⚝ Сирин ⚝

…вся печалью мощной

Истощена, изнурена…

Тоской вседневной и всенощной

Вся грудь высокая полна…

Напев звучит глубоким стоном,

В груди рыданье залегло,

И над ее ветвистым троном

Нависло черное крыло…

             Знойным маем 1934 года Серафима Павловна в своей рутине возвращалась со смены в типографии. Исключение состояло лишь в том, что ей, как следящей за контролем качества помимо своих прямых обязанностей пришлось помогать прострачивать бумагу в толстенные журналы другим коллегам, отчего домой она возвращалась на час позже. Ничего критичного в своей задержке на производстве с целью перевыполнения плана Серафима не видела, но и накатывающую волнами усталость игнорировать девушке становилось все труднее. В ушах, из закоулков сознания, все еще раздавались удары станков, шум механических лент и бесперебойная работа вентиляции. Эти мутные фантомы укрывали собой прежнюю ясность сознания Серафимы Павловны, словно шелковым платком. Так нежно, мягко и незаметно, что иной раз, когда она поддалась на провокацию уставшей головы, то наступила на ногу соседнему пассажиру трамвая, с которым делила стоячее место за неимением свободных сидячих. Между тем, запах пота, наполняющий пространство вокруг, распространялся все усерднее, отчего угроза потери сознания теперь не была такой страшной, как подступающая тошнота.              Спасти девушку мог лишь голос кондуктора, обычно раздражающий и хриплый, но сейчас желанный ею больше всего и оповещающий о нужной ей остановке. И будьте уверены, она бы всеми правдами и неправдами, сквозь зловонную массу людей, но выбралась бы на волю из этой бочки с селедкой под наименованием «общественный транспорт». И, о чудо, именно эту остановку кондуктор объявил громко и чётко. Вагон тряхнуло, железные диски заскрипели и встали, и хоть их скрежет заглушался корпусом трамвая, Серафима услышала их, и прежде чем двери посередине отворились, она протолкнулась через толпу людей и оказалась перед ними. В момент резкого потока свежего воздуха Сима успешно выпрыгнула, попутно утягивая за собой свою же сумку.              Её истрепанная, и без всякого вмешательства удаляющейся массы людей, сумка на длинном ремешке помялась сильнее прочего, и теперь из формы параллелепипеда она исказилась до формы простого прямоугольника, как если бы его нарисовали на бумаге карандашом. Швы на ремнях истрепались, а заклёпки и молния приказывали долго жить. Однако, если с аксессуарами у Серафимы Павловны были дела плохи, но такого нельзя было сказать о гардеробе повседневном. Так, серая водолазка по горло неприятно прилипала к телу от пота, но внешне сохраняла до странности опрятный вид. Ни ниточки, ни дырочки и даже складочки не улавливалось беглым или просто внимательным взглядом. Чёрное пальто, удачно подобранного оттенка к просторной юбке по колено, соответствовало официальному стилю одежды, но всё же, нужно признаться, имело один изъян в виде дырки со внутренней стороны подкладки. Она была всё так же незаметна, но само знание этой мелочи в минуты полного умиротворения точило душу Серафиме Павловне надоедливой занозой. И лишь небольшой, но гордостью были низкие сапоги на маленьком каблуке, которые сочетали в себе любимые качества девушки: удобство и долговечность. Ведя активный образ жизни, второй критерий был особенно важен и мил Симе.       Немного потянувшись вверх, дабы прогнать сонливость, нагнавшую ее в трамвае, Серафима продолжила свой путь домой через Патриаршие пруды. Много раз она ступала по этим отделанным плитам и бордюрам площади, настолько много, что имей они свойства памяти, то девушка сейчас бы шла по собственно пройденной тропе. Однако не думайте, что подобная преданность этому месту выражалась в любви к архитектуре, к огромному памятнику Владимиру Ильичу или к самим прудам. Нет, нет, просто путем проб и ошибок Серафима поняла, что именно здесь путь пешком до дома был короче и быстрее. И лишь по этой причине она терпела огромный обелиск, возвышающийся над всеми прохожими прудов, и чья тень неприятно падала на лицо девушке. И сколько бы Сима просто ни отворачивалась и полностью ни игнорировала, что тень, что объект, отбрасывающий ее, — сам факт того, что ей приходилось мириться с чем-то настолько ничтожным и оттого выбешивающим, точил сердце Серафимы Павловны, как та же дырка в пальто. Однако время всегда было против нее, и в сотый, если не в тысячный раз, она отвернулась и продолжила путь, но на его половине некий знакомый голос, полный недоумения и легкого испуга, остановил девушку.              Любопытство настигло недавно разгневанный ум девушки, и та, аккуратно процокав каблуками, подошла к лавочке внизу, рядом с фонтаном. Слух ее не подвел: обладателем гнусавого голоса, слышимого ею только вчера, оказался Михаил Александрович Берлиоз, редактор журнала, который печатался у них в типографии, и с которым Серафима Павловна имела честь быть знакомой. Иногда член МАССОЛИТа заходил к ним на производство, дабы проконсультироваться по рабочим вопросам, и Сима, как молодой и квалифицированный сотрудник, предоставляла ему нужную информацию. И прежде, чем продолжить, хотелось бы указать: Серафима Павловна была человеком необщительным, в широком смысле этого слова. И причиной этого было не отсутствие навыков поддерживать диалог и не возникающая порой раздражительность. Нет, дело было совсем не в этом. Просто Серафима Павловна больше других знала цену словам и времени, потраченному на них. Пустые разговоры, призванные скрасить время за обедом, сократить неловкую тишину или, упаси бог, речи, источающие нефильтрованную пропаганду доблестного пролетариата, отрицались ею безжалостно и яростно.       Но в противовес всему, ее крайне цепляли новые знания и мнения, которые она могла узнать из уст других людей. В такие, ставшие редкостью, минуты живой огонёк любопытства загорался у неё в груди, стремясь узнать нечто новое. Но всё это сейчас было неважно, ведь, кроме вполне знакомого редактора, вместе с ним стоял не встречаемый ранее девушкой молодой человек в серой рубахе и рабочей кепке.              — Михаил Александрович? — решилась обратить на себя внимание Сима, спускаясь к мужчинам по лестнице. До этого не славясь пугливостью, редактор заметно встрепенулся и резко развернулся на позвавшую его особу с таким выражением лица, словно та была монстром из мифов. Эмоции, переполняющие сейчас Михаила Александровича, Серафима определила как тревожность и страх, но являлось ли им причиной её неожиданное появление или что-то ещё, понять она не могла.              — О! Серафима Павловна, здравствуйте, — незамедлительно поздоровался Берлиоз, когда распознал в девушке вовсе не монстра, а его знакомую по рабочему процессу. — Рады Вас видеть.              — Взаимно, — легко улыбнулась Сима Михаилу Александровичу и соседствующему с ним юноше. Тот, в свою очередь, отражал те же самые чувства, что товарищ Берлиоз, но во главу их ставил настороженность, что выражалось в узко прищуренных глазах, которые при взгляде на новую героиню диалога превращались в две узкие щели. Такой взгляд появляется при наблюдении за солнцем, и будь Серафима Павловна более лёгкой и открытой к комплиментам, она бы была польщена таким сравнением, но девушка была реалисткой.              И лишь сейчас она заметила третьего мужчину позади их всех. На фоне остальных он выделялся тем, что расслабленно сидел на скамье и не спешил обращать на себя внимания, предпочитая этому молчаливое наблюдение.              — Я вам помешала? — спросила Серафима.              — Нет-нет, что вы, Симочка, ни в коем случае! — поспешил разуверить девушку Берлиоз, слегка похлопав ее по руке. — Мы просто с товарищем Бездомным вели диалог и…              Редактор украдкой обернулся на сидящего на лавочке джентльмена. — А знаете, вы, Симочка, подождите меня здесь с Иваном Николаевичем и профессором. Я сейчас схожу позвоню, а потом вернусь.              — Что? — недоуменно спросила Сима, сперва подумав, что ей послышалось от усталости.              — Я быстро, не переживайте, — затараторил Берлиоз, отвесив прощальный кивок в сторону загадочного человека и поспешивший к телефонной будке возле остановки.       Серафима, признаться, в стремительной смене событий предстала немного глуповатой от непонимания происходящего до нее разговора и своего нынешнего положения с незнакомыми людьми. Все, чего она хотела от простого приветствия, — это «Добрый день, как дела?», а не «Посторожите для меня с незнакомым человеком еще одного незнакомого человека».              — Извините, а что, собственно, произошло? — не привыкшая мучить себя ненужными догадками во внештатных ситуациях, спросила у Ивана Николаевича девушка. Ее наблюдениям предстали глаза молодого человека, забегавшие, словно зайцы под прицелом охотничьего ружья. И верно, товарищ Бездомный засомневался, стоит ли незнакомой девушке докладывать об их с Михаилом догадках. Не будет ли девица ярко реагировать на слова о шпионе или сумасшедшем, сидящем неподалеку?              Хотя Иван Николаевич про себя отмечал, что знакомая Берлиоза все-таки не была похожа на тех «кисельных» барышень, падающих в обморок от переизбытка чувств, или же на скандальных баб, поднимающих шум на рынках. Верно, вряд ли такой образованный человек, как председатель, имел бы знакомства с такими типами женщин. И на этом основании Иван Николаевич отвел Симу чуть подальше от третьего слушателя и поведал:              — Мы с Михаилом Александровичем разговаривали, а тут этот иностранец к нам подсел, — говорил Бездомный, краем глаза наблюдая за мужчиной, — и начал пургу нести про дьявола. Мол, и он, и Бог есть, и вообще… Иисус существовал.              — И он просто так начал вам это говорить? — заведомо скептически начала относиться к рассказу юноши Серафима.              — Ну-у, мы с Михаилом Александровичем говорили о поэме, — признался собеседник. — Михаил Александрович рекомендовал мне, о чем писать, а потом он, — кивнул в сторону мужчины, — всунул свой червонец.              — Ага, — постепенно осознавая абсурдность выводов мужчин, девушка тяжело выдохнула и показательно отвернула голову.              — И вот сейчас Михаил Александрович отошел позвонить «кому надо», — особо секретно, шепотом произнес поэт, отчего Сима медленно и с застывшим раздражением на лице обернулась на него.              — Что значит «кому надо?» — переспросила девушка, исподлобья взирая на парня. У людей северного округа, тот, что ближе к Уралу и откуда сама Серафима, такой взгляд принято называть «хищным» за его сравнение со взглядом диких зверей, чьи инстинкты в минуты опасности или охоты обостряются до предела и от любого движения рядом хищник обнажает клыки. И в таком сравнении Бездомному почудилось, что он жертва, и он сделал лишнее движение.              — Ну очевидно же, что он шпион! Стал бы нормальный человек заявлять такое… — в свою защиту добавил чуть громче молодой человек.              — Я вас поняла, — нервно усмехнулась Сима, отводя колючий взгляд от Ивана Николаевича. Считать, что некто, имеющий иное от общественности мнение, это шпион, — самое глупое и распространенное суждение, от которого у девушки не впервой сводило зубы. Она сама могла себя причислить к тем инакомыслящим, но ей хватало ума не показывать этого. Однако от прибывшего иностранца такого ждать точно не следовало.              — Послушайте, я думаю, вам лучше помочь Михаилу Александровичу с этим, а я посторожу здесь, — набросала план по спасению непутёвого иностранца Серафима.              — Но как же я вас оставлю? — воспротивился Бездомный.              — Не переживайте, Михаилу Александровичу вы нужнее, — улыбалась, как можно увереннее и располагающе, Сима, лишь бы сплавить жертву пропаганды с одной с ней и гостем территории. Бездомный снова утонул в своих мыслях о том, стоит или не стоит оставлять гражданку наедине с предполагаемым шпионом, и под напором девушки с парочкой ещё слов убеждения сдался.              — Ну ладно, только будьте с ним… аккуратнее, — напоследок сказал Иван Николаевич и поспешил по ступенькам к Берлиозу на остановку.              — Не сомневайтесь, — вслух закончила за собой диалог Серафима. Губы облегченно расслабились от натянутой, радушной улыбки и казалось, немного потрескались. Воздух очистился от лести и увещеваний, которых не выносила девушка, но волей случая использовала сама. Она знала, что правда и убеждения в нынешнее время — не безопасные союзники. Но если выпадал выбор, к кому примкнуть в споре или дискуссии — ко лжи или правде — она выбирала правду. Однако, в данном случае следовало выбирать ложь, для безопасности самого бедного иностранца. Хотя по его виду Серафима Павловна такого сказать не могла.              