Matryoshka

ЧАН Жадные поцелуи продолжились в спальне Кэти. Они разрывались только на полувздохи, полустоны и попытки стащить друг с друга одежду. Её руки обвили мою шею, притягивая ближе, а мои - скользили по её бархатной коже, ощущая каждый изгиб её тела. Внутри меня разгорался какой-то первобытный пожар, но не тот, что случался в тёмных уголках нашего общежития. Это было взрослое, осознанное желание, пропитанное привязанностью. Кэти была дорога мне. На мгновение я замер, вглядываясь в её глаза - в них не было лукавства, только чистое, концентрированное «сейчас». Голос подвёл меня, став непривычно низким: - Ты уверена? - прошептал я ей в губы. - Не смей останавливаться, - выдохнула она, обрывая мои сомнения поцелуем, который пах мятой и желанием. Её поцелуи были такими… сладкими, нежными, отчаянными. До мурашек на коже. Практически, до потери сознания. Я совершенно забыл кто я, где я и для чего. Передо мной была только она. Её шея, ключицы, грудь, рёбра, живот… и всё, что ниже. Потом были мои неловкие движения, потому что от волнения и желания у меня тряслись руки, и её уверенные, почти властные, просьбы, что мне делать дальше: - Сбрось это, - прошептала она, стягивая с меня одежду, и я подчинился, окончательно прощаясь с образом послушного мальчика, который должен быть в постели к полуночи. Детали стёрлись, остались только ощущения: как она выгнулась подо мной дугой, когда я прильнул к ней всем телом, кожа к коже; как мои пальцы замерли на её рёбрах, когда я входил в неё; как она стонала моё имя мне в губы вполголоса и что-то ещё то на английском, то на русском. Весь мир утонул, и я слышал только скрип кровати и наше сбившееся дыхание. Я трогал её длинные волосы, которые щекотали мне живот, пока она была сверху, спиной ко мне. Её длинные ноги, которые обвивали мою талию, заставляя бить к неё ближе, быть в ней глубже… Её смешки и коварная улыбка, пока она целовала мою грудь, спускаясь к животу и моему члену… То, что я пережил с Кэти, то, чем мы занимались – мне такое и присниться не могло. Это было раскованно, смело, без единого запрета: полное единение и полное отсутствие запретов. Мы оба знали, чего мы хотим и как мы хотим. И каждый давал другому это без каких-либо лишних уговоров. Как вообще потом заниматься сексом с другими девушками? Мне, кажется, что у меня такого, как с ней, никогда не будет. Теперь мы лежали на кровать, откинувшись на спины и пытались перевести дыхание. Кэти лежала поперёк кровати и, тяжело дыша, улыбалась с прикрытыми глазами. Пряди её волос, спутанные и мокрые у висков, прилипли к подушке. - Хей, - прошептал я, касаясь пальцами её руки. - Всё в порядке? Она оторвала руку от лица и перевернулась на живот, щёлкнув по носу. - Хей, мальчишка. Никогда не спрашивай девушку после секса «В порядке ли она» … Хуже может быть только вопрос «Понравилось ли ей». - А тебе… понравилось? - я зарделся от собственного вопроса. - Понравилось, - она хитро улыбнулась. - Нам многому предстоит… научиться. Ты же не против, если я тебе покажу кое-что? - Кхм… я не против, - я захихикал и закрыл лицо руками. - Кэти? - окликнул я её. - Чего? - Ты плакала сегодня. Что случилось? Первые пару секунд она молчала, кусая губу и глядя куда-то сквозь меня. Потом всхлипнула - резко, будто сорвалась. - Шпилька, - выдохнула, и по щеке всё-таки покатилась слеза. - Та, что ты подарил… в Новый год. Я, кажется, потеряла её в Италии. Всё перерыла - нет нигде. Шпилька. Маленькая вещица, которую я вручил ей с колотящимся сердцем. Я тогда едва дышал, вплетая её в волосы, и пальцы дрожали. - Ты из-за этого рыдала? - вырвалось у меня почти с облегчением. А она смотрела растерянно, словно я должен был понять. - Я подумал, что у тебя кто-то умер… - Дурак, - прошептала без злости и ударила меня в плечо. – Это… это очень дорогой моему сердцу подарок. Он такой… невинный. Я её надеваю всегда, когда устаю или мне грустно…, вспоминаю тебя. - Ты меня вспоминала? - хитро спросил я, затаив надежду. - Чаще, чем ты думаешь. Я всё вспоминаю ту первую встрече на крыше… Ты был таким смешным. Ты очень изменился за это время. Это было… почти полтора года назад? - Да, около того… - Ого, мы знакомы целую вечность… здорово! Давай ещё как-нибудь туда заглянем? Я притянул её к себе, укладывая головой на свою грудь, и запустил пальцы в волосы, распутывая пряди . Мы долго лежали молча. Она затихла, дыхание выровнялось, но пальцы всё ещё перебирали мои волосы. Я целовал её в висок, в лоб, в кончик носа - без той страсти, что разрывала нас час назад, а с нежностью, которую раньше прятал где-то глубоко. И в этот момент, кажется, стёрлись последние наши границы. Потом она уснула, свернувшись клубком у меня под боком, и во сне лицо её разгладилось - ни следа той боли, что рвала его пару часов назад. А я лежал, боясь пошевелиться, и слушал её дыхание. Суббота? Да, суббота. Но теперь субботы стали не просто днями пиццы - они стали днями, когда я чувствовал себя нужным. Чувствовал себя мужчиной. Проснулся я от того, что солнечный свет бил прямо в глаза - шторы были не задёрнуты. Кэти уже не спала: сидела на краю кровати, закутанная в моё худи, которое болталось на ней мешком. В руках она вертела небольшую бархатную коробочку тёмно-серого цвета. - Доброе утро, - пробормотал я, протирая глаза. - Что это? Вместо ответа она развернулась ко мне, пряча коробочку за спиной, и на лице её расплылась та самая лукавая улыбка, которую я обожал и боялся одновременно. - С днём рождения, Чани! - сказала она по-корейски. Я нахмурился, ещё не соображая спросонья. - Мой день рождения только через… - Знаю. - Она перебила, придвигаясь ближе. - Через неделю. Но я улетаю в Европу на показ на той неделе и пропущу. Поэтому - заранее. Она сунула мне в руки коробочку. Я открыл - и дыхание перехватило. На чёрной подушечке лежала серебряная цепочка, грубоватая, массивная, и на ней - подвеска: крест, стилизованный под готику, с едва заметной гравировкой «CHROME HEARTS». Металл холодил пальцы, тяжёлый, настоящий. - Кэти, - только и смог выдохнуть я, переводя взгляд с цепочки на неё. - Это же… Это безумно дорого. - У каждого крутого рэпера должна быть крутая цепь, верно? - Она пожала плечами, будто речь шла о пустяке. - И пока ты будешь носить её – помни об этом. На всякий случай, если вдруг забудешь, кто ты. Я застегнул цепочку - пальцы не слушались, Кэти пришлось мне помочь. - Спасибо, - прошептал я, и голос предательски сел. - Она невероятная. - Как и ты, австралийский мальчик. И тут она потянулась ко мне с поцелуем - нежным, благодарным, но в ту же секунду я перехватил инициативу, углубляя его, запуская руки под это безразмерное худи, чувствуя, как отзывается её тело. Коробочка упала на пол, а мы уже падали обратно на смятые простыни, и солнечный свет играл на серебре цепочки, пуская зайчики по стенам. - Опоздаешь на тренировку, - пробормотала она между поцелуями. - Плевать, - ответил я, и в тот момент это было чистейшей правдой. *** Прошло ещё полгода с тех времён. Мы с кареглазой виделись в любую свободную минуту, но у меня времени становилось всё меньше, да и она не успевала разбирать чемоданы после каждого перелёта, ведь ей предлагали контракты один за другим. Я даже пару раз видел в коске с журналы, где на обложках красовалась моя Кэти. Наши отношения были больше дружескими, чем романтическими. Она часами слушала мои рассказы о планах, о новых перспективных трейни, о том, что я хочу сделать. Она читала мои тексты и слушала мою музыку и всегда давала откровенную обратную связь. Иногда мы ссорились, потому что не смотря ни на что, она заставляла ухаживать за собой, как за девушкой: открывать перед ней дверь, помогать снимать пальто, таскать тяжёлые вещи, покупать продукты, дарить цветы… Порой я выгребал из карманов последнюю мелочь, чтобы купить ей