Светлячки в банке

Билл сидел на веранде и перебирал пальцами бахрому своей школьной сумки. Губа все еще саднила после очередной "дружеской" встречи с Таном, под глазом расплывался синяк. Он не пошел в школу сегодня — мама сказала, что он «немного приболел». Внизу, у калитки, стоял Йозеф. Он держал в руке письмо и смотрел на соседний дом, где женщина по имени Ной вывешивала белье. Она не здоровалась с ними уже месяц. Когда Йозеф проходил мимо, она отворачивалась. Когда Ачара пыталась заговорить, Ной делала вид, что не слышит. — Йозеф, зайди в дом, — тихо позвала Ачара из дверей. — Не стой там. Он не ответил. Он смотрел на забор. На заборе, прямо напротив их калитки, кто-то написал крупными черными буквами на тайском: «ФАРАНГ УБИРАЙСЯ. ЗДЕСЬ НЕ ТВОЕ МЕСТО.» Йозеф скомкал письмо в кулаке. Это было третье за неделю. — Они хотят, чтобы мы уехали, — сказал он, заходя в дом. Голос был спокойным, но в нем звенела сталь. Ачара молчала. Она готовила обед — пад-тай, любимое блюдо Билла. Ее руки дрожали, когда она помешивала лапшу в воке. — Ной перестала со мной разговаривать, — наконец сказала она. — Я пришла к ней попросить немного рыбы для ухи — она закрыла дверь перед моим носом. Моя соседка. С которой мы вместе ходили в храм двадцать лет. Она поставила ложку и повернулась к мужу: — Вчера в магазине мне продали тухлый рис. Я посмотрела на продавца, а он улыбнулся и сказал: «Извините, луук кхруэнг, у нас закончился свежий. Наверное, вы не заметили». Наверное, я не заметила! — голос Ачары дрогнул. — Я прожила здесь тридцать восемь лет. Я знаю, как пахнет свежий рис. Он сделал это нарочно. Билл сидел неподвижно, вжавшись в угол веранды. Он слышал каждое слово. — Мама, — прошептал он, — а почему они нас ненавидят? Ачара обернулась к нему. Ее глаза блестели от слез, но она улыбнулась — той самой улыбкой, которой прикрывают боль. — Они не ненавидят нас, милый. Они просто... просто шутят так, — с нервным смешком отмахнулась Ачара. — Но мы же тайцы! — его голос сорвался. — Мы ходим в храм! Я говорю по-тайски! Я ем пад-тай! Почему я не таец?! — Потому что твоя кровь, — раздался голос с порога. Все обернулись. На веранде стояла бабушка. Нана́. Та, кто учила Билла всему. Старая, седая, с бельмом на глазу. Но с огнем в душе, который даже старость не в состоянии потушить. — Потому что твоя кровь смешанная, — повторила она, садясь рядом с Биллом на циновку. — Они чувствуют, что ты не чисто таец. И им это не нравится. Им не нравится, что твой отец — чужак. Им не нравится, что мы приняли чужака. Это не их вина. Они так воспитаны. — Но ты же меня любишь! — воскликнул Билл, хватая ее за руку. — Ты же говорила, что я — твой внук, Нана! — Я люблю тебя, Винай, — мягко сказала Нана. — Но я — не вся деревня. И я не могу заставить их любить тебя и твоего отца. Она замолчала, поглаживая его по голове. — Знаешь, что сказал Будда? Не ищи защиты у других. Ищи защиту в себе. Йозеф шагнул вперед. В его руке все еще было скомканное письмо. — Этого больше не может продолжаться, — сказал он, глядя на жену. — Я больше не позволю нашему сыну расти в месте, где его ненавидят. Где нас ненавидят. Ачара подняла на него глаза. В них была усталость, граничащая с отчаянием. — Ты хочешь уехать, — сказала она не вопросом, а констатацией. — Я хочу, чтобы мой сын был в безопасности, — ответил он. — Я хочу, чтобы он мог ходить в школу без страха. Чтобы он мог играть с другими детьми. Чтобы он мог... просто жить. — А где он будет в безопасности? — спросила Ачара, и в голосе зазвенела сталь. — В Германии? Где он будет единственным азиатом? Где его будут дразнить за рис в ланч-боксе? Где я — я! — не знаю