Дорогое пальто из неизвестной ей, явно заграничной ткани, трость с необычным наконечником — то ли собаки, то ли шакала, длинные сапоги из дорогой кожи, запонки на воротнике и искусно сделанная брошь, непременно на заказ. Уложенные же волосы и непривычно аристократический тип лица дорисовывали таинственную картину посетившего города туриста. И если было верно суждение о том, что человека встречают по одежке, то Серафима Павловна встречала, если не зажиточного, то не бедного гражданина. Именно он сейчас вальяжно, закинув ногу на ногу, сидел на скамье и то ли ждал Берлиоза с Бездомным, то ли просто отдыхал. Лицо его было овальное и особенно бледное, что придавало почти огненный блеск его разноцветным глазам, которые имели удивительно обаятельный взгляд усмешки и любопытства вместе. Такое поведение рассеяло недавнее сострадание к несведущему об обстановке в стране иностранцу, но поселило новое желание разузнать о недавнем, обстоятельном разговоре от первого лица.              — Сильно они вас измучили? — медленно подходила к иностранному гостю Сима, прежде чем красочно цокнуть каблуком в последний раз перед ним.              — Ну что вы, скорее наоборот, — ответил с выраженным, но не портящим слух акцентом и иронией в голосе мужчина. — Похоже, моё вмешательство в разговор вызвало у Михаила Александровича некое расстройство.              — И что же за разговор мог вызвать у председателя МАССОЛИТа расстройство? — вопросительно изогнула бровь Сима, перераспределяя равновесие с ноги на ногу. Что-то не давало ей спокойно стоять перед собеседником.              — Я всего лишь поинтересовался их мнением, однако же моя точка зрения была воспринята весьма… остро, — поделился иностранец, играючи прокручивая трость в руках, забирая всё внимание девушки себе. Серафима сама не заметила, как начала ловить и впитывать каждое движение собеседника. Простое касание к трости, и ловко проделанный им жест казался ей невесомым и гипнотическим, в котором девушка, словно змея, забылась под действием волшебной дудочки.              — Да-а-а, настолько, что вас посчитали шпионом, — усмехнулась взгляду со стороны Сима, слишком поспешно отворачиваясь от заинтересовавшего ее аксессуара. Однако, поняв свою ошибку в признании себя пасующей в разговоре, она вернула зрительный контакт. — А на самом деле оно как?              — Хм, если посещение этой страны в качестве туриста считается шпионажем, то я сдаюсь, — театрально поднял руки вверх в локтях иностранец, чей едкий смех едва слышно раздался в грудной клетке.              — Я так и поняла. Однако, не того человека вы выбрали, чтобы спорить на такие темы, — указала Серафима на не намеренный промах мужчины в выборе собеседников. — Поэтому, если вы не хотите провести своё путешествие в кипе бюрократических бумаг и допросов, вам лучше удалиться отсюда.              — Боюсь, скоро Михаил Александрович прекратит быть обремененным подобными заботами, — новый саркастический и уверенный в своем предсказании взгляд озарил Серафиму. Фраза показалась ей действительно на редкость странной и для иного человека, возможно, пугающей, но отнюдь не тянущей на уголовную статью. Всё, что она видела до этого момента, было только наговорами запуганных пропагандой людей и актерскими ужимками экстравагантного иностранца.              — Ваш акцент… Вы из Германии? — решила взять инициативу в выборе вопросов девушка, первой целью ставя для себя узнать точку на карте происхождения ее собеседника.              — Да, из Германии тоже, — ответил не без удовольствия на, в какой-то мере, провокационный вопрос Серафимы полунемец.              — Тогда, если не секрет, зачем приехали к нам? — продолжила гнуть свою линию и выведывать тайны иностранца, девушка, маскируя за этим проснувшийся интерес к его персоне.              — Разве я мог обойти стороной ваш советский эксперимент? — парировал вопросом иностранец, элегантно поднявшись со скамьи и в один шаг оказавшись подле Серафимы, не успевшей отойти назад. Сдержав непроизвольный выдох, девушка смогла устоять на ногах и даже уловить запах одеколона собеседника. Уроженка, жившая в окружении запахов чернил и масла, не могла похвастаться знаниями в области парфюмерии, но даже отдаленно сравнить вдыхаемый ею аромат с чем-то знакомым она не сумела.              — Мда-а, но что-то для эксперимента они затянули, — тонкой струйкой воздуха выдохнула Сима, восстанавливая социально приемлемую дистанцию между ними.              — Вы так считаете? — задал вопрос иностранец, от которого Серафима обернулась к нему со взглядом молчаливого подозрения. В их разговоре, полном заискивающих вопросов, уроженка отметила, что немец ловко подхватывал нить разговора и непринужденно задавал вопросы. Тут ее посетила совсем нехорошая мысль: пускай иностранец мог быть не шпионом, но агентом НКВД под прикрытием — вполне.              — Не то, чтобы. Я лишь имела ввиду, что время для экспериментов прошло, и пора идти дальше в будущее более уверенным шагом, — перефразировала Сима, теперь больше с настороженностью, чем с любопытством, при этом оттягивая ворот водолазки от внезапно появившегося неприятного жжения в области груди.              — Похвальный патриотизм, — нескрываемо усмехнулся словам собеседницы иностранец.              — Разумеется, — с меньшим энтузиазмом ответила она, держа в голове, что скоро по наводке Берлиоза должны подоспеть люди в форме. — Что ж, если вы желаете оставаться здесь, закончим этот разговор. До свидания.              Сказав это довольно нагловато и отрывисто, Серафима развернулась и направилась прочь от фонтанов, недовольно стуча по плитам площади каблуками, как по наковальне. Ей совсем не хотелось иметь дел с представителями закона, и поэтому её уход был верным решением, позволяющим избежать всевозможных проблем, которые могли возникнуть от упрямства иностранца. И всё так оно и было, но отчего-то топот женской обуви по мере удаления от Патриарших Прудов замедлялся всё больше. Иностранец был странноватым, и именно поэтому мог вести такие разговоры, отличные от тех, что Серафима Павловна слышала всё время и которые бесили её всё сильней. Сам же человек, распространяющий инородные идеи не в интересах партии, не был похож на типичного агента или милиционера, что посещали типографию с проверками. И если этот турист не шпион и не агент, то это был единственный шанс Серафимы на беседу не только без страха доноса, но и на интересующую ее тему.              Итогами внутренних противоречий девушки, стали каблуки развернувшиеся полукругом назад и своим, приближающимся цоканьем оповестившие не покинувшего пруды иностранца о своем возвращении.              — Как я и сказала, подобный разговор лучше закончить здесь, — произнесла Серафима, наконец преодолев расстояние между нею и остановившемся на лестнице немцем, — но беседу всегда можно продолжить в ином, не менее красивом месте. Если, конечно, в вас еще осталось желание поговорить.              В ответ на предложение девушки, бледное лицо мужчины приятно растянулось в победной улыбке, словно тот был готов к такому исходу событий. Как и упоминалось ранее, Серафима уже смекнула, что иностранец из тех людей, что умел и брал под контроль если не всё, то инициативу разговора точно. Поэтому то, что приезжий продолжал это показывать своими ухмылками и игрой горящих глаз, подогревало новое желание Серафимы спустить его с небес на землю, да так низко, чтобы тот осознал, что с ней не получится так заигрывать. Это намерение и этот вызов девушки перед самой собой повёл её к иностранцу невидимой нитью, попутно связывая его в узел метафорической струной и вместе с ним удаляясь с Патриарших прудов, откуда позади Серафима услышала появившийся гул толпы.              Но было бы глупо хранить молчание до того самого безопасного места, поэтому темы для беседы между собеседниками начали складываться уже по дороге к нему. Пока мимо них проходили люди, это были вполне обыденные вопросы, наподобие тех, что спрашивала Серафима у фонтанов, но на сей раз в них не было тайного подтекста. Девушка даже не вслушивалась в уклончивые ответы иностранца, для неё они служили лишь фоном к тому, чтобы проникнуть под кожу собеседнику одним взглядом. Она помнила, что слишком долгий зрительный контакт является плохим тоном, и старалась прерывать его, но желание как можно четче запомнить портрет мужчины не отпускало ее вплоть до того, пока они не вышли к парку имени Горького.              