букетик. Она много рассказывала о России, о традициях, о культуре и о том, как скучает по папе… Наши ссоры вспыхивали как короткое замыкание. Я задыхался от ревности, видя её на снимках в окружении лощёных европейских модельеров и богатых мужчин, а она презирала мой рабский график. Когда Кэти теряла терпение, она переходила на быструю, хлёсткую смесь английского и русского. Я не понимал слов, но чувствовал, как её интонации превращают меня обратно в того испуганного мальчика с крыши. Она могла отчитать меня за отсутствие амбиций или за то, что я «слишком послушный» для компании. Мы сталкивались лбами: мой фанатизм против её хаотичной свободы. Но каждый раз этот гнев плавился в спальне. Там нам не нужны были слова или общие языки. Кэти научила меня, что секс - это тоже разговор, иногда - единственный способ попросить прощения и доказать, что, несмотря на разные миры, мы всё ещё дышим в одном ритме. *** Наш хрупкий мир рухнул, когда в один из апрельских дней Кэти объявила, что переезжает в Милан. Ей дали контракт в итальянском агентстве, она становилась лицом модного дома «Fendi». Я злился, орал и швырял вещи вокруг неё, чувствуя, как почва уходит из-под ног: - Пьетро? Так вот, значит, кто твой новый любовник! Этот старик? А ничего, что его дочери твоего же возраста? - Чани, не кипятись. Ты слишком остро реагируешь… - Я-то остро? Ты сама себя слышала? Как ты можешь так продаваться? - Какая же это чушь, господи! - Кэти закрыла лицо руками, а потом резко их отняла. - Тебе пора повзрослеть, Чанни. Хватит смотреть на мир через розовые очки. Жизнь - это бесконечная сделка. И если ты не научишься торговаться, тебя просто раздавят. - Я никогда таким не стану… - Ты уже не «ты»! - она почти визжала, подходя ко мне вплотную и тыча пальцем в мою грудь. - Ты - продукт! Тебя обтесали, научили танцевать, научили петь то, что велит продюсер. Чан. Оглянись! Здесь нет героев. Есть только те, кто выжил, и те, кто остался на обочине со своими идеалами! Тишина, воцарившаяся в пентхаусе после нашей бури, была не просто отсутствием звука - она давила на барабанные перепонки, словно толща океанской воды. Я сидел на краю дивана, чувствуя, как пульсирует кровь в висках, а эхо собственных криков всё ещё рикошетит от панорамных окон. Мои пальцы, сцепленные в замок, побелели от напряжения, а внутри клокотала смесь из недавней ярости и внезапного, ледяного опустошения. Я смотрел на свои колени и видел только тьму. - Посмотрел на правду? - тихо спросила она, ставя стакан на стол. - Больно? Я не ответил, продолжая сверлить взглядом пол. - Ты думал, что твои страдания из-за нехватки сна — это и есть предел жертвенности? – она усмехнулась, и в этом звуке не было ни капли веселья. – Чанни, это только входной билет в парк аттракционов, где на выходе у тебя заберут не только время, но и саму возможность решать, кто ты есть на самом деле. Тебя готовят к тому, чтобы ты стал идеальным товаром на полке супермаркета. - Я не товар, - прохрипел я, чувствуя, как голос подводит меня. - Я музыкант. Кэти подошла ближе и опустилась на корточки прямо передо мной, заставляя меня поднять голову. - Сейчас ты - глина, которую мнёт агентство, - её голос звучал ровно, почти методично. - Шоу-бизнес - это не про музыку, Чани. Это про то, как дорого ты сможешь продать себя, не потеряв при этом право на право на собственную тень. Я смотрел в её карие глаза и видел в них отражение своего страха. - И как мне это сделать? - спросил я, чувствуя себя маленьким мальчиком. - Для начала перестань уже быть «хорошим мальчиком», который ждёт одобрения от менеджера, - она протянула руку и слегка коснулась моей щеки. - Тебе нужен здоровый эгоизм. Но не тот, что заставляет тебя любоваться собой в зеркале и мелко радоваться своим индивидуальным успехам, а тот, что сделает тебя акулой ради твоей будущей группы. Тебе нужна своя группа, свои люди, своя «стая». И, желательно, чтобы