языка и не смогу защитить его? Она замолчала, и в комнате повисла тяжелая тишина. — Мы не знаем, что нас ждет, — тихо сказал Йозеф. — Но мы знаем, что здесь — нас не ждет ничего, кроме камней и плевков. Он положил письмо на стол: — Мне предложили работу. В Мюнхене. Хорошую работу. Дом, школу, нормальную жизнь. Ачара посмотрела на письмо, потом на сына, потом на мужа. Ее лицо было спокойным, но в глазах бушевала буря. — Не хочу, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Я не хочу уезжать. Она замолчала. Потом встала, подошла к сыну, взяла его за руку и вывела на веранду. — Посмотри, — сказала она, указывая на манговое дерево во дворе. — Помнишь, ты залезал на него, когда тебе было пять? Билл кивнул. — Там, под ним, мы прятались от дождя. Там я впервые научила тебя считать по-тайски. Нунг, сонг, сам... Она замолчала, сглатывая слезы. — Я вырастила тебя здесь. Я хотела, чтобы ты знал свои корни, — она повернулась к нему и взяла его лицо в ладони. — Но, видимо, корни здесь слишком колючие. Она помолчала. Солнце садилось, и его лучи пробивались сквозь листву, создавая золотистые пятна на лице Билла. — Я поеду с тобой, — сказала она Йозефу, не оборачиваясь. — Но ты должен знать: я оставляю здесь все. Мою мать. Мою сестру. Мой храм. Мою землю. Все, что я знаю. Я делаю это ради Виная. Ради тебя, Йозеф. Билл стоял рядом, сжимая в кулаке бабушкин амулет, и смотрел в небо. Там, за горизонтом, была Германия. Страна его отца. Страна, где он никогда не был. Страна, которая должна была стать его новым домом. Но в груди, там, где билось его сердце, он чувствовал только одно: пустоту и страх быть лишним. Школа в Мюнхене была непохожа на ту, в Таиланде. Здесь не было пыльных дорог и бетонных колонн. Здесь пахло свежей краской, дезинфекцией и бумагой. Ученики сидели за аккуратными партами, а учителя не стучали указками по столу, а улыбались — вежливо, профессионально, чуть отстраненно. Билл сидел за последней партой, у окна, как и в прошлой школе. Привычка, от которой он не мог избавиться: место у стены, чтобы никто не сидел за спиной. На первой неделе его никто не трогал. Учитель представил его классу: — Das ist Bill Vinay. Er kommt aus Thailand. Билл поднял глаза и встретил тридцать пар глаз. Они смотрели на него с любопытством, как на зверька в зоопарке. — Thailand? — переспросил парень с первой парты, светловолосый, с веснушками на носу. — Там же слоны и джунгли, да? В классе засмеялись. Не зло — скорее удивленно. Билл пожал плечами. — Ну... да, есть слоны, — сказал он на ломаном немецком. Он знал язык — отец учил его с детства — но говорил с акцентом, с легкой певучестью, которая выдавала его происхождение. — А ты сам — таец? — спросила девочка с рыжими волосами. — Или наполовину? Билл замер. Вопрос, от которого он всегда хотел провалиться сквозь землю. — Наполовину, — сказал он тихо. — Моя мама — тайка, отец — немец. — Ах, — протянула девочка, с легкой улыбкой. — Cool! То есть ты говоришь по-тайски? Билл кивнул. — Скажи что-нибудь! — выкрикнул кто-то с задней парты. Он почувствовал, как краснеет. В Таиланде его дразнили за то, что он говорит с ошибками. Здесь его просили говорить, чтобы удивиться. Это было другое унижение, но не менее тяжелое. — Савасди кхруп, — выдавил он. Класс загудел. Кто-то засмеялся, кто-то повторил за ним, коверкая звуки. — Звучит, как щелчки! — сказал мальчик с веснушками. — Ты можешь научить нас ругаться по-тайски? Учитель хлопнул в ладоши. — Дети, не смущайте нового ученика, — сказал он мягко, но с ноткой строгости. — Билл, проходи на свое место. Мы рады тебя видеть. Билл сел за парту. Все еще чувствуя на себе взгляды. Они не