Вечная боль

— Нил! — раздался несдержанный крик, вызванный ужасной болью. Такой, что даже Эндрю не мог её вытерпеть. Ему стало казаться, что эта боль хуже, чем боль предстоящей потери. Радует, что ему лишь показалось. Радует, что яркий и такой желанный смех самого близкого человека ему никак не кажется. Несколькими минутами ранее Эндрю ворвался в палату, как ураган. Он нёсся по больничному коридору, не глядя по сторонам, — белые стены мелькали, запах антисептика неприятно ударял в нос. В голове крутилось тысяча дел, тысяча мыслей, и ни одна не касалась собственного состояния и самочувстия. Споткнувшись о порог, он влетел внутрь, с грохотом рухнул на пол и проехался коленями и ладонями по линолеуму, оставляя за собой кровавый след. На мгновение в палате повисла тишина — даже Нил замер с приоткрытым ртом. А потом Эндрю, не поднимаясь, просто выдохнул в пол: — Какого хрена эта дверь такая узкая?.. И это было началом их обычного дня. Теперь это стало обыденностью. По палате медленно распространялся приятный запах ромашек, который слабо перекрывался привычным запахом табака. Последний аромат наверняка исходил от Эндрю, ведь Нилу категорически запрещено было курить. Но никто не узнает, что он уже давно стаскивает с куртки Эндрю сигареты. Потому что как он вообще смел покупать любимые сигареты Нила и не делиться с ним? Даже если они ему настрого запрещаются. Солнце клонилось к закату, и жёлтые лучи пробивались сквозь ненавистные больничные жалюзи, вырисовывая на полу длинные полосы света. Пыль танцевала в воздухе, а где-то за дверью слышались приглушённые голоса медсестёр и шум тележки с лекарствами. Но здесь, внутри, был свой мир — тёплый, пропахший ромашками и сигаретами, и полный не сдержанного смеха. Помимо смешанных ароматов сигарет и ромашек, в палате стоял жуткий и громкий хохот. Живот так называемой «хохотушки» уже готов был взорваться от смеха, но не смеяться он не мог перестать совсем! Нил чуть ли не падал с кровати в очередном приступе. А всё потому что Эндрю совершенно перестал заботиться о себе! Теперь это приходится выполнять Нилу, а он вообще не привык беспокоиться о нём. И это ещё сложнее делать с практически неподвижными руками. Но что есть, то есть. Посадив возмущающегося Эндрю на стул, Нил полез за пластырями и перекисью, что остались у него со времён прихода Аарона. Тогда он беспокоился об Эндрю, который без конца сидел рядом со спящим Нилом и не мог даже перевязать или заклеить себе раны. Нилу было сложно представить обеспокоенного Аарона, но, наверное, это и вправду могло случиться. Правда, в параллельной вселенной... В общем, своими ослабшими и малоподвижными руками он принялся обрабатывать раны на коленях Эндрю, но получалось это уж слишком смешно. Руки двигались по совершенно иному направлению, вели себя неподобающе, просто не слушались. Поэтому даже промыть перекисью рану оказалось той ещё задачей... Эндрю уже хотел выхватить этот дурацкий ватный диск из вредных рук, но Нил за время сна не растерял свою гордость. Непослушные руки неожиданно подчинились, забрав диск обратно. Нил на мгновение замер, глядя на свои пальцы. Они всё ещё дрожали, всё ещё слушались с трудом, но сегодня — он мог поклясться — они двигались чуть увереннее, чем вчера. Медленно, неуклюже, но без того сопротивления, что было раньше. Он сжал диск чуть крепче и почувствовал, как мышцы отзываются на команду. «Не зря, — подумал он, пряча улыбку. — Всё это было не зря». Много времени и сил было потрачено на первый пластырь и промывку, но всё это не зря. После очередной неудачной попытки попасть по ране Нил начал смеяться с самого себя, а Эндрю, несвойственно для себя, громко возмущаться. Громко и очень недовольно. — Дай мне уже этот чёртов диск! — грубо рыкнул он, уже не сдерживая себя. — Нил, блять! Неудивительно, что Нила это совсем не впечатлило. Ни капельку. В конце концов, он ржал как конь уже не только из-за собственной неуклюжести, но и из-за недовольства Эндрю. Однако все колени и ладони были обработаны и заботливо заклеены пластырями под убийственный взгляд их хозяина. Нил откинулся на подушку, тяжело дыша от смеха, и посмотрел на Эндрю. — Знаешь, — сказал он с хитрой улыбкой, — мне кажется, теперь за тобой надо следить тщательнее. Ты слишком опасен для себя самого. — О, нет, — огрызнулся Эндрю, но в голосе прорезалась едва заметная нежность. — Ты сначала встань с кровати, а потом уже говори, кто за кем будет смотреть. Нил фыркнул, но ничего не ответил. В голове он возмущался на французском. Просто перевёл взгляд на закатное солнце за окном. Оно заливало палату тёплым светом, и на мгновение ему показалось, что всё в мире встало на свои места. Стоит ли говорить о том, что в конце Нил успел поцеловать (засосать) грозного Эндрю? Я думаю, нет.