(Училище 383) Хищные розы.

(ПРОЛОГ) 1700 год. Лето выдалось перед большой грозой — воздух становится густым, как кисель, и вдох даётся с трудом, а небо над Петербургом наливается свинцом, но дождь не идёт. Город пахнет известкой, сырыми досками и потом — тысячи людей работают на берегу Невы, забивая сваи, укладывая камни, возводя стены новой столицы. Полонёну двенадцать. Он стоял на балконе отцовского дома на Васильевском острове и смотрел, как внизу, на набережной, суетятся рабочие. Они работали как муравьи — крошечные, одинаковые. Их крики долетали до него приглушённо, сквозь гул города, и он не разбирал слов. Позади, в кабинете, отец говорил с кем-то громко и резко. Полонён не оборачивался. Он знал голос отца — командный, властный, не терпящий возражений. Голос человека, привыкшего, что весь мир подчиняется ему, и никогда не спрашивал мнения сына. -"...я не для того отправлял его в Париж, чтобы он вернулся пустым,"— донеслись обрывки фраз. —"Он должен был учиться. Смотреть. Запоминать. А вместо этого..." -"Вместо этого,"— ответил другой голос, мягкий, вкрадчивый, —"он стал тем, кем должен стать. Ваш сын, Кирилл Петрович, не просто аристократ. Он — Полонён. А Полонёны всегда были другими." Полонён сжал пальцы на перилах балкона. Дерево тёплое от солнца, и он чувствовал, как под его пальцами оно нагревается сильнее. Он ненавидел, когда о нём говорили в третьем лице. -"Что вы имеете в виду, Степан Васильевич?" -"Я имею в виду,"— голос стал тише, —"ваш сын видит то, чего не видят другие. Это дар." -"Дар?"— отец засмеялся сухо, резко. —"Дар видеть то, чего нет? Дар просыпаться с криком посреди ночи? Говорить о тенях?" Полонён закрыл глаза. Он знал, о чём говорит отец. О ночных кошмарах мучавшие его с детства, о видениях, накатывающих средь бела дня — когда он смотрел на человека и видел его иначе: тёмные пятна на коже как гниль, или тонкие, прозрачные нити, тянущиеся от груди вверх, к небу, к чему-то, чего он не мог назвать. Мать называла это «божьим промыслом». Отец — «болезнью». -"Дар,"— повторил незнакомец. —"И я знаю место, где дар сможет раскрыться. В Терийоки. Лес, Кирилл Петрович, есть Академия. Она ждёт таких, как ваш сын." Полонён открыл глаза и медленно повернулся. Он стоял и смотрел в открытую дверь кабинета — но оставался незамеченным. Отец сидел за столом, огромный, тяжёлый, как скала. Напротив него — высокий человек в чёрном сюртуке. Его лица не видно. -"Академия,"— повторил отец. —"И кто там учит?" -"Те, кто знает,"— голос незнакомца звучал ровно, спокойно. —"понимает природу, что мы называем «тенью» и «светом». Ваш сын не один, будет учиться вместе с ровестниками." Отец откинулся на спинку кресла. Его глаза сузились. -"И что вы хотите за это?" Незнакомец улыбнулся — Полонён видел, как дрогнули его губы под полями шляпы. -"Ваш сын принадлежит нам, Кирилл Петрович. Он всегда принадлежал." Той ночью Полонёну приснился сон. Он стоял посреди леса — но не того, что под Петербургом, а древнего, тёмного, где деревья росли так густо, что неба не видно, а земля под ногами мягкая, влажная. Перед ним стена сплетённая из стеблей, толстых, как руки, усеянных шипами. На них висели чёрные бутоны — огромные, тяжёлые, и из них, из середины, на него смотрели глаза. Сотни человеческих глаз. Они не моргали. -"Полонён,"— прошептал голос за стеной. —"Ты пришёл. Мы ждали." Он хотел ответить, но не мог. Слова застревали в горле, как комья земли, и его рука касавшаяся перил балкона, помнила тепло летнего солнца, поднималась к стене. -"Не бойся,"— шептал голос. —"Мы не причиним тебе вреда. Мы только хотим показать тебе, кто ты" Его пальцы коснулись стебля. Шип вошёл в ладонь — глубоко, резко, с болью во сне. Из раны потекла кровь — но не алая, а чёрная, впитывалась