ты стал лидером в этой истории. Но, стать лидером не потому, что тебе дадут это звание, а потому, что ты готов сожрать любого, кто встанет на пути вашего успеха. Её слова впивались в меня, словно иглы. - В этом мире продаются только три вещи по-настоящему высокой ценой, - продолжала она, выпрямляясь. - Это боль, мечты и секс. С первым у тебя всё отлично. Ты пропитан болью, ты дышишь ею, твои тексты будут сочиться ею, и фанаты будут пить это, как нектар. Они любят видеть, как их кумир страдает… Это даёт им чувство сопричастности. Твоя боль - это твой главный капитал, Чани. С мечтами у тебя тоже проблем не будет… - А что значит секс? - я сглотнул, не понимая, к чему она клонит. - С продажей секса тебе придётся разобраться, - Кэти отошла к окну, глядя на неоновые огни Сеула. - Не в буквальном смысле, дурачок. Я говорю об ауре желанности, об этом недосягаемом образе «идеального парня», которого хочется коснуться. Ты пока слишком невинный, слишком чистый. Это мило для трейни, но для звезды этого мало. Тебе нужно научиться транслировать эту энергию, но делать это очень дозированно. Очень медленно. Она обернулась, и её силуэт на фоне ночного города казался монументальным. – Если ты вывалишь всё сразу, ты быстро обесценишься, - пояснила она. - Дразни их. Давай им по капле. Будь тем, кого они никогда не получат, но ради кого будут тратить последние деньги. Это грязно? О да. Но это единственный способ удержаться на вершине. Твоё тело теперь принадлежит рынку, но это не значит, что ты должен продавать его в отельных номерах. Запомни: предложения будут. Очень заманчивые, с суммами, от которых кружится голова. Никогда не соглашайся на «особую дружбу» ради карьеры. Как только ты один раз переступишь эту черту, ты перестанешь быть творцом и станешь просто дорогой вещью, которую выкинут, как только она надоест. Я почувствовал, как внутри меня что-то окончательно треснуло и встало на новое место. - И ещё одно, Чани, - она взяла меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в её потемневшие глаза. - Держись подальше от «быстрого дофамина». Никаких наркотиков, никаких таблеток, чтобы не спать сутками или, наоборот, вырубиться после шоу. С алкоголем будь очень осторожен - это болото затягивает незаметно. Если станет невыносимо, если захочется сбежать от реальности - иди в зал. Паши до кровавого пота, бей грушу, пока руки не отнимутся, занимайся сексом. Это единственный настоящий драйв, который не выжжет тебя изнутри. Всё остальное - это яд, который сожрёт твой талант раньше, чем ты успеешь выпустить первый альбом. - Ты говоришь так, будто это война, - заметил я. Кэти была как никогда серьёзна. Только теперь мне начал открываться тот путь, который прошла она сама. - Это не война, Чанни. Это законы выживания, - она горько усмехнулась, глядя на холодный город за стеклом. - И вот тебе мой последний совет. Слушай меня внимательно, австралийский мальчик: никогда, слышишь, никогда не отдавай права на то, что ты создаешь. Оформляй авторство на каждое слово, на каждый бит, к которому прикоснёшься. Даже если агентство будет угрожать, даже если будут давить - стой на своём. Это твоя единственная страховка. - Зачем мне это сейчас? - я нахмурился. - У меня даже нет контракта на дебют. - Чтобы завтра тебя не выбросили на обочину, заменив кем-то более молодым и покладистым, дурачок. Ты не будешь зависеть от подачек компании и сможешь сам устанавливать правила игры. Это единственный способ остаться человеком в мире, где всё продаётся. - Я понял, - сказал я, и мой голос больше не дрожал. - Нет, ты ещё не понял, но скоро почувствуешь, - она грустно улыбнулась. - Твоё желание должно наконец соответствовать твоим поступкам. Ты хочешь сцены? Тогда веди себя так, будто она уже твоя. И помни: те, кто управляет этим цирком, боятся только тех, кого не могут купить. Будь тем, кого нельзя купить целиком. *** Я вышел из пентхауса, и ночной воздух Сеула ударил в лицо, как пощёчина. Путь к метро казался бесконечным. Я нащупал под одеждой серебряную цепочку - подарок Кэти. Металл жег кожу холодом, словно клеймо. Она уезжала. В Милан, в другую жизнь, к другим людям, оставляя меня здесь одного. Слова о «своих людях» пульсировали в голове, смешиваясь с фантомной болью от её недавних объятий. Она была права: я не мог больше тащить это одиночество на себе. Мне нужна была опора, те, кто поймёт этот холод так же, как я. Но как их найти в системе, где каждый трейни - твой потенциальный враг, мечтающий занять твоё место? - Мне нужна не просто группа, - рассуждал я вслух, кутаясь в куртку от прохлады апрельской ночи. - Мне нужна стая. Я представлял себе их: таких же потерянных, но голодных до признания. Аутсайдеров, которые не вписываются в стандарты «идеальных айдолов», которые кусаются, если их пытаются приручить. Группа должна быть чем-то большим, чем набор лиц на плакате. Это должен быть манифест силы тех, кого отвергли или не заметили. Как бы мы могли называться? В голове всплывали пафосные английские названия, но ни одно не цепляло. Они все звучали слишком правильно, слишком отполировано. А нам нужно было что-то, что пахнет пыльными репетиционными залами, пролитыми слезами и одиночеством, которое мы превратим в оружие. Что-то, что объединит всех нас, бродящих по тёмным переулкам своих сомнений. Метро было почти пустым. Я сел на холодное сиденье, прижимая рюкзак к груди. Я достал блокнот, который она мне подарила, и открыл чистую страницу. Карандаш замер над бумагой. Я думал о себе, об австралийском мальчике, который приехал сюда в тринадцать лет и затерялся в чужой культуре. - Потерянные дети... Бродячие... - прошептал я. Я вывел на бумаге два слова: «Stray Kids». Оно выглядело правильно. Не «потерянные», а именно «бродячие» - те, кто ушёл с протоптанной тропинки по своей воле. Это название не про слабость, оно про поиск своего пути. Мы будем теми, кто не ждёт одобрения системы, а строит свою собственную. Я почувствовал, как внутри снова разгорается тот самый огонь и желание кусаться, о котором всегда говорила Кэти. До общежития я добрался уже за полночь. В коридорах пахло дешёвой лапшой и залежалой обувью - резкий контраст с ароматами пентхауса. Я тихо открыл дверь в комнату к младшим трейни. Там было душно и темно, лишь свет от уличного фонаря падал на двухъярусные кровати. Я увидел Чонина - самого младшего из нас на тот момент. Он свернулся калачиком, уткнувшись носом в подушку, и я услышал его едва заметный всхлип. - Снова не спишь? - тихо спросил я, присаживаясь на край его кровати. Чонин вздрогнул и повернулся ко мне. Его лицо было опухшим от слёз. Ему совсем недавно исполнилось пятнадцать, и он только-только попал в агентство, и тренировки по пятнадцать часов в день для него только-только начались… Он никогда не жаловался, а просто тихо плакал, охреневая от жестокости жизни трейни и скучая по родителям и тёплому дому в Пусане. - Хён... я просто подумал о маме, - прошептал он, вытирая глаза рукавом пижамы. - Иногда мне кажется, что я здесь зря. Что я просто теряю время, и из меня никогда ничего не получится. Я самый худший в группе трейни... Я посмотрел на него и увидел в его глазах своё собственное отражение пятилетней давности. Тот же страх, та же неуверенность. - Ты не зря здесь, Чонин-а, - я положил руку ему на плечо, чувствуя, как он дрожит. - Все мы здесь немного... не на своём месте. Но именно это делает нас особенными. Понимаешь? - Не совсем, - честно признался он, всхлипывая. - Мы все здесь как бродячие дети, - я усмехнулся, вспоминая свою запись в блокноте. - У нас нет дома в этом агентстве, мы просто тени в коридорах. Но если мы будем держаться вместе, нам не нужен будет дом. Мы сами станем домом друг для друга. Он посмотрел на меня с надеждой, и его всхлипы прекратились. - Ты правда так