⚝ Сирин ⚝

      За время увлекательнейшей прогулки, какой у Серафимы никогда не было, она не заметила, насколько потемнело на улице. Фонарные столбы давно горели вдоль дорог, а люди наполняли некогда пустые улицы. Само небо, предстало перед Серафимой в своей сказочной фазе, когда небосвод озарился звездами, единичные облака причудливо сложились в мягкие фигуры, а луна, своим сиянием выстроила дорогу соединяющую этот мир и небесный. Каблуки, некогда злостно ступавшие по каменным плитам, сейчас проделывали круговые движения вслед за женской стопой, которая неотрывно следовала за второй, превращая прежде уставшую походку в легкую подступь. Конечно, полноценных пируэтов Серафима себе не позволяла, но проходящих мимо людей было не обмануть. Гражданка в расстегнутом черном пальто, которое, как крылья, следовало за ней, летала в облаках, явно о чем-то мечтая. Дамы строили догадки о вероятном виновнике настроения девушки, а мужчины… Им было безразлично до барышни, что словно под заклятием огибала не утихающую реку из людей впереди. И ответить, кто из них был прав, было нельзя, ведь сама Серафима не была осведомлена о причинах своего поведения.       Она знала лишь то, что вопросы о посетившем страну немце не оставляли её и после их расставания в парке. И рассуждения эти были скорее не о том, кто он, а о том, почему она вообще думает об этом до сих пор. Турист как турист, да, загадочный и красивый, хорошо ведёт диалог, да так, что девушка не устаёт это подмечать у себя в голове. Неужели это такая редкость, или она настолько долго была отстранена от задушевных разговоров? Ответить было также сложно. Совокупность всех перечисленных факторов оставила это неизгладимое впечатление, побуждающее Серафиму спрятать врученную визитку в потаенный карман пальто для большей сохранности и секретности.       «T. WOLAND»       Начальная буква «T» на черной перламутровой бумаге с приятной на ощупь фактурой оставляла имя иностранца за так полюбившейся ему завесой тайны, оставляя для девушки только непривычную для русского уха фамилию «WOLAND». Но даже с этой, как считала Серафима, подачкой она чувствовала непонятно откуда взявшуюся радость. Словно ей оставили ключ к тому, чтобы вновь увидеться с ним, если, как сказал сам собеседник: «ей что-то понадобится».       «Не дождётся», — ухмыльнулась своим мыслям Серафима. О да, ей ещё как хотелось с ним побеседовать, но воспользоваться этим шансом первой и связаться с ним с помощью визитки, на которой даже нет ни адреса, ни телефона, она не собиралась. Слишком мало они были знакомы, чтобы такая девушка, как Серафима Павловна, известная среди немногочисленных знакомых как горделивый и закрытый человек, сделала шаг навстречу такому же, явно гордому и хитрому субъекту, как господин Воланд.       Однако игнорировать то, что даже при наличии этих эпитетов по отношению к иностранцу, Серафиме было приятно проводить с ним время, она не могла. И, скажем, пригласи он ее первый на прогулку в парк, она бы согласилась, и во второй раз выведала бы у него все, что захотела бы, и победила бы в полемике о чем угодно. Тогда бы спрашивал бы уже он о ее визитке, где, в отличие от него, она бы указала адрес. Тот адрес, к которому она уже имела честь подходить.       Им являлся ставший уже после революции частный сектор, где число многоквартирных зданий резко снижалось из-за домов в один-два этажа, защищавших частную землю. Это были дома, построенные гражданскими самостоятельно за неизвестно какие привилегии от государства, или, как в случае Серафимы, старые особняки, построенные еще в дореволюционное время и представляющие ценность для государства в качестве культурного наследия. И доказательства этому были видны уже на подступах к одному из второй категории домов, располагающихся на Ягодной улице.       