были злыми. Они просто... разглядывали. Изучали. Как будто он был книгой с картинками, которую открыли на перемене. Перерыв. В столовой пахло картофельным супом и жареными колбасками. Билл стоял в очереди, сжимая в руке тарелку, и смотрел на меню. В Таиланде он ел пад-тай и рисовый суп. Здесь — всё было другим. Белым, пресным, плотным. Он взял себе немного картофельного пюре и сосиску, сел за свободный стол в углу. Не потому, что его не звали — его звали. Но Билл не знал, как быть с этим. Он не знал, как разговаривать с этими светловолосыми, зеленоглазыми детьми, которые смотрели на него с искренним интересом, но при этом держали дистанцию. К нему подошли двое — мальчик и девочка. Они сели напротив. — Привет, — сказала девочка, улыбаясь. — Я Анна. А это Феликс. Мы хотим познакомиться с тобой. Билл кивнул. — Привет. Я Билл. — Билл? — переспросил Феликс. — У тебя немецкое имя? — Да. Это имя мне дал отец. А по-тайски меня зовут Винай. — Ви... Винай, — повторил Феликс, пытаясь выговорить. — Сложно. Мы будем звать тебя Билл, хорошо? Билл снова кивнул. Он привык. Его имя менялось в зависимости от того, где он находился. Билл — в Германии. Винай — в Таиланде. Но внутри он не знал, кто он на самом деле. — Расскажи про Таиланд, — попросила Анна, пододвигаясь ближе. — Там правда всегда жарко? У вас в школе есть кондиционеры? А вы едите собак? — Нет, — сказал он резче, чем хотел. — Мы не едим собак. Это миф. Анна смутилась. — Извини, я просто слышала... — Всё нормально, — сказал Билл, сдерживая себя. — Просто это стереотип. Мы нормальные люди. Едим рис, лапшу, мясо. Как и все. Она улыбнулась, но в глазах мелькнула неловкость. — Прости, я не хотела тебя обидеть. — Всё хорошо, — повторил Билл, но внутри все сжалось. Он знал, что она не хотела зла. Она просто была любопытной. Но почему-то эти вопросы всегда оставляли осадок на его языке, как горькое послевкусие. Феликс хмыкнул: — А ты умеешь есть палочками? Покажи. Билл выдохнул. Он взял с подноса палочки для суши, которые лежали в стойке, и ловко подхватил кусочек сосиски. — Вау! — воскликнула Анна. — Это круто! Другие дети оглянулись и подошли ближе. Они столпились вокруг стола, глядя, как он жонглирует палочками. Билл почувствовал, как его лицо заливается краской. "Я не цирковой зверек!", — хотел крикнуть он. Но не сказал. Он просто улыбнулся и отложил палочки в сторону. — Я устал, — сказал он. — Пойду на улицу. Он встал и вышел из столовой, чувствуя их взгляды на своей спине. Урок Немецкого. — Билл, прочитай текст, — сказала учительница, женщина лет пятидесяти с седыми прядями. Билл встал. Он умел читать по-немецки — отец научил его еще в Таиланде, по сказкам братьев Гримм. Но здесь, в этом классе, с этими детьми, слова застревали у него в горле. Он начал читать, стараясь правильно произносить буквы, но его голос звучал глухо, с какой-то странной растяжкой гласных. В Таиланде его дразнили за плохие тональности. Здесь — за то, что он говорил как иностранец, хотя немецкий ему был почти родным. Учительница похвалила его: — Gut, Билл, довольно неплохо. Но работай над произношением: буква «r» у тебя звучит слишком мягко, по-французски. Класс захихикал. Билл сел, сжав кулаки под партой. Он знал эти "r". Отец годами учил его рычать, как немец, но в Таиланде он слышал мягкие, певучие "р" от матери. И теперь его язык, его голос, его акцент выдавали его. Он был недостаточно немецким, чтобы звучать как свой. И недостаточно тайским, чтобы звучать как экзотика. Он смотрел в окно. На холодное мюнхенское солнце, которое не грело так, как дома. Дом. Вечер. После школы он возвращался домой — к матери. Она ждала его с ужином. Сначала она пыталась готовить немецкую еду: картофель, колбаски, шницели. Но у нее не получалось. Колбаски подгорали, картофель был пересолен, шницель сухой. Она смотрела на его тарелку с надеждой, а он давился, но говорил: «Вкусно, мама.» Потом она сдалась и начала готовить тайскую еду. Запах лемонграсса и кокосового молока заполнил кухню, и Билл вдыхал его как наркотик. Это был запах дома. Запах бабушки, храма, детства. Но соседи жаловались на запах. Кто-то даже приклеил к их двери записку: "Bitte kochen Sie nicht so stark riechende Speisen. Es stört die Nachbarn." Он сидел на кухне, делал домашнее задание и смотрел на мать. Она была красивой, сильной, мудрой — и абсолютно чужой в этом холодном немецком доме. Она не знала языка. Она не могла пойти в магазин без него. Она не могла позвонить в больницу, если что-то случится. Она была одна. И он был ее единственной опорой. Йозеф приходил домой поздно. Уставший, молчаливый, с пустыми глазами. Он здоровался с Ачарой, целовал ее в щеку — механически, как робот. Садился за стол, ел, не поднимая глаз, и запирался в своей комнате. Билл пытался говорить с ним. — Пап, у меня сегодня спросили про Таиланд, — сказал он однажды, робко подходя к двери. Йозеф не обернулся. Он сидел за столом, уставившись в ноутбук. — А? Что случилось, Билли? — переспросил он недовольно. — Я говорю, у нас в классе спрашивали... — Билл, я занят, — перебил отец, не поднимая головы. — Поговори с матерью. Билл замер. Он хотел сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Он молча закрыл дверь и вернулся к матери, которая сидела на кухне и смотрела на тайское телевидение, которое ловилось только через интернет. — Мама, — сказал он. — Папа опять занят. Ачара улыбнулась. Тепло, нежно, с любовью. — Он устал, — сказала она. — Он много работает. Он нас любит, просто... он устал. Билл хотел спросить: "Ты правда в это веришь? Мы ему не нужны." Но он не сказал. Он сидел рядом с матерью, смотрел на экран, где шел лакорн , и слушал, как за стеной отец говорит по телефону с кем-то на немецком. Громко. Смеясь. Так, как никогда не смеялся с ними. Каждый день проходил примерно одинаково. Дом-школа-дом. Заинтересованность одноклассников в азиатском мальчике постепенно угасала. Больше не было тех громких, напыщенных расспросов про культуру и слонов, не было просьб сказать на тайском языке ту или иную фразу. Йозеф отдалялся от семьи. Билл замкнулся в себе без должной социализации в чужой стране. Ачара кое-как пыталась сохранить семейный очаг, но огонь угасал стремительно. Дом пахнет тайским ужином — лемонграсс, кокосовое молоко, чили. Ачара готовила специально. Она надеялась, что за едой они поговорят, что Йозеф улыбнется, что всё наладится. Он не улыбался. Снова. Йозеф сидел за столом, глядя в тарелку, и медленно водил ложкой по рису, не поднося ко рту. Билл сидел напротив и чувствовал, как воздух в комнате становится все тяжелее и гуще. — Ты не ешь, — сказала Ачара, ставя перед ним еще одну тарелку с пад-тай. — Я приготовила твое любимое. Йозеф поднял глаза. В них была такая усталость, что Ачара вздрогнула. — Я не голоден, — сказал он сухо. — Йозеф... — Я сказал — я не голоден! — он стукнул кулаком по столу, и Билл вздрогнул. Тишина повисла в комнате, тяжелая и липкая. Ачара медленно опустилась на стул напротив мужа. Ее лицо было спокойным, но руки дрожали. — Что случилось? — спросила она тихо. — Ты сам не свой уже месяц. Йозеф усмехнулся — горько, зло. — Я сам не свой? — он встал из-за стола и начал ходить по кухне, как зверь в клетке. — Я не свой уже тринадцать лет, Ачара! Ты не замечала? Она молчала. — Я бросил всё, — он обернулся к ней, и голос его дрогнул. — Свою страну. Свою работу. Своих родителей. Все, что у меня было. Я остался в Таиланд, потому что любил тебя. Потому что думал, что смогу жить там. Смогу быть счастливым. Он засмеялся — сухо, безрадостно. — Я не был счастлив, Ачара. Никогда. Каждый день. Каждую минуту. Они смотрели на меня как на белого идиота, который приехал в их деревню и женился на местной. Я не знал языка. Я не знал их обычаев. Я просто был... фарангом. Чужак. Ачара встала. Она подошла к нему, протянула руку, чтобы коснуться его плеча. — Йозеф, я знаю, что это было трудно... — Трудно? — он отшатнулся, не давая ей прикоснуться к себе. — Ты не знаешь, что такое трудно! Ты была там своей! Ты была дома! А я... я был никем. Я работал за копейки. Я терпел их косые взгляды. Я молчал, когда они говорили про меня за спиной. Я делал вид, что не слышу, когда соседи называли меня «белым хуем»! Билл сидел неподвижно, вжавшись в стул. Он никогда не слышал отца таким. Злым. Разбитым. — А теперь, — Йозеф обернулся и посмотрел на сына. — Теперь я привез вас сюда. Думал, здесь будет лучше. Думал, что вернусь домой. Что буду снова своим. Он замолчал. В его глазах появилось что-то темное, что-то, что Билл никогда не видел раньше. — Здесь я тоже чужой, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого страшнее. — Они смеются надо мной на работе. За спиной они называют меня «Тайский турист». Они говорят: «Йозеф, ты что, забыл немецкий? Говори нормально, у тебя акцент, как у русского». Акцент! У меня акцент в моем родном языке, Ачара! Он ударил кулаком по стене. Билл вздрогнул, Ачара закрыла лицо ладонями. — Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю, — продолжил Йозеф, его голос дрожал от злости и боли. — Я не тот человек, которым был. Я — никто. И здесь, и там. И всё потому, что я сделал этот выбор. Он повернулся к сыну. Посмотрел на него — впервые за долгие месяцы так прямо, так пристально. — Ты, — сказал он, и в голосе зазвенел металл. — Ты — просто ошибка. Просто моя хотелка. Билл похолодел. Кровь отхлынула от лица, сердце пропустило удар. — Папа... — прошептал он на грани слез. — Не называй меня папой! — рявкнул Йозеф. — Ты даже не знаешь, что это значит! Ты — половина того, что я ненавижу в своей жизни! Если бы я не встретил твою мать, я бы жил нормальной жизнью! Здесь! Среди своих! С нормальной женой! С нормальными детьми! С нормальным... Он не договорил. Он посмотрел на Ачару и замолчал. Ачара стояла неподвижно, прижав ладонь ко рту. Ее глаза были сухие, но в них застыла такая боль, что Билл содрогнулся. — Ты это серьезно? — спросила она, и голос ее прозвучал как шепот. — Ты правда думаешь, что я — ошибка? Что он — ошибка? Йозеф не ответил. Он просто стоял, глядя в пол, тяжело дыша. — Я любила тебя, Йозеф, — сказала Ачара, и в ее голосе появилась сталь. — Я оставила всё ради тебя. Мою мать. Мою сестру. Мою страну. Я уехала с тобой, потому что верила тебе. Потому что думала, что мы вместе. Что мы семья. Она шагнула к нему, встав между ним и Биллом. Как стена. — Но ты, — она покачала головой, — ты только что сказал нашему сыну, что он — ошибка. Что он — твоя хотелка. Что его не должно было быть. Йозеф поднял голову. В его глазах мелькнула тень раскаяния — но она была слишком слабой, чтобы погасить ярость. — Я не хотел... — начал он, но Ачара перебила его. — Ты хотел, — перебила она. — Ты это сказал. И ты это имел в виду. Я знаю тебя, Йозеф. Целых 15 лет. Я знаю, когда ты лжешь. Сейчас ты не лгал. Она замолчала. Потом медленно выпрямилась. — Если ты думаешь, что я — ошибка... что он — ошибка... — она указала на Билла, — то уходи. Я не держу тебя. Йозеф вздрогнул. Он не ожидал, что она скажет это. — Что? — Уходи, — повторила Ачара. — Если мы для тебя — ошибка, зачем ты здесь? Ты не нужен нам. Я столько лет тащила всё на себе. Я справлюсь и без тебя. Она развернулась, подошла к столу, взяла тарелку с пад-тай и выбросила в мусорное ведро. Громко, с резким звоном. Йозеф стоял, не зная, что сказать. Он посмотрел на сына. Билл сидел на стуле, вцепившись пальцами в свои колени, и смотрел на него — с ужасом и ненавистью одновременно. — Ты... ты не понимаешь, — выдавил Йозеф. — Я все понимаю, — сказала Ачара. — Ты устал. Ты думал, что Германия все исправит, но ошибся. Ты злишься на себя и обвиняешь нас. Это легко. Обвинять других — всегда легко. Она подошла к нему и посмотрела прямо в глаза. — Но запомни, Йозеф: ты можешь уйти. Я не держу тебя. Но и не жду больше. Йозеф посмотрел на нее, потом на Билла, потом на дверь. Его лицо было бледным, глаза бегали, как у загнанного зверя. — Я... — начал он. — Уходи, — повторила Ачара. — Пожалуйста. Йозеф медленно, как во сне, пошел к выходу. У двери он остановился и обернулся. Посмотрел на сына в последний раз. — Билл, — прошептал он, протягивая руку. Билл отвернулся. Он не мог смотреть на него. Йозеф опустил руку. Развернулся. Открыл дверь. И ушел. Дверь закрылась с тихим, почти беззвучным щелчком. В доме повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как тикают часы на стене. Как где-то далеко лает собака. Как стучит сердце Билла. Ачара стояла неподвижно, глядя на закрытую дверь. Она не плакала. Она просто стояла, сжав кулаки, и пыталась дышать. Потом она повернулась к сыну, подошла, опустилась перед ним на колени и взяла его лицо в свои ладони. — Смотри на меня, — сказала она. Билл поднял глаза. Они были мокрыми, красными. — То, что он сказал — это неправда, — прошептала она. — Ты не ошибка. Ты не хотелка. Ты — мой сын. Ты — самая большая любовь в моей жизни. И никто, слышишь, никто не скажет мне, что я ошиблась. Она прижала его к груди, и Билл почувствовал, как она дрожит. Еле заметно, почти неощутимо. — Мама, — прошептал он, уткнувшись лицом в ее плечо. — Он меня ненавидит? Ачара не ответила сразу. Она гладила его по голове, перебирая русые волосы, и глубоко, медленно дышала. — Нет, светлячок. Ни в коем случае. Просто он запутался. Жизнь без Йозефа была трудна. Язык знал только Билл и то не шибко хорошо. Денег крайне мало. Уже через неделю Ачара смогла устроиться на работу в тайский ресторанчик уборщицей, зарабатывая хоть какую-то копейку. А Винай совсем замкнулся в себе Было начало осени. Мюнхенский воздух пах сыростью и увядающими листьями. Билл возвращался из школы — поздно, потому что остался на дополнительный немецкий. Учительница сказала, что у него «прогресс», но Билл знал, что это ложь. Он все еще говорил с акцентом, все еще запинался, все еще чувствовал на себе взгляды. Он шел через парк. Короткий путь, который он знал наизусть. Темнело рано. Фонари горели тускло, желтым, болезненным светом. Он не услышал шагов. Только почувствовал, как чья-то рука сжала его плечо, резко дернула назад, и он упал на мокрую землю. Тяжелое тело навалилось сверху. Запах пота, алкоголя, табака. Грубое дыхание над ухом. — Тихо, маленький, — прошептал мужской голос. — Не кричи. Я просто хочу... Руки шарили по его телу, дергали ремень, тянули штаны вниз. Билл почувствовал, как холодный воздух коснулся кожи. И тогда он закричал. Не словами — просто диким, звериным криком, который вырвался откуда-то из глубины. Он бил ногами, колотил кулаками по груди мужчины, царапался, пытался вывернуться. Тело действовало само — старые инстинкты выживания, которые он выучил в Таиланде, когда