в стебель, впитывалась, как в губку. -"Да,"— прошептал голос, и в нём послышалось удовольствие. —"Да. Ты — наш." Полонён проснулся с криком. Сел на кровать, мокрый от пота, его рука горела сильно, от адской боли не смог сжать руку. За стеклом темно — и в темноте, напротив его комнаты, на фоне ночного неба, стояла фигура. В чёрном плаще. С опущенным капюшоном. Она не двигалась. Она стояла и смотрела на него, и он чувствовал её взгляд — холодный, тяжёлый, как та стена во сне. Полонён не моргнул. Смотрел на неё в ответ, и смотрел, от напряжения глаза начали слезиться. Он моргнул, и фигура исчезла. Наутро отец позвал его в кабинет. Полонён вошёл, чувствуя, как тело одеревенело от бессонной ночи. В комнате пахло табаком и воском — старый запах он помнил с детства. Отец сидел за столом и писал что-то. Не поднимая головы, он сказал: -"Ты едешь в Терийоки." Не вопрос. Приказ. -"Я не хочу." - Полонён остановился на пороге. Отец поднял голову, и его глаза тёмные, как у сына, но без глубины пугали его. -"Не хочешь?"— переспросил он тихо, —"А что ты хочешь, сын? Остаться здесь? Видеть то, чего не видят другие?: Он встал и подошёл к сыну. Полонён не отступил. -"Я не схожу с ума,"— сказал он, —"Я вижу." Отец посмотрел на него долго, пристально, и в его взгляде мелькнул страх. Полонён никогда раньше не видел, страха или усталость. -"Ты поедешь,"— сказал он. —"Это не обсуждается." -"Ладно... Я поеду,"— сказал Полонён. Отец кивнул, и в кивке облегчение. Ночью Полонён стоял у окна, как и всегда. Он смотрел на Неву, на огни города, на тусклое, мутное небо, без звёзд. На подоконнике лежала брошь. Серебряная, в виде ромба, с тонкой, изящной ветвью. Взял её в руки. Холодный металл обжёг пальцы. На внутренней стороне, на заметной гравировке, выбиты слова: «Ветвь не ломается, а прогибается». Фамильный знак Полонёнов. Он застегнул брошь на воротнике и взглянул на себя в зеркало. -"Ты пришёл,"— прошептал он в пустоту. — "Мы ждали." - он не знал, это его собственный голос, или чей-то другой. Через три дня он уехал. Дорога заняла две недели тряски в карете, дождя, двух недель молчания. Когда они въехали в лес, Полонён выглянул в окно. Деревья стояли плотно, как солдаты, их ветви сплетались над головой, закрывая солнце. Влажный, сладковатый воздух наполнял лёгкие. Карета остановилась у входа в Академию, он вышел из кареты и оглянулся. Лес дышал. Сзади, в глубине, за деревьями, он успел заметить тёмное пятно. Сплетённое. Усеянное шипами, ждала его три года. ХИЩНЫЕ РОЗЫ (Глава первая) 1703 г. Лес дышал. Полонён чувствовал телом как деревья выдыхают влажный, тяжёлый воздух, пропитанный гнилью и сладковатым зловоньем. Он шёл первым. Высокий, стройный, с безупречной осанкой — в нём чувствовалась особенная порода, не купленнаяи не натренированая. Свет, сочившийся сквозь листву, выхватывал резкие черты его лица: высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, сжатые в спокойную, надменную линию. Под глазами — тени, вечные спутники его бессонницы. Тёмно-коричневые волосы ниже плеч собраны в низкий хвост, перехваченный тёмно-зелёной бархатной лентой. Несколько прядей выбились из причёски и падали на лоб — но Полонён не поправлял их, и вообще не делал лишних движений. Трость из чёрного дерева касалась влажной земли — раз, два, три, четыре. Серебряный набалдашник в виде ромба тускло поблёскивал... Сзади, на почтительном расстоянии в три шага, двигались двое. Пётр Добров — широкоплечий, с тяжёлой челюстью и вечно нахмуренными бровями. Бывший солдат, нынешний слуга, преданный глупой верностью, и Полонён не понимал, но принимал как данность. Пёрт нёс фонарь с тёмным стеклом. Днём, в лесу, свет не помешает. И Лис — худой, вертлявый, с цепкими пальцами и вечно бегающими глазами. Лис сборщик, умеющий находить вещи, где другие видели мусор и грязь. Лис называли все, и никто не помнил, было ли у него другое имя. Сам он на вопросы о прошлом отвечал только ухмылкой, и Полонён перестал спрашивать. -"Господин,"— голос Лиса прозвучал громко в лесной тишине. —"Нам бы повернуть. Скоро стемнеет, а эти тропы..." -"Мы не повернём,"— ответил Полонён, не оборачиваясь. Лис замолчал, но Пётр услышал, как он нервно сглотнул. Тропа становилась уже. Корни деревьев выползали из земли, хватая за лодыжки, цепляясь за подол тяжёлой мантии. Полонён шёл легко, невесомо — его туфли с серебряной пряжкой не оставляли следов на влажной земле. -"Господин,"— подал голос Лис, —"может, я схожу вперёд? Проверю?" -"Нет." -"Но там..." Полонён остановился. Лес затих. Секунду назад здесь трещали цикады, ухал филин, ветер шевелил листву, и наступила особенная тишина, перед чем-то важным. Или страшным. -"Вы это видите?"- Полонён поднял голову. Пётр и Лис переглянулись. -"Что, господин?"— спросил Пётр, приближаясь на шаг. -"Стену." Она возникла из ниоткуда. В пяти шагах от них, тропа делала резкий поворот, и с ней возвышалась сплошная стена из переплетённых стеблей. Они толщиной с руку взрослого мужчины — бурые, покрытые длинными шипами, блестящими, как отполированное стекло. Стебли тянулись вверх, к невидимому небу, сплетаясь в причудливый, пугающий узоро. И на стеблях — чёрные бутоны. Они висели тяжело, как капли смолы, готовые сорваться. В зловещем полумраке они выглядят живыми — тёмными, маслянистыми, с заметным фиолетовым отливом, ползущим по бархатистым лепесткам, как жидкий металл. -"Что это?"— прошептал Лис. Голос его дрожал. Полонён сделал шаг вперёд, и Пётр схватил его за локоть — осмелились бы немногие. -"Господин! Не приближайтесь!" Полонён посмотрел на его руку, и Пётр отпустил локоть, и отшатнулся. -"Простите, господин... я не хотел..." -"Тихо." Полонён перевёл взгляд на стену. Бутоны покачивались, но ветра нет. Полонён протянул руку — не из любопытства. Рука дёрнулась, потянула его вперёд. Он не сопротивлялся. Кончики пальцев коснулись бутона, гладкого, холодного для живого цветка. Бутон раскрылся бесшумно — лепестки разошлись, обнажая чёрную, как уголь, сердцевину, торчавшими белыми тычинками. Цветок пах — резко, сладко, с нотками железа и гнилой воды. Полонён отшатнулся, но отходить поздно. Шип полоснул по ладони, оставляя тонкий, но глубокий порез. Он сжал челюсть, желваки заходили под тонкой кожей, и медленно выдернул руку. На ладони алела тонкая царапина, и из неё сочилась кровь тёмная с багровым отливом. -"Господин!"— Пётр бросился к нему. —"Вы ранены!" -"Не подходи,"— голос Полонёна звучал ровно, но в нём появилась хрипотца, от напряжение. —"Не касайся ничего." Лис попятился, наткнулся спиной на дерево и замер, глядя на стену расширенными глазами. -"Это не розы,"— выдавил он. —"не... не цветы..." -"Замолчи,"— Полонён выпрямился и сжал раненую ладонь в кулак. Кровь сочилась сквозь пальцы, капая на листья и корни. -"Мы уходим,"— сказал он, не оборачиваясь. —"Пётр фонарь." -"Но, господин, рана..." -"Фонарь." Пётр послушно поднял фонарь, и свет разлился по поляне. Полонён успел заметить, как тени от стены дрогнули, вытянулись, и потянулись к нему — к его руке, к каплям крови, падающим на землю. Он развернулся и пошёл обратно по тропе. Пётр и Лис двинулись за ним не оборачиваясь. Полонён слышал за спиной движения, шипение. Они вышли на опушку, солнце пробивалось сквозь редкие деревья, он краем глаза заметил: на том месте, где он стоял, из земли пробивались тонкие, чёрные ростки, усеянные шипами. Они росли на глазах. Полонён ускорил шаг. Они вернулись в Академию под вечер. Тёмный силуэт главного корпуса вырисовывался на фоне багрового