Светлячки в банке

Таиланд. Это не страна. Это искусство. Искусство замедления. Здесь даже неспешный круг, оставленный упавшей карамболой на водной глади, кажется событием, за которым можно наблюдать вечность. Это место, где западный прагматизм разбивается о восточную безмятежность, как уставшая волна о коралловый риф, рассыпаясь миллионом соленых брызг. Здесь не принято спешить: самый важный попутчик — это «сабай-сабай». Замедлись, не гонись... Дыши. Но однажды душной ночью 1996 года в маленькой деревне Киривонг, затерянной в провинции Накхонситхаммарат, этот вечный ритм был нарушен. Плач новорожденного прорезал влажный воздух, смешавшись со стрекотом цикад. У молодоженов Коулман-Бунми родился мальчик. И вместе с его первым вздохом в дом, пропитанный ароматами лемонграсса и сандала, вошел конфликт. Отец, Йозеф, высокий и немного чужеродный в этом зеленом раю, настаивал на имени Билл. «Это сильно. По-немецки лаконично. И отлично сочетается с фамилией», — твердил он, меря шагами скрипучий деревянный пол. Мать, нежная Ачара, прижимая сына к груди, качала головой: «Винай. Дисциплина и уважение к предкам. Я слышала это имя, когда носила его под сердцем». Семья раскололась, словно спелый мангостин. Спорили весь день, пока бабушка не хлопнула ладонью по столу, заставив всех замолчать: — Будет носить оба имени. Первым — Винай, как велит обычай. Вторым — Билл, как хочет отец. Так он никого не предаст. Первые десять лет протекли в Таиланде, в шумном, как птичий базар, доме семьи Ачары. Бабушка учила его видеть красоту в утреннем подношении риса монахам, выводить витиеватые буквы тайского алфавита и чувствовать остроту чили в домашнем пад-тае. Но отец не забывал о своих корнях: вечерами он доставал старые пластинки и учил сына немецкому по суровым сказкам братьев Гримм. Юный Винай любил походы с мамой в маленький буддистский храм, где пахло старым деревом и тлеющими благовониями. Они приходили туда по священным дням — не молиться в западном понимании, а просто отпускать мысли. А по воскресеньям его ждал другой ритуал: звонкий шлепок баварских колбасок о раскаленную сковороду на кухне отца. Но внешний мир не был так добр и отзывчив, как семья. Местные дети просто отказывались принимать Винайя. Его русые, выгоревшие на солнце до соломенного блеска волосы и бледная кожа кричали о чужеродности среди смуглых лиц и черных макушек. Мальчишки считали его инопланетянином. Каждый раз, стоило Биллу приблизиться к играющей ватаге, он слышал это жужжащее, как назойливая муха, «Луук кхруэнг! Луук кхруэнг!» — и следом взрыв смеха. Поначалу он просто не понимал значения. Мама мягко уводила разговор в сторону, бабушка делала вид, что не расслышала. Но когда в спину полетели мелкие камешки и твердые косточки от манго, смысл стал кристально ясен. Надежда найти хоть одного друга угасала с каждым днем — быстро и безнадежно, как светлячки, запертые в стеклянной банке. Каждая попытка поговорить с одноклассниками в школе заканчивалась тихим смешком и прилетевшей бумажкой в спину. Каждая попытка влиться в игру — той мерзкой фразе о нечистоте происхождения. Очередной день. Школьный двор гудел, как улей. Дети носились между бетонных колонн, кто-то гонял мяч, кто-то жевал сладкий тайский пончик с кокосовой начинкой, кто-то перекрикивался через всю площадку. Билл стоял у входа в класс и наблюдал за этой привычной суетой как за фильмом, в котором ему никогда не дадут главную роль. Он ненавидел утро. Потому что утро означало — савасди, утреннее приветствие, поклон с ладонями, сложенными в вай. Тайцы делали это легко, естественно, с разной высотой рук в зависимости от статуса собеседника. Билл каждый раз судорожно вспоминал: учителю — пальцы у лба, старшим — у переносицы, ровесникам — у груди. Казалось бы, проще простого. Но его немецкая кровь путала всё. — Савасди кха... — начал он учительнице, и осекся, поняв, что сказал женское окончание. В классе кто-то фыркнул. Потом засмеялись еще двое. Учительница едва заметно поморщилась и поправила его: — Савасди кхруп, Винай. Ты же мужчина. — Савасди кхруп, — повторил он, чувствуя, как щеки заливает краской. Он знал эти тональности наизусть. Дома он повторял их сотни раз перед зеркалом, пока бабушка терпеливо