мальчишки били его камнями. — Ах ты, сучонок! — прохрипел мужик и с размаху ударил его по лицу. Голова дернулась в сторону. Билл почувствовал соленый вкус крови на губах. Рука мужчины сжала его горло, прижимая к земле. — Лежи смирно, я сказал! — прорычал тот. — Или я тебя прирежу! Билл задыхался. В глазах темнело. Он слышал собственное сердце, которое колотилось где-то в ушах. Его пальцы шарили по земле, пытаясь найти что-нибудь, за что можно ухватиться. Земля была мокрой, скользкой, покрытой гнилыми листьями. Пальцы нащупали что-то острое, холодное, тяжелое. Арматура. Ржавый прут, который валялся у дороги. Он не думал. Он просто схватил её и ударил. — Что за... — начал мужик, но не договорил. Прут врезался ему в плечо. Мужчина вскрикнул, но хватку не ослабил. — Сволочь! — крикнул Билл и ударил снова — на этот раз в голову. Раздался глухой хруст. Кровь брызнула на лицо Билла. Горячая, липкая. Мужик зашатался, отпустил его, пытаясь зажать рану руками. — Хватит... — простонал он. Билл не слушал. Он встал на колени и ударил снова. И снова. И снова. Арматура входила в плоть с влажным, чавкающим звуком. Кости хрустели. Тело под ним дергалось, потом обмякло, потом перестало дышать. Билл остановился. Он тяжело дышал, сжимая прут в руке, и смотрел на то, что осталось от лица мужчины. Мужчина был мертв. Он ждал ужаса. Тошноты. Паники. В Таиланде, когда он ударил Тана в ответ, он весь дрожал и плакал по дороге домой. Ничего не пришло. Только холодное, спокойное чувство. Он отбросил арматуру в кусты. Встал. Посмотрел на свои руки — они были в крови. На одежду — куртка, джинсы, все в темных пятнах. На волосы — русые, слегка волнистые, которые мама так любила гладить — они были испачканы, слиплись в клоки от крови и грязи. Он не побежал. Он пошел домой шагом. Медленно. Спокойно. Как будто ничего не случилось. Он зашел в квартиру. Ачары еще не было — она работала в тайском ресторанчике до позднего вечера. Билл прошел в ванную, закрыл дверь на замок и посмотрел на себя в зеркало. Он не узнавал себя. Лицо в крови, губа разбита, под глазом набухает синяк — след от удара. В глазах — пустота. Он смотрел на отражение и видел чужого человека. Человека, который только что убил. Он снял куртку, футболку, джинсы. Сложил их в черный пакет для мусора. Потом долго стоял под душем, глядя, как вода стекает по его телу, окрашиваясь в розовый цвет. Когда вода стала прозрачной, он выключил кран, вытерся и посмотрел на себя снова. Волосы. Они были в крови. Русые, выгоревшие на летнем солнце, чуть волнистые, по плечи. Его гордость. Его боль. Его мамина радость — она всегда говорила: «У тебя волосы как у отца, но мягче, теплее». Он взял ножницы. Медленно, безжалостно отрезал их. Клок за клоком. Криво, неаккуратно. Без зеркала. Просто резал, пока на плечи не упали короткие, неровные пряди. Взгляд упал на полку. Там стояла пачка черной краски, которой Ачара иногда красила волосы — у нее уже начала появляться седина. Билл взял краску. Прочитал инструкцию. Надел перчатки. Через двадцать минут он смотрел на себя. Черные волосы. Короткие. Кривые. Челка косо срезана. Синяк под глазом. Разбитая губа. Он был никем. И это было именно то, что ему нужно. Он вышел из ванной, собрал обрезанные волосы с пола, упаковал их в тот же пакет с одеждой и вынес на помойку. Вернулся, сел на кухне, налил себе воды. Посмотрел на свои руки — чистые, белые, без единого пятна. Когда Ачара вернулась домой, она замерла в дверях. Билл сидел на кухне за столом, перед ним стояла чашка с остывшим чаем. Он ждал ее. Всегда ждал. Чтобы она не возвращалась в пустой дом. Чтобы знала — он здесь. Он с ней. — Винай? — голос