заката — массивный, сложенный из серого камня, с узкими арочными окнами и изящными пинаклями. Он вошёл через боковую дверь, минуя главный вестибюль. Пётр и Лис следовали за ним по пятам, не смея нарушить тишину. -"В мою комнату,"— бросил Полонён, и слуги поняли: господин хочет остаться один. Поднимаясь по лестнице на третий этаж, в конце коридора стояла фигура. Высокая. Стройная. В платье цвета увядшей розы, с кружевным воротником и рукавами-колоколами, открывающие тонкие запястья. Мария Светловская стояла у его двери, и в её руках поднос с маленьким чайником и двумя чашками. -"Я знала, что ты вернёшься,"— сказала она, и голос её звучал мягко, но в нём слышалась сталь.—"Ты весь день пропадал в лесу. Я ждала." Пётр и Лис переглянулись, но остались на месте, ожидая жеста господина. Полонён остановился в трёх шагах от Марии. Ему не нужно смотреть в её глаза — он знал, что увидит в них тревогу, смешанную с любопытством. -"Я не просил вас ждать,"— ответил он, и в голосе его усталость. -"Знаю,"— Мария улыбнулась той своей особенной улыбкой заметной, уголками губ. —"Но я всё равно ждала." Полонён перевёл взгляд на свои пальцы — на ладонь. Рука горела. -"Не сегодня, Мария,"— сказал он. —"Зайди завтра." Она хотела возразить, шагнуть вперёд, но в его лице тени под глазами глубже обычного, а взгляд, всегда холодный и цепкий, сейчас отстранённым. Он смотрел сквозь неё, стену, сквозь весь мир. -"Хорошо,"— тихо ответила Мария и опустила глаза. —"Но завтра я войду." Она поставила поднос на пол и, не попрощавшись, ушла в обратном направлении — платье её колыхалось в такт шагам. Полонён смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Протянул здоровую руку к двери — пальцы его дрогнули на секунду, взялся за медную ручку и вошёл внутрь. Пётр и Лис переступили порог следом. -"Оставьте меня,"— сказал он, не оборачиваясь. —"Идите ужинать. Завтра — как обычно." -"Но ваша рука, господин..."— начал Пётр. -"Я сказал — оставьте." Они ушли, и дверь за ними закрылась с глухим стуком. Он стоял посреди комнаты, залитой багровым светом заката. Медленно, сбрасывая тяжесть целого дня, снял мантию — тёмно-зелёный бархат с серебряной нитью, вплетённой в ткань, упал на кресло тяжело, глухо, как тело убитого зверя. Камзол — из такого же бархата, но тёмного цвета — расстегнулся до середины груди, открывая белый лён рубашки. Полонён бросил взгляд в зеркало: кружево у горловины, простое, без вычурных узоров, но дорогое, и серебряная брошь на воротнике — фамильный ромб. Единственное, что напоминало ему о доме. Его пальцы — тонкие, длинные, с безупречными ногтями — пересекала сеть тёмных линий. Они росли, распускались, как те бутоны в лесу, и от них по руке поднималось тепло — не боль, а тягучее чувство. Полонён сжал раненую ладонь в кулак и уставился на своё отражение. -"Что же ты наделал?"— прошептал он в тишине. Ночью ему снился сон. Он стоял у стены из чёрных стеблей, и бутоны раскрывались один за другим — не бесшумно, как днём, а с тихим, шелестящим звуком, похожим на шёпот. Из каждого цветка тянулась к нему рука — белая, без кожи, с обнажёнными сухожилиями, и прикосновение оставляло на его теле новый рисунок. Он не мог двинуться, закричать. Смотрел, как чёрные розы оплетают его руки, ноги, грудь, как шипы впиваются в тело, оставляя тёмные следы, и слышал голос — низкий, женский: -"Ты мой. Теперь ты мой." Полонён проснулся в поту. За окном темно, и луна заливала комнату холодным, серебряным светом. Он сел на кровати и посмотрел на свою руку. Рисунок исчез. Кожа чистой — тонкий, бледный шрам от шипа на ладони. Полонён выдохнул глубоко, и откинулся на подушки. Но в груди, осталось туманное чувство. Под кожей, в глубине, кто-то спал, свернувшись клубком и дышал. Конец первой главы.