поправляла. Кхруп — для мужчин, кха — для женщин. Но когда на него смотрели чужие лица, когда он чувствовал взгляды, язык превращался в кашу. Он сел за парту — последнюю, у окна. Так он выбрал сам: отсюда был виден двор, и никто не сидел за его спиной. Место было «собачьим», как шептались одноклассники. Но Биллу было все равно. Лишь бы не быть в центре. На уроке тайского языка учитель вызывал учеников читать вслух. Тайский — это пять тонов: средний, низкий, падающий, высокий, восходящий. Одно и то же слово с разным тоном могло означать «лошадь», «собаку», «приходить», «рис» или «белый». Для Билла этот алфавит был как минное поле. — Винай, читай следующее предложение, — сказал учитель. Билл встал, глядя в учебник. В горле пересохло. Он начал читать, старательно выговаривая тональности, но одно слово — кхау — он произнес с восходящим тоном вместо среднего. Значение «рис» превратилось в «белый». Или «входить» — он уже не помнил. Класс взорвался. Не громко, не агрессивно — сдержанно: смешки за ладонями, переглядывания, шепотки. Кто-то громко, но «вроде как никому не адресовано», сказал: — Луук кхруэнг не может говорить правильно. Это же понятно. Учитель хлопнул указкой по столу: — Тихо! Садись, Винай. Два, — он поставил отметку в журнале. Билл сел, опустив голову. Двойка. По тайскому языку. Его, по сути, родному языку. На перемене он стоял у туалета, пытаясь отмыть руки от чернил, как к нему подошли девочки. Не те, которые дразнили, а тихие, вежливые. Но в их глазах была не жалость — любопытство. — Винай, — позвала одна, стройная, с длинными волосами, заплетенными в косу. — Правда, что твой папа — немец? А ты в Германии был? А там снег идет? А мы слышали, что у тебя два имени — тайское и немецкое. Это правда? Они говорили с улыбкой. Но эта улыбка была как приправленный чили леденец — сладкая снаружи и обжигающая внутри. Билл кивнул, не поднимая глаз. — Да, правда. — А мы тебя как звать? Винай или Билл? — спросила другая. — Можно называть тебя Билл? Это же смешно! Они засмеялись. Билл почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не знал, что ответить. Сказать «Винай» — отвергнуть отца. Сказать «Билл» — отвергнуть мать. Сказать «как хотите» — они будут смеяться еще больше. — Я... я пойду, — выдавил он и почти побежал к классу, слыша за спиной их шепот. Он сел за свою парту у окна и уставился на двор. Там мальчишки играли в тайский волейбол сэпак такроу, высоко подкидывая ногами плетеный мяч. Они смеялись, кричали, толкались. А Билл чувствовал себя никем. На следующем уроке учитель спросил у класса: — Кто знает, какие есть традиционные тайские праздники? Руки взлетели вверх. Билл тоже поднял руку — он знал, бабушка рассказывала. Учитель удивленно посмотрел на него: — Винай? Ты хочешь ответить? — Да, — сказал он и встал, чувствуя на себе взгляды всего класса. — Сонгкран — тайский Новый год, все обливают друг друга водой. Лойкратхонг — праздник воды и огней, запускают кораблики из банановых листьев... Он говорил уверенно, даже с какой-то гордостью, потому что знал это. Он тайский мальчик, черт возьми! — Молодец, Винай, — кивнул учитель. — А ты знаешь, какой тайский танец исполняют на свадьбах? Билл замялся. Он не знал. — Рам мад? — неуверенно предположил он. В классе снова засмеялись. Учитель покачал головой: — Нет, Винай. Рам мад — это танец для развлечения гостей. На свадьбах танцуют фонг нанг. Но ты не расстраивайся, — он улыбнулся, снисходительно, как улыбаются безнадежному пациенту. — Не всем дано знать свои корни. Билл сел. Щеки горели, в груди разрасталась пустота. Он хотел крикнуть: «Но я знаю свои корни! Я знаю, как пахнет храм по утрам и как шкворчат баварские колбаски! У меня два корня!» Но слова застряли где-то внутри, скрученные в тугой узел. Он просто смотрел в окно, покачивая ногой под партой, и ждал, когда прозвенит звонок. Домой. Скорее. Туда, где его принимают таким, какой он есть. Последний звонок прозвенел как-то громко и неожиданно, возвращая Билла к реальности. Он быстро схватил свою тетрадь и вылетел из класса. Школа осталась за спиной. Билл шел по пыльной дороге, сжимая в потной ладони тетрадку с тайской вязью — домашнее задание, за которое он получил отличную отметку, и теперь с гордостью