дрогнул, когда она увидела его. Черные, короткие, криво остриженные волосы. Синяк под глазом, распухшая губа, ссадина на скуле. Он сидел прямо, слишком прямо, как солдат на построении, и смотрел на нее пустыми глазами. — Что случилось? — она бросила сумку на пол и подбежала к нему. — Кто тебя ударил? Винай, что с тобой?! Билл моргнул. Медленно. Как будто включался заново. — Я упал, мама, — сказал он ровно. Спокойно. Слишком спокойно для мальчика, у которого пол-лица в синяках. Ачара не поверила. Она опустилась перед ним на колени, заглядывая в глаза. — Ты... ты упал? — переспросила она. — А волосы? Зачем?.. Билл посмотрел на нее. В груди что-то сжалось. Она выглядела испуганной. Старой. Уставшей. Она работала в этом проклятом ресторане по двенадцать часов, мыла посуду, терпела грубость посетителей, и все ради него. Ради них. Он не мог сделать ей больно. Он не мог сказать правду. — Мне надоели мои волосы, — сказал он, и в голосе появилась мягкость. Та самая, которую он приберегал для нее. — Я решил... попробовать что-то новое. Как тебе? Он попытался улыбнуться. Уголки губ дернулись, но улыбка не получилась — разбитая губа болела. Получилась кривая, жалкая гримаса. Ачара провела рукой по его голове, по черным, коротким, жестким волосам. Пальцы дрожали. — Они были такие красивые... — прошептала она. — Такие светлые... как у отца... Билл внутренне сжался. «Как у отца». Слова ударили больнее, чем кулак мужика в парке. Он ненавидел свои светлые волосы. Они делали его чужим в Таиланде. Они были напоминанием об отце, который их бросил. Поэтому он срезал их. — Теперь я похож на тебя, — сказал он, глядя в ее глаза. — Черные волосы. Как у тайцев. Ачара замерла. Потом ее лицо дрогнуло — она поняла. Он сделал это для нее. Чтобы быть больше похожим на нее. Чтобы быть тайцем. Чтобы быть ее сыном. Слезы навернулись на глаза. — Винай... — прошептала она. — Не плачь, мама, — сказал он, и голос его стал тверже. — Я в порядке. Правда. Она протянула руку, чтобы коснуться его лица, чтобы рассмотреть синяк. Билл замер. Все внутри него закричало: «Нет! Не трогай! Убери руки!» Но он не отстранился. Он стоял неподвижно, как каменная статуя, позволяя ее пальцам скользить по его щеке, по скуле, по разбитой губе. Он заставил себя не двигаться. Заставил себя дышать ровно. Заставил себя не закрывать глаза. Она должна была видеть, что все хорошо. Что он может выдержать ее прикосновения. Ради нее. — Больно? — спросила она, касаясь распухшей губы. — Немного, — соврал он. Боль была адской. Но боль от ее прикосновения была еще сильнее. Он чувствовал чужую руку на своей коже, и внутри все переворачивалось, кричало, требовало бежать, прятаться, защищаться. Он не двинулся. Ачара убрала руку и посмотрела на него. В ее взгляде была тревога, любовь, страх. — Ты уверен, что с тобой все в порядке? — спросила она. — Ты какой-то... не такой. Билл сглотнул. Комок в горле мешал дышать. — Я просто устал, мама, — сказал он, и это была правда. — Много уроков в школе. Я пойду спать, хорошо? Он встал, наклонился и поцеловал ее в макушку. Легко, едва касаясь губами волос. — Спокойной ночи, мама. — Спокойной ночи, Винай, — прошептала она. Он ушел в свою комнату, закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Его трясло. Все тело дрожало мелкой, противной дрожью. Он сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь остановить эту дрожь. Пытаясь забыть, как пахнет кровь. Пытаясь забыть, как хрустят кости под арматурой. И самое страшное — он пытался забыть, что ему понравилось это чувство. Власть. Контроль. Когда кто-то умолял его о пощаде, а он не останавливался. Но мама не должна знать. Никогда.