Серафима из-за рамок рабочего графика не так часто гуляла здесь, даже в выходные, но, проходя мимо или в редкие дни посиживая на лавочке под берёзами, она наблюдала, как десятки человек каждый день наполняли это место: дети — смехом, а взрослые — разговорами и прогулками. Стоит ли говорить, что к вечеру свободных скамеек не оставалось, и некоторые расстилали скатерти с пледами на траве, лишь бы не покидать центр общественного отдыха на природе. Именно под давлением этих факторов наиболее поразительным становилось видеть не просто свободные, а скорее пустые лавочки. Температура на улице не изменилась, даже поздним вечером, поэтому похолоданием такая безлюдность не могла быть объяснена. Когда девушка в сопровождении иностранца ступила на асфальтированную тропу и не услышала ничего, кроме редких голосов птиц, она подумала, что просто ошиблась местом. Но нет, стойки с прохладительными напитками были на своих местах, и в противовес одинокому парку в них еще работали люди.              Удивление еще какое-то мгновение занимало голову девушки, но совсем скоро ее озарила мысль, что настало время спрашивать о том, чего она не могла до этого среди толпы.              — Значит, Иисус, — на всякий случай обернулась по сторонам девушка, проверяя, нет ли за ними хвоста или любопытных ушей, кроме ее, — и почему же вы считаете, что он был?              — Вы неправильно ставите вопрос, — опроверг предыдущий тезис девушки мужчина, уголки губ которого на миг дрогнули в улыбке. Ему тоже было приятнее отойти от повседневных тем к более дискуссионным.              — Не считаю, а знаю, — уверенно отчеканил он, слегка игриво и пугающе, раскрыв пошире глаза для пущего убеждения в правоте своих слов.              «Поистине импозантный мужчина», — подумалось Симе. Из-за ограничений своего рабочего класса она редко встречала настолько примечательных, да и чего греха таить, ухоженных мужчин. И хоть некий голос в подсознании и порядком надоевшее жжение в ключицах подсказывали ей, что иностранцу есть что скрывать, она признавала: он был красив и статен, и ее гордость не позволяла ей сделать первой шаг назад.              — Хотите сказать, вы его видели? — решила подыграть и не сбрасывать себя со счетов Серафима в этой неочевидной игре темпераментов. Она отразила мимику собеседника и раскрыла глаза от наигранного удивления.              — Поверьте, во плоти, — усмехнулся не столько вопросу, сколько жесту девушки мужчина.              — Скажите, а в Германии все такие необычные, или только нам так повезло? — неожиданно ухмыльнулась Серафима.       — Для меня гораздо необычнее ваши люди, — произнёс обыденно и спокойно иностранец, — не припомню, чтобы какая-либо нация проповедовала атеизм как религию.              — Да уж, представляю, каково иностранцу смотреть на подобное, — отвечала тем же спокойствием девушка, — А наши-то уже привыкли к этому.              — И вы тоже? — снова перевел разговор на прямой вопрос собеседнице мужчина. Подобная тенденция, когда ей после ежедневного замалчивания нужно было отвечать прямо на провокационные вопросы, начала злить девушку. Внутренний социальный блок, выстроенный за столько лет, давал о себе знать, к тому же играть на условиях высокомерного немца свободолюбивой по духу русской ой как не хотелось.               — Человек, как правило, приспосабливается ко всему, — обобщённо ответила Серафима, — но за этим не следует его согласие с происходящим вокруг, особенно в вопросе веры.              — Так вы верующая, Серафима Павловна? — нахально сузил глаза и улыбнулся собеседник, смотря на Серафиму сверху вниз.              «Да что ты за чёрт такой?» — подумала она, не желая раскрываться перед мужчиной.              — Скажем так: если бы мне случилось родиться в другой стране, я бы склонялась больше к существованию кого-то выше человека, нежели к его полному отсутствию, — нашла компромисс между своим мнением и заданным вопросом Серафима.              Такой завуалированный, но всё-таки честный ответ вполне устроил собеседника, что он достаточно ярко показал в своей живой мимике, кивая. Было видно, что гость предался неким своим размышлениям, после чего продолжил осыпать Серафиму неудобными вопросами.              — Тогда, родись вы в другой стране, не потребовались бы вам доказательства, подтверждающие ваши догадки?              — Разве Бог и Дьявол — это не про веру, без доказательств? — подметила важную составляющую для себя Серафима, прямо посмотрев в глаза мужчине своим острым, словно финский нож, взглядом. — Не в этом ли смысл?              — Пожалуй, — отвёл уже не столь уверенный и лидирующий взор иностранец в сторону, про себя сравнивая ответы девушки и недавних собеседников на Патриарших.              — Хотя, одно доказательство у меня есть, — робко произнесла Сима. — Правда, верить ему я бы не стала.              — И какое же, любопытно узнать? — вновь оживился в диалоге собеседник, обращая вновь заряженные интересом глаза на Серафиму. Она не сомневалась, что этим рассказом у неё получится заинтриговать хитрого иностранца, но начать столь необычную и местами неприятную историю было нелегко.              — Скажем, вы поверите, если я скажу, что встретила… нечистую силу? — нетривиально начала Серафима, забирая всё внимание мужчины себе. — Это произошло около десяти лет назад, тогда я возвращалась после сбора ягод в лесу, но сразу домой не пошла…              Рассказ Серафимы в начале был не богат на описания, ввиду оставшейся неловкости перед новым знакомым, но к моменту самой встречи с чем-то потусторонним, сама девушка погрузилась в собственные воспоминания. Её единственный слушатель в лице занятного иностранца за время истории только изменил своё ровное сидячее положение на то же самое, но более удобное, облокотившись на лавочку спиной. Совсем как Серафима на подступах к парку, мужчина наблюдал за поведением самой рассказчицы. Не делать этого было невозможно, ведь без той увлечённости, с которой Серафима преподносила, как она утверждала, реальные моменты, произошедшие с ней, они потеряли бы всякий смысл. Рассказ её начинался тихо и с опаской в голосе, к середине нарастал живостью и обогащался красками, а у самой развязки стихал и грустно завершался в конце, оставляя за собой у девушки горький привкус ностальгии на губах.              — По прошествии лет, о том, кого я повстречала, я рассказала, лишь матери, и теперь вам, — заключила под конец своего задушевного монолога Серафима, сидя на скамье в парке в прежней компании немца, который, на её удивление, не перебивал и слушал. — сейчас я понимаю, что вероятно, мне могло это почудиться от страха, я ведь всегда была падка на такие истории.              — Истории с чертями в заброшенных церквях? — саркастически прокомментировал иностранец немного охрипшим голосом за долгое время молчания.              — Ну да, просто на фоне поучительных притч и назидательных рассказов, разные страшилки и сказки о чертях выглядели более, живее что ли, и ближе. — призналась девушка и оглянулась на иностранца, чей рот издевательски растянулся в насмешливой улыбке. — Н-но, я была впечатлительной! Сейчас я понимаю, что это было игрой моего воображения.              От последней фразы парк и сам воздух наполнился громким смехом мужчины, вырвавшимся у него из груди и отдавшимся в ушах рядом сидящей Серафимы. Для неё такая реакция была неясна и, в какой-то мере, оскорбительна. Пожалуй, она совсем не производила впечатления стеснительного человека, но в вопросах личного характера и сокровенных мыслей она не уступала в хрупкости и ранимости простым, как и всем девушкам. Разница её с ними была лишь в том, что она показательно не обижалась, а закрывала сердце за новым замком.              — Я сказала что-то смешное? — неудавшись скрыть всей обиды, спросила девушка, отстранившись от неперестающего смеяться спутника.              — Обычно люди говорят, что пока лично чего-то не увидят, не поверят, но как только они получают ответы, то всё равно продолжают отрицать увиденное, — прокашлялся после продолжительного смеха иностранец.              — Хотите сказать, я всерьёз видела нечто странное? — вопросительно изогнула бровь Серафима.              — Это вы мне скажите, — ответил собеседник, чьи глаза, расширившись, приняли то странное и задумчивое выражение, которое не впервые за вечер возбуждало любопытство девушки. — Если вы в деталях так хорошо помните момент десятилетней давности, не это ли самая что ни на есть настоящая истина?              Слова застряли в горле, а вопрос мужчины раздавался эхом в голове Серафимы и после его озвучивания. На момент их встречи она и не подозревала, что будет сидеть с ним в парке и безыдейно, с пустой головой смотреть в противоположные, разноцветные глаза, которые, по ощущениям, заглядывали к ней в душу. И та, словно предвидя чужое воздействие извне, встрепенулась, как змея, пока тело, как под заклятием, тянулось к ворожившему.              — Как вы это делаете? — глубоко вздохнула Серафима, усилием воли разрушая гипнотический транс.       — Что именно? — совершенно непонимающе внешне, спросил мужчина.              — Заставляете усомнится в реальности, в которой я живу всю жизнь, — предъявила обвинения девушка с новым уровнем интереса к персоне иностранца.       — Наверное, потому что вы позволяете мне это делать, — уверенно и спокойно ответил мужчина, так словно это была непреклонная истина. И с этим Серафима стремилась согласится все больше.              — Теперь я точно уверена, — улыбнулась девушка, ловя вопросительный взгляд уже от собеседника, — Вы не из НКВД.              Вердикт девушки не мог не вызвать усмешки у мужчины, которому оставалось это прокомментировать выражением лица: «неужели ты это поняла только сейчас?» И на самом деле, девушка обозначила для себя это лишь сейчас. Даже не будь член НКВД при исполнении, таких тем, каких они успели поднять он бы не пропустил мимо себя. И, видит Бог, она была рада, что ни одно из ее тревожных предположений не сбылось и их беседа протекала спокойно, с некоторыми оговорками на неожиданные приступы смеха от мужчины. Разумеется, это не значило, что вопросов к иностранцу не оставалось. Он по прежнему был странен, и как оказалось позже, до жути притягателен, особенно в воцарившейся между ними атмосфере разговоров о нечисти.              Серафиме было жутко, но в подсознательном смысле. Этот страх, был чем-то подкожным и зашитым внутри тела чугунными нитками, которые срослись со всем остальным организмом и теперь не причиняли ни вреда, ни боли, но напоминали о себе щекочущим дискомфортом. Девушка начала чувствовать, что ее все сильнее разрывало на части: человеческий инстинкт, кричащий об опасности и бесконтрольное, ставшее со временем болезненным, любопытство и азарт. О чем они смогут еще поговорить? Смогут ли? Эти вопросы сами собой всплывали в голове, мучая свою хозяйку. От их количества, Серафима снова почувствовала себя проигравшей уже за то, что всего за вечер этот незнакомец очаровал ее, чему не удавалось никому до этого.       В поисках спокойствия и маломальского умиротворения от роившегося вихря мыслей, девушка оглядела пейзаж парка и прилегающие близ к ним дорожки. И тут, Серафима поняла, что Бог ее плохо расслышал, ведь надо было ей наткнутся глазами на очередной бюст Ленина на каменном пьедестале.              — Порой мне кажется, что в этом городе слишком много памятников, — прокомментировала вслух Серафима, добавляя новую трещину в стене личности примерной горожанки.              — В каком-то смысле это тоже стало иконой, — поддержал смелое изречение девушки иностранец, проводя забавную параллель.       — Да, а крест заменила звезда, — подхватила мысль собеседника Серафима, — Жаль не перевернутая. Было бы честнее.              — И чем вам не нечисть? — ухмыльнулся фразе собеседницы мужчина, — Однако уверяю вас, Дьявол в самом деле не имеет к этому отношения.               — Теперь мне даже интересно как бы он отреагировал на это, — задала вопрос не столько иностранцу, сколько себе девушка. Смешинку в глазах заменила небольшая грусть, перед тем как она спросила: — Вы у нас надолго в Москве?              — После разговора с вами, я склонен ответить положительно, — ответил немец, вставая со скамьи, — Мне пора идти, но я был бы рад пообщаться с вами еще при случае.              — Взаимно, приятно было поговорить с кем-то… не отсюда, — вслед за мужчиной поднялась Серафима, но затем чуть серьезнее спросила: — Однако я могу быть уверенной, что слова озвученные в нашем разговоре не достигнут лишних ушей?              Новая ухмылка растеклась по лицу мужчины, когда слова девушки достигли его. В ее исполнении эта просьба звучала как утверждение, которое вслед за ее строгим взглядом стоило соблюдать. И если на других это срабатывало, то на иностранца не производило никакого эффекта.              — Если вам что-то понадобится, только пожелайте и приходите, — оставил без ответа желание девушки собеседник, протягивая вместо этого черную визитку из нагрудного кармана пальто. Серафима немного удивившись приняла ее и прочитала единственное, что было на ней написано.              “PROFESSOR T. WOLAND”              — Простите, но на ней нет… — подняла глаза с черной бумаги на своего спутника Серафима, но того уже не было на месте. Девушка упустила момент, когда он ушел вперед или просто сделал шаг от нее. Загадочный гость растворился в воздухе, словно наваждение или сон, посетивший Серафиму жарким маем в Парке Горького.