Нависающие друг над другом крыши этого дома встречали Серафиму каждый раз по возвращении с работы. Их количество было обусловлено множеством окон разных форм и размеров, у которых были свои декоративные элементы. При обычной стройке они непременно бы спутывались в дизайнерском беспорядке, но в данном случае элегантно перетекали друг в друга, стирая видимую линию кровли на его верхнем этаже благодаря многоскатной крыше. В отличие от второго этажа, первый строился на сочетании геометрически правильных форм у подоконников и балюстрад с тумбами и балясинами на крыльце. Только стены цвета чёрного камня, углы которого были отделаны каменной лепниной, переходили в богатую отделку второго этажа, копирующего декор стиля рококо.       Серафима вспоминала, как при первом знакомстве с этим домом десять лет назад её поразил его внешний вид. На фоне уничтожавшихся тогда построек это послание архитектора, длиной чуть менее ста лет, стало для неё воплощением сюжетов о графах и графинях, живших в таких небольших замках. Сейчас она знает, что этот стиль носил название «Эклектика» и для времени своей постройки был повсеместным, но на фоне собратьев по стилю не таким выдающимся. Однако разве это имело значение для четырнадцатилетней девочки, державшей за руку маму, когда та брала её на работу? Нет, да и сейчас тоже. Этот дом не принадлежал ей, но он с гостеприимством, под стать хозяйке, дарил ей ощущение принадлежности к нему.       И к этому чувству Серафима относилась с уважением, поэтому по сей день продолжала заходить в него с черного входа, сохраняя традицию со времен, когда работала здесь на правах домработницы. С тех событий прошло пять лет, но этого времени было ещё недостаточно, чтобы изменить своё положение для некоторых проживающих в этих стенах. А каким было новое положение, если девушка не принадлежала к семье владельцев особняка и не работала на них? «Арендатора», — ответила бы Серафима, и «названной дочери», — ответила бы хозяйка дома, Наталья Пугачёва, по отцу Юрьевна.       Однако ни в коем случае не обращайтесь к ней так официально! Она ещё слишком молода для своих шестидесяти пяти, и бросать старые встречи с подругами в ресторанах по причине болей в спине или не посещать театр из-за плохого зрения не было в её планах на свою богатую старость. А она была таковой не только из-за калейдоскопа событий, окружавших её, но и из-за успешной карьеры актрисы в том же театре. Конечно, не будь этой карьеры, она бы ровно так же занималась своим досугом за счёт успешного брака с предыдущим главой семьи, Олегом Николаевичем Пугачёвым, но светской львице хотелось думать, что роль в этом сыграл её собственный успех.       Но сейчас, когда стрелка часов близилась к одиннадцати вечера, Наталья вместо изумительных блюд, какие подают в её любимом ресторане «Грибоедов», наслаждалась не менее вкусной домашней едой дома, в компании одной из своих домработниц, которая никак не могла покинуть столовой, так как стала жертвой разговорчивости Пугачёвой. Ведь кто мог подумать, что проявленная заинтересованность в вопросе времяпрепровождения Натальи Юрьевны в компании зампредседателя наркома обернётся для неё подобным образом? А дело было в том, что домработница Татьяна была новенькой и ещё не была осведомлена о непримиримой черте её нанимательницы: если кто-то проявлял инициативу в диалоге с ней, она не отпускала собеседника, пока не расскажет всё, что касалось или не касалось темы этого диалога. Это могло досаждать окружающим, но причиной этому поведению являлась вовсе не вредность или избалованность светской жизнью, а появившееся с возрастом одиночество. Как бы много прошлая звезда сцены ни посещала людей и мест, её единственный сын давно вырос и по-прежнему пропадал на работе, приёмная дочь погрузилась в учёбу, а муж, царство ему небесное, оставил её уже очень давно.       Однако Наталья Юрьевна была оптимистом, и поэтому начинала рассказывать уже пятую комедию своей жизни Татьяне, которая билась в размышлениях, как бы ей выкрутиться из сложившейся ситуации. Отчаянные зеленые глаза молодой домработницы метались по столовой, пока не зацепились за силуэт проходящей в коридоре Серафимы Павловны, только что вошедшей в особняк со стороны кухни.       — Доброго вечера, Серафима Павловна! — как можно громче поприветствовала девушку домработница, так чтобы та ее заметила и, что важнее, чтобы услышала Пугачева. Обе жительницы дома отреагировали на призыв, и их глаза встретились, пересекая главный коридор и зал обедов.       — Симочка, ты уже вернулась? Наконец-то, подойди-подойди ко мне! — звонким, как колокольчик, голосом позвала к себе названную, старшую дочь Наталья Юрьевна.       Как и Татьяна, Серафима знала, что теперь отвертеться от разговора не выйдет. Не то чтобы ей не хотелось вести беседу с Натальей Юрьевной, но после затянувшейся смены и насыщенного на знакомства вечера все, чего ей хотелось, — это уткнуться лицом в подушку и забыться настолько глубоким сном, чтобы по пробуждении у нее остались характерные для крепкого сна полосы от простыней. Даже настойчивый зов желудка, которого не удостаивали вниманием с часу дня, Сима игнорировала. Но делать было нечего, кроме как преодолевать богато украшенный картинами и статуэтками коридор по направлению к обеденному залу.       В отличие от темного коридора с редкими лампами по всей его длине, столовая была в светлых тонах и даже когда за окном стояла ночь, она источала не только чарующие нос запахи, но и теплый свет свисающей люстры, собранной из множества крошечных кристалликов стекла. Такую сегодня мог позволить себе даже не каждый нарком, не столько из-за ее стоимости, сколько из-за отсутствия аналогов, ведь, как и многое из мебели и вещей здесь, эта люстра была сделана на заказ в годы постройки. С той поры много зим минуло, и обои, ровно как и штукатурка потолка, понемногу разрушались, но, несмотря на это, здешние стены хранили в себе дорогие сердцу хозяйки дома воспоминания, кои делила с ней и Серафима. За это она и любила особняк, за его хозяйку, которая наполняла теплотой любую комнату, где она появлялась.       И как бы ей ни хотелось остаться здесь подольше, теперь это стало испытанием воли, где нужно было выстоять и не дать голоду вырваться в присутствии Натальи. Несмотря на то, что стол был накрыт на одного, дурманящий запах гуляша из говядины, свежего пюре, борща и фруктов, расставленных одновременно на закуску и на десерт, наполнил весь зал сказочным ароматом, дразнящий нос Серафимы.       — Девочка моя, здравствуй, как прошел твой рабочий день? — с загоревшимися от прихода девушки глазами спросила Наталья, поднявшись из-за стола.       — Здравствуйте, Наталья Юрьевна, — поздоровалась уставшим и сонным голосом Серафима, — дела хорошо, только устала очень.       — Вижу-вижу, родная, на тебе и лица нет, — закивала Пугачёва, беря как бы между делом ладони девушки в свои и ужасаясь от исходящего от них холода, — ещё и холодная, как лёд! Это совсем не дело, Таня! — взяла высокую ноту для своего и так высокого голоса Наталья, заставляя неподалёку стоявшую домработницу подпрыгнуть, — быстро тащи борщ, гуляш и хлеба побольше, и чай не забудь! С ромашкой!       — Наталья Юрьевна, не нужно, я не голодная, — нагло солгала Серафима, чей желудок уже завязывался в крепкий узел.       — Цыц! — не дала и шанса на отказ престарелая актриса, прекрасно зная излишнюю скромность девушки, — молодой девушке вроде тебя нужно много питаться, чтобы быть здоровой, ты только посмотри на это!       Резким движением, какого не успела разглядеть Серафима, хозяйка оголила её руку и оттянула кожу на локте.        — Кожа да кости! Мы, девушки, берём не рёбрами! — осуждающе махала указательным пальцем Наталья, ставя в ранг девушек не только себя, но и Серафиму. Второй же рукой она силой отодвинула соседний с её местом стул и утянула Серафиму к нему, затем за плечи усаживая ту за стол.       — Тебе уже двадцать четыре, я в твоё время уже замуж вышла, Николашу родила и разбивала сердца поклонникам! — продолжала восклицать Наталья, как курица-наседка, садясь на своё прежнее место.       — Вы и сейчас их успешно разбиваете, — добродушно улыбнулась наставлениям престарелой актрисы Серафима, сдавшись в своих попытках отказаться от ужина.       — Я знаю, а ты представь меня в молодости! — звонко рассмеялась Наталья. Её смех прервал резвый бег туфель Татьяны, несшейся мимо коридора к обеденному залу с тележкой, на которой стояли две порции гуляша и борща, и, разумеется, чай с ромашкой. Каким-то чудом не пролив и не раскидав еду, Татьяна остановилась у стола и принялась быстро расставлять порции: сперва перед Серафимой, а затем с другой стороны стола, напротив неё. Жар, исходящий от еды, обдал лицо и руки Симы, державшей наготове ложку и хлеб. Бросив для вежливости: «Приятного аппетита», она зачерпнула ложкой так любимый ею, особенно сейчас, борщ, подула и с наслаждением вкусила растекающийся свекольный бульон, довольно замычав.       Как и любой престарелой даме, горячо любящей детей, Наталье Юрьевне доставляло особое удовольствие наблюдать за тем, как ребенок наслаждается пищей. И пускай ее готовила не она, и Серафима уже не ребенок, в голубых глазах хозяйки дома она оставалась той девочкой, протирающей полки в библиотеке и прятавшейся там за тайным чтением. Поэтому порой ее обижало, что спустя столько лет Серафима могла стесняться и чувствовать себя обязанной ей, хотя в некоторых вопросах это было, пожалуй, так. Однако сейчас для Натальи Юрьевны было долгом, как ее покровительницы, накормить Серафиму до последней крошки.       — Наталья Юрьевна, — отвлекла от мыслей о былом Татьяна, — Николай Олегович сейчас приехал, сказал, что придет отужинать сюда.       — Правда? Как замечательно! — обрадовалась неожиданной новости Наталья. — Но почему он заранее не позвонил? Всегда ведь предупреждал.       — Он не сказал, — несведущи пожала плечами домработница.       — Ну и ладно, а ты уже принесла ужин, молодец, Таня! — похвалила домработницу Пугачева, заставляя девушку покрыться легким румянцем.       — Давно мы не ужинали вместе, — подметила хозяйка, замечая странность за Серафимой. Вилка, заменившая ложку, застыла у нее в правой руке вместе с куском говядины и стекающим соусом на тарелку.       — Наталья Юрьевна, простите меня, пожалуйста, но я всё-таки лучше поем у себя, — резко похолодевшим тоном извинилась Серафима и встала из-за стола.       — Что? Почему? Сейчас ведь Николаша подойдёт, — крайне расстроенно отозвалась Наталья, немало удивляясь подобной реакции Симы.       — Мне бы не хотелось вас задерживать, да и мешать вам ужинать с…       — Добрый вечер, — прервал Серафиму глубокий мужской голос позади неё. Он раздался достаточно близко от женского уха, чтобы по спине девушки пробежали мурашки, а в висках забурлила кровь.       — Николаша, сыночек мой! — второй раз за вечер поднялась из-за стола хозяйка дома, подходя к сыну за поцелуем. Серафима тактично отступила в сторону от Пугачёвых и стола, дабы дать семье встретиться.       — Я тебя будто сто лет не видела, всё задерживаешься в своём суде, а как приедешь, так сразу спать, — покрывала поцелуями лицо сына Наталья, держа его за щёки и стоя на цыпочках. Николай недовольно морщился от настойчивых поцелуев матери, но продолжал склонять спину, пока той это не надоест.       — Мама, хватит вам, — пока спокойно попросил верховный судья дражайше любимую и любвеобильную матушку.       — Цыц! — и снова, второй раз за вечер заткнула за пояс второго скромника в этом зале Наталья. — Родного сына вижу меньше, чем его подхалимов, сующих мне цветы прямо в лицо, уму непостижимо! Ты вот мне когда последний раз дарил цветы, а?       — А есть повод? — флегматично спросил Николай Олегович, разгибаясь во весь свой высокий рост. В сравнении со своей миниатюрной матерью, рост в метр девяносто отбрасывал такую тень, что она закрывала собой Наталью Юрьевну с головы до пят.       Именно с такой высоты Николаю было удобнее смотреть за Серафимой, не поднимающей на него глаз и казавшейся слившейся со стеной.       — Что значит «повод?» — вернула сына к диалогу мать. — Мужчины должны дарить цветы без повода! Ты должен это запомнить, когда найдешь себе уже жену!       — Наталья Юрьевна, — раздался со стороны от Пугачевых негромкий голос Серафимы. — Спокойной ночи.       Пожелала девушка и вместе со своей сумкой отправилась прочь из столовой.       — Серафима, — остановил ее своим, натренированным на заседаниях командирским голосом Николай. Серафима вынужденно замерла, не дойдя всего двух шагов до коридора. — Ты разве уже поела?       — Я отужинаю у себя, — сказала Серафима, все еще стоя спиной к Пугачеву. — Вы ведь устали после работы, поэтому не хочу вам мешать.       — Чепуха, — резко отсек оправдание девушки Николай, под напором которого она почувствовала себя провинившейся школьницей.       — Раз ты начала есть здесь, то заканчивать ужин положено здесь же. Так, ведь мама? — обернулся к матери, гораздо более спокойным тоном судья, запрашивая от той поддержки.       — Верно, сынок, — поддержала сына Наталья, не догадываясь или не замечая ментальной борьбы двух людей разного положения. — Ну же, Симочка, не расстраивай нас.       — Ни в коем случае, — обернулась уже к хозяйке дома Серафима, стараясь как можно мягче ответить и не обидеть ее. — И все-таки я лучше…       — Серафима. — второй раз грозно обратился к девушке Николай, нарочно выделяя ее имя более тяжелым тоном.       — Тебе не кажется это неуважением с твоей стороны? Мы тебя просим поужинать здесь, и не так уж и часто, верно? — подозрительно спросил мужчина, роняя мысль о том, что Серафима могла позволять себе здесь трапезничать в его отсутствие.       А Серафима эту мысль подкрепляла тем, что вспоминала, почему не обедает здесь именно в компании Николая и почему хотела уйти отсюда только что. Их неприязнь друг к другу была взаимной и равнозначно сильной, настолько, что у обоих сводило челюсть от лицезрения другого в одном помещении. Однако непонятным оставалось только для Серафимы то, почему взрослый «лоб» с седыми рядами волос, которые были от природы темными, удерживает её здесь и приказывает остаться. Явно не для того, чтобы сделать что-то хорошее, считала Сима.       И, пожалуй, лишь сейчас, когда Серафима подозрительно долго молчала и пристально смотрела на её сына, Наталья Юрьевна начинала чувствовать гнетущую атмосферу, поселившуюся здесь с приходом Николая. Для неё не было новостью, что эти двое общались отстранённо, чего не понимала сама Наталья, но списывала это на пятнадцатилетнюю разницу в возрасте и загруженность обоих работой. И сейчас, когда они оба вернулись с этой самой работы, оба уставшие, это могло вызвать некий конфликт, которого Наталья не желала.       — Дорогие мои, послушайте, — обратилась к молодым людям Пугачева, — если Сима хочет поесть именно у себя, то ничего в этом такого нет, сынок.       — Нет, Николай Олегович прав, — воскликнула Серафима, выпрямившись ровной дугой, — Простите меня, что отказывалась, лучше я, правда, поем с вами, раз вы меня приглашаете, — под конец улыбнулась девушка, сжимая ремешок сумки в кулаке за спиной.       — Ну вот и хорошо, — выдохнула Наталья, с остальными усаживаясь за стол. Пожелав друг другу, кому-то искренне, а кому-то нет, «приятного аппетита», жители дома начали ужинать едой, которая за время разбирательств остыла и была не такой вкусной, как прежде. Не только из-за упадка температуры, но и из-за полного молчания. Оно было настолько чётким, что в зале можно было услышать колебания электричества в лампочках и шелест кристалликов люстры от проникающего из того же коридора ветра.       Даже такая болтушка, как Наталья, не горела желанием прерывать это безмолвие. Не оттого, что боялась или тем более стеснялась, просто до этого ею были предприняты попытки этого избежать, и теперь, когда это не удалось, ей казалось глупым пытаться снова. Часть вины за это она брала на себя, ведь тоже уговаривала Серафиму остаться, что, как оказалось, было провальным решением.       Девушка медленнее остальных пробовала каждый кусочек сочной говядины и разжевывала его, запивая ромашковым чаем. Если до последних слов, сказанных судьей, она намеревалась как можно быстрее поесть и уйти, то теперь вся леность за день испарилась, и она неспешно отпивала чай, собирая по краям тарелки картофельное пюре. Это экономно распределенное ею время она тратила на буравление взглядом сына Натальи, как он делал это чуть ранее. Серафима украдкой следила за мертво-серыми глазами, очерченными морщинами и темными синяками под ними. Как мужские бледные пальцы с ярко выделяющимися фалангами отрезали и без того маленькие куски мяса ножом, насаживали на двузубчатую вилку и медленно погружали в рот, из которого доносились все помилования и приговоры в залах суда.       Должность Пугачева не устрашала Серафиму, но справедливо настораживала. А как иначе? Ведь он был влиятельнее ее и Натальи Юрьевны не только как судья, но и как глава семьи. При любом удобном случае он мог проигнорировать мать и сослать ее с сестрой в Тмутаракань, потому что, как он однажды говорил Серафиме наедине: «С какой стати я должен жалеть вас?» Правильный ответ: ни с какой. Если раньше Серафима злилась и ссылалась на черствость сына любимой ею Натальи, то ныне, прожив эту жизнь чуть больше шестнадцати лет, она соглашалась с ним. Однако это вовсе не значило, что Серафима не приложит всех сил, чтобы эти слова снова не были произнесены и исполнены.       — Не пора бы тебе искать жилье и съезжать? — как гром среди не совсем ясного неба произнес Николай, заставив свою мать поперхнуться чаем.       — Николай! — более официально назвала сына Наталья, явно недовольная его словами. — Что ты такое говоришь?! Серафима может жить здесь сколько нужно, она мне не мешает и никому не мешает! — защищала названную дочку женщина, но скорее с тем посылом, как показалось Серафиме, словно та была домашним питомцем, которого хотели выкинуть на улицу.       — «Может» не равняется «должна», — опроверг высказывание матери Николай. — Мама, сколько вы прикажете мне терпеть эту иждивенку? Я принял ее сестру, но ту, что даже на бумагах нам приходится никем, я терпеть не должен, и тех копеек, что она вам выплачивает за проживание, не хватит для погашения всех ее затрат за время, потраченное на нее.       — Вы правы, — согласилась со словами мужчины девушка, сидящая напротив. — На самом деле я уже занимаюсь этим вопросом, но на производстве такой завал, что времени совсем не остается, — отпила чая Серафима.       — И чем же может быть нагружено ваше мелочное производство? — вопросительно выгнул бровь Николай, собирая все морщины у переносицы. — Да и ты всего лишь проверяющая за контролем качества. Сомневаюсь, что в сравнении с другими обязанностями там, твои столь выматывающие.       — Сейчас у нас текучка кадров, и мои обязанности значительно расширились, к сожалению, — с сорвавшимся шипением в сторону судьи произнесла Серафима, осекая саму себя от этого не скрываемого жеста злости.       — К сожалению? Неужели ты смеешь жаловаться? — напирал все сильнее Пугачев.       — Ни за что, — отчеканила Серафима, как только полемик закончил последнее слово. — Вы ведь сами знаете, я никогда не жалуюсь.       После ответа девушки судья стих, а Наталья замолчала, не зная, когда ей дозволят вставить хоть слово. Казалось бы, на этом можно было завершить спор и разойтись мирно, но закипающий гнев внутри Серафимы не мог уняться, а задетая гордость требовала отомстить.       — Но должна отметить... — вырвалось из уст девушки, но затем резко оборвалось. Серафима буквально прикусила себе язык. Голос разума ударил по мощнейшему колоколу из последствий, которые бы обрушились на нее, если бы та закончила фразу. В последний миг ей удалось избежать едкой остроты, завязанной на безуспешности судьи на любовном фронте, но теперь присутствующие хозяева дома смотрели на нее с вопросом, ожидая окончания предложения. — То есть, я хотела спросить, София уже поужинала?       — А, Сонечка, — вспомнила вслед за Серафимой о приемной дочери Наталья, — вообще-то нет, она весь день провела в комнате, Таня сказала, что ей нездоровится.       — То есть? — встревожилась Сима, забывая про Николая и обращая все свое внимание на хозяйку дома.       — Да ты не переживай, Симочка, она просто утомилась от подготовки к тестам, — поспешила успокоить старшую сестру Наталья.       — Вот как. Но я лучше пойду проведаю ее, — вызвалась сходить к сестре Серафима и поднялась из-за стола. — Благодарю за ужин и спокойной ночи.       