Matryoshka

ЧАН Начало августа в Сеуле - это не просто жара. Это парник, в котором невозможно открыть дверцу и выйти. Влажность тут же делает твою одежду насквозь мокрой, а жар разогревает всё вокруг, и особенно помойки, и на многих улицах запах становится… ну так себе. Я торчал в тренировочном центре, обливаясь потом и оттачивая хореографию в сто первый раз, когда мой телефон, брошенный на стопку полотенец, завибрировал. На экране вспыхнуло короткое сообщение, вынудившее меня всё бросить и обратить на себя внимание. Мы не виделись с Кэти почти полгