разрезая удушающую тишину своим звучанием. Пальцы рук, бывшие до этого холодными и неподвижными, начинали подрагивать в мольбе подняться. Веки, до этого прикрытые как белой пеленой, резко распахиваются, снова являя миру прекрасные голубые глаза. Которые теперь никогда не оставят вселенную в покое.