Не имея больше препятствий, девушка покинула столовую и прошла вглубь тёмного коридора. Там, за первым поворотом, наверх по лестнице, у окна в коридоре, располагалась дверь, за которой находилась комната Софии Павловны Пугачёвой, которая прежде носила совсем другую фамилию. И пока её прошлая однофамилица, по причине сестринства, Сиринова Серафима поднималась к ней по усеянной извилистыми балясинами лестнице, её обуревала тревога. С первого взгляда, причин на это у неё никаких не было, ведь кого не утомляла учёба? Даже сама Серафима в годы школы и техникума изнуряла себя домашкой и заучиванием так ненавистной ею школьной программы. Однако разница между сёстрами и их жизнью была не только в быту и в приобретённых статусах. Вещи куда более сложные и неизменные разделяли двух сестёр, и, стоя у заветной двери, Серафима боялась это увидеть в реальности.       — София, — постучала по двери старшая сестра, — это я, Сима.       Не услышав ответа, Серафима взялась за ручку двери и повернула её влево, но дверь не поддалась и осталась глухой. Заперта изнутри.       — София! С тобой всё хорошо? Тебе нужно поесть, — позвала громче сестру девушка, тормоша рукой непослушную ручку, — открой, пожалуйста, дверь.       Молчание снова обдало застывшее в беспокойстве тело, будто кипятком. Никакого шороха или звука, только мёртвая тишина. Паника овладела сначала руками Серафимы, а потом и голосом.       — Соня! Соня, ты меня слышишь?! — закричала ломаным голосом старшая сестра, от безысходности стараясь выдернуть проклятую ручку из дерева.       — Сима… — донёсся до уха Серафимы слабый и тихий голос. Она прекратила попытки выломать ручку, приставила ухо к двери и затаила дыхание.       — Сима… — снова повторил голос с противоположной стороны двери.       Больше Серафима не колебалась. Этого было достаточно, чтобы она отошла чуть подальше от двери, согнула колено, неприлично задирая юбку, и одним тяжелым выпадом, прицелившись чуть выше ручки, выломала эту дверь к чертовой матери. Кусок дерева мгновенно поддался требованию Серафимы и раскрыл ей проход в комнату, чудом уцелев на петлях. Сима, не помня себя от страха за жизнь сестры, влетела, как коршун, в спальню и увидела, как сестра, бормоча что-то непонятное под нос, разлеглась на широкой кровати с белыми простынями, на которых, конечно, виднелись подозрительные красные и желтые пятна. Серафима была готова впасть в панику снова, но тут ее нос уловил запах ягод и спирта, а у ложа сестры она увидела пустые бутылки.       — Сима, уходи… — пьяным и неразборчивым голосом прищурилась младшая сестра и завернулась в одеяло, игнорируя выбитую дверь и отчаянный вид девушки перед собой.       Гневу, родившемуся и переполняющему не так давно сердце Серафимы в столовой, посчастливилось выйти наружу и вырасти до чудовищных масштабов.       — Соня, — непечатные слова, — ты совсем… — непечатные слова.       А прилежная ученица и любимая дочка Соня в ответ буркнула в подушку, под которой, по ощущениям, лежала еще одна бутылка и какая-то тряпка. Серафима, с силой и гневом тысячи чертей, прошагала к кровати сестры и, вцепившись в махровое одеяло, стащила его, обнажая замерзшее в одном белье тело семнадцатилетней девушки.       — Я сказала, быстро встала! — приказала, не капитанским, не генеральским и даже не материнским, а скорее инфернально-демоническим голосом Серафима с красным от ярости лицом.       София Пугачева мгновенно лишилась сна и вскочила, как ошпаренная. Прилипшие во сне пряди светло-русых волос отлипли сами по себе, словно в страхе, а слипшиеся после ночной попойки глаза стали испуганно озираться по комнате, пока не наткнулись на фигуру старшей сестры.       — Ты дура?! — воскликнула младшая, направляя всю вонь изо рта на Серафиму. Той пришлось проморгаться от такого амбре в ее сторону, но ее злости это не убавило.       — Я дура?! Что с тобой?! — не церемонилась в выражениях разгневанная девушка. — Что это все значит?       Серафима отрывисто обвела рукой всю комнату, которая пребывала в какой-то разрухе. Шкаф был распахнут, из него выглядывали раскиданные дорогие платья, с любовью подаренные ей Натальей Юрьевной; полки и тумбочки перевернуты вместе со шкатулками, откуда на Симу смотрели браслеты и кольца, врученные сестре на дни рождения от Николая Олеговича; а дорогой ковер, на который бы Серафима копила до старости, был безбожно попран разводами алкоголя и уличной грязью.       — Это? Я просто отдыхала после учёбы, — беззаботно ответила Соня. — Я же приле-е-е-жная ученица.       