нес ее домой. Солнце уже клонилось к закату, выжигая последние тени, и воздух дрожал от духоты, густой и липкой, как сироп. Он услышал их раньше, чем увидел. Сначала — свист. Протяжный, издевательский, переходящий в смех. Потом — топот босых ног по сухой земле. Трое. Нет, четверо. Билл поднял голову и замер. Впереди, преграждая дорогу, стоял самый старший из всей ватаги — Тан. Ему было лет тринадцать. Высокий, широкоплечий для своего возраста малец. За его спиной переминались трое младших — те самые, что всегда бросали камни. Теперь они не смеялись. Они ждали. — Ну что, фаранг ? — Тан лениво сплюнул себе под ноги. — Опять тащишь свою белую жопу домой? Билл молчал. Он знал: лучше не отвечать. Мама учила его улыбаться, быть вежливым, гасить конфликт улыбкой. Но сейчас улыбка застряла где-то в горле, перекрытая страхом. — Я с тобой разговариваю! — Тан сделал шаг вперед, и Билл почувствовал неприятный запах дешёвого табака. Совсем не тот дорогой, европейский, который курил отец. — Ты что, немой? Или по-тайски уже разучился говорить, луук кхруэнг? Последнее слово прозвучало как плевок. — Я умею говорить, — тихо сказал Билл, глядя в землю. — Пожалуйста, пропустите. — Ой, смотрите, он умеет! — Тан обернулся к своим подельникам, те захихикали. — А знаешь, что я знаю? Что твоя мамаша только ноги умеет перед белыми раздвигать за хорошие деньги. Билл сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Кровь прилила к лицу от злости и стыда за свою слабость. — Не говори так о моей маме, — выдавил он. Тан расхохотался. Громко, во весь голос, так, что эхо разнеслось по пустынной улице. — А что? Не нравится правда? — он приблизился вплотную, дыша в лицо. Билл чувствовал на своей щеке чужое горячее дыхание. — Твой батя — ай-чат-куай . А мать — шлюха, раз продалась фарангу. Ты — грязь. Смесь. Отброс. Ебучая ошибка природы. Билл попытался обойти его, но Тан резко выставил ногу, и мальчик споткнулся, упав на колени в пыль. Тетрадка вылетела из рук, домашнее задание рассыпалось по земле, испачканное серой пылью. — Видишь? — Тан навис над ним, тень пала на Билла, как могильная плита. — Твое место — на земле. Там, где все эти луук кхруэнг должны быть. Не смей поднимать голову. Сзади подскочил один из младших и с размаху пнул рассыпанные листы, разбросав их по ветру. — Это моя тетрадь! — крикнул Билл, пытаясь встать. Тан не дал ему подняться. Он схватил Билла за плечо и со всей силы дернул вверх, а потом ударил кулаком в живот. Удар был глухим, тяжелым. Воздух вышибло из легких. Билл согнулся пополам, хватая ртом пыльный воздух, в глазах потемнело. Тан ударил еще раз — по ребрам. Билл покатился по земле, обдирая локти и колени о жесткие комья земли. — Смотри, — сказал Тан, наклоняясь над ним и хватая за русые волосы, дергая вверх так, что шея хрустнула. Билл зажмурился от боли. — Слушай меня, наа-хи . И запомни навсегда: здесь нет места таким, как ты. Не важно, как тебя зовут — Билл, Винай, хоть обосрись. Ты никогда не станешь одним из нас. Твоя кровь — это просто вода, разбавленная говном. Он отпустил волосы, и голова Билла с глухим стуком упала обратно в пыль. Надеюсь, ты уедешь в свою Европу к своему папаше, — усмехнулся Тан. — А еще лучше — просто сдохнешь. Тан сплюнул — вязкая, густая слюна скатилась по щеке Билла, и ушел, ведя за собой свою стаю. Их смех затихал вдали, как звук пугливые шакалы. Билл лежал в пыли, свернувшись калачиком. В груди саднило, ребра ныли при каждом вдохе, колени горели от ссадин. Он не плакал — слезы просто не шли. Он услышал шаги. Тихо, почти неслышно. — Винай... — шепот. Женский. Теплый. Он открыл глаза. Над ним стояла мама. Она опустилась на колени прямо в пыль, не обращая внимания на то, что ее красивая юбка пачкается. Ее лицо было спокойным, но в глазах — глубокая, бесконечная боль. Она не спрашивала, кто это сделал. Она не обещала пожаловаться учителю. Она просто притянула его к себе, обхватив руками, и прошептала на ухо, на тайском, мягко и тихо: — Май пен рай... Я здесь. Я всегда буду здесь, мой светлячок. И только тогда, уткнувшись в ее плечо, чувствуя знакомый запах лемонграсса и сандала, Билл позволил себе заплакать — громко, навзрыд, как маленький ребенок, которым он, по сути, еще был.