думаешь, Чани-хён? - его голос стал чуть твёрже. - Я это знаю. Мне недавно сказали, что мне нужно найти своих людей. И знаешь что? Кажется, я начинаю понимать, о чём это. Спи, малой. Завтра будет новый день, и мы покажем им всем, на что способны аутсайдеры. Мир ещё услышит нас. Я провалился в сон, и мне снились не чемоданы и не пустые комнаты, а огромный стадион, наполненный огнями, и тысячи голосов, скандирующих название моей стаи. Мы не оглядывались назад, мы смотрели только вперёд, туда, где за горизонтом скрывались наши мечты и наша свобода. *** Лето и осень 2016-го пролетели в лихорадочном поиске. Слова Кэти о «стае» стали моей навязчивой идеей. Я больше не просто тренировался - я наблюдал. В каждом трейни я искал не послушание, а тот самый надлом, ту самую «неправильность», о которой она говорила. Я начал пропадать в подвальных залах, где собирались те, кого менеджеры считали «трудными» или «бесперспективными». Именно там я нашёл их - своих единомышленников, которые не хотели петь сладкие баллады, а мечтали кричать о том, что болит. В нашей тесной студии в подвале агентства пахло перегретой техникой, дешёвым энергетиком и тем самым особым видом отчаяния, которое либо ломает человека, либо превращается в чистую энергию. На календаре догорал 2016 год, и Сеул за пределами этих звукоизолированных стен уже вовсю готовился к Рождеству. Но здесь, под землёй, время замерло в бесконечном цикле из битов, правок и поиска того самого звука, который заставит мир содрогнуться. Я сидел в центре этого хаоса, глядя на экран монитора, где звуковые дорожки напоминали кардиограмму сумасшедшего. Мы буквально выгрызли себе право на эту студию. Я помню первый разговор с менеджером, когда я, едва сдерживая дрожь в руках, потребовал (не попросил, а именно потребовал) отдельное время для работы над нашими собственными треками. Я чувствовал, как за моей спиной незримо стоит Кэти и шепчет: «Не смей быть хорошим мальчиком». В тот день я впервые увидел в глазах стаффа не снисхождение, а тень опасения. Мы назвались 3RACHA - острый соус, который невозможно проглотить, не поморщившись. К декабрю подвал стал нашим домом. Джисон, или как мы его теперь называли - Хан, сновал по комнате, размахивая руками и напевая очередную мелодию, которая только что пришла ему в голову. Его энергия была заразительной, почти пугающей в своей интенсивности. Он был как оголённый провод под напряжением, готовый вспыхнуть в любую секунду. Я смотрел на него и вспоминал слова Кэти об аутсайдерах: он был именно таким, слишком талантливым и слишком странным для того, чтобы вписаться в шаблонные стандарты индустрии. - Хён, послушай этот переход! - воскликнул Хан, прыгая к микрофону. - Здесь должен быть взрыв, понимаешь? Словно мы падаем с обрыва, но в последний момент у нас вырастают крылья. Это должно быть... вау! - Я понимаю, о чём ты, - ответил я, чувствуя, как внутри откликается его азарт. - Но нам нужно что-то, что заземлит этот полет. Нам нужен фундамент. И этот фундамент сидел в углу, погружённый в свои мысли. Со Чанбин. Он присоединился к нам только в этом году, но его присутствие изменило всё. Если Хан был огнём, то Чанбин был тяжёлым, густым дымом, который заполнял все щели. И он тоже был аутсайдером. Ведь первое, что ему сказали, когда он пришёл в агентство, это то, что «с такой внешкой ему ничего не светит». Но он оказался гением речитатива и продюсирования! Его отец был предпринимателем, и эта жилка явно передалась Бину по наследству. Он сидел, как обычно, скрестив руки на груди, и внимательно слушал наши споры: - Я добавлю туда веса, - негромко произнёс Чанбин, поднимая глаза. - Рэп не должен быть просто быстрым произнесением слов. Это должен быть удар в солнечное сплетение. Ты хочешь «вау»? Я сделаю так, чтобы им нечем было дышать. - Именно это нам и нужно, - я кивнул, ощущая, как пазл наконец-то складывается. - Давайте попробуем свести это…