Выделила букву «Е» девушка, посмеиваясь, пока её весёлый настрой не расстроила пощёчина от Серафимы.       — Немедленно. В ванную. Живо, — пропустила каждое слово сквозь зубы Сима, вгрызаясь глазами в туманные глаза сестры. — Эту прилежную ученицу должны увидеть завтра же за завтраком, и если это не будет так, я вытяну её из твоего тела железными клешнями. Ты меня поняла?       Повернув голову в сторону, Соня придерживала полыхающую от боли щеку. Она услышала всё сказанное, но промолчала и только отчуждённо смотрела в пол. Дождавшись от сестры маленького кивка, Серафима яростно развернулась и пошла к двери. Взяв с пола валяющийся после неизвестного ей пьяного приступа стул, она подставила его под дверь, у которой всё ещё была сломана ручка, чтобы никто не зашёл или хотя бы не увидел беспорядок в комнате. Далее она принялась уже со входа поднимать простыни, мебель и украшения, любезно разбросанные по всей площади спальни. Резкими движениями, приводя комнату в порядок Серафима продолжала покрывать всю ситуацию трёхэтажными, непечатными словами, потому что их поток нельзя было контролировать. Вдогонку к этому девушка иронично молилась о том, чтобы её крики и до, и после вторжения в комнату остались остальными жителями дома не услышанными.       Только когда она убрала и поставила на место всё, что было не сломанным и не испачканным, Серафима обернулась на сестру, которая застыла с рукой на щеке на кровати. Укол совести пронзил сердце Серафимы, и злость начала отступать.       — Соня, — куда спокойнее, но со стальными нотками в голосе позвала сестру Сима, — пойдём, я тебе помогу умыться.       Она протянула к сестре руку, но та была отбита.       — Лучше помоги мне поскорее утопится, как мама! — со слезами воскликнула младшая сестра, чьи плечи содрогались от нахлынувших эмоций, а сорочка пропитывалась капавшими на неё слезами, — смысла в этом будет больше!       Будь это простой мат или наговоры в её сторону, Серафима бы пропустила их мимо себя, но упоминание судьбы их матери она не могла оставить без внимания, ровно как и печаль в глазах Сони.       — Только через мой труп, — сказала, ничуть не шутя, Серафима. В подтверждение своих слов она опустилась к сестре и взяла ту за мокрые щёки. Голубые, мамины глаза смотрели на неё с недовольством и осуждением проявленным к ней актом агрессии, и за это Серафиме было стыдно вдвойне.       — Прости меня, но тебе правда нужно привести себя в порядок, — как можно мягче, с нынешним моральным состоянием, произнесла Сима, касаясь лба сестры, проверяя у той повышение температуры, — иначе тебе правда может стать очень плохо.       София колебалась, но, поверив в раскаяние сестры и сама начав осмыслять картину целиком, послушалась и пошла за сестрой в уборную. Только под струями воды не только младшая, но и старшая сестра начали осмыслять произошедшее как во сне. Сима всё ещё злилась, но не на сестру, а на её слова и действия.       На действия — потому что она миллион раз просила её не закрываться на ключ, а на слова — потому что при всём недуге, поселившемся в её теле, она не хотела слышать от сестры подобные высказывания о смерти. С больным сердцем можно было жить, к тому же в тех условиях, от которых когда-то отказалась Серафима, это было просто. Всего лишь требовалось быть хорошей девочкой, не ругаться, прилежно учиться, и тогда любовь в этом красивом доме не закончится для неё никогда.       Но несмотря на все эти доводы, приводимые Серафимой, София продолжала не слушаться и проделывать эти акты неповиновения. Кому, как не самой Симе, было знать, что вечная маска отягощает душу, но эпизоды подросткового бунтарства в их случае всё равно не могут позволяться. Особенно в состоянии здоровья Софии, чей организм больше других уязвим к внешним раздражителям вроде спирта.       «Больше смысла», — София действительно так считала, ведь в чём смысл жизни, которая может оборваться в любой момент? И если этого не избежать, то почему она должна стараться жить в угоду кому-то?       «Потому что только так у неё будет эта возможность», — ответила бы Серафима, сделавшая этот выбор за сестру когда-то давно, и ради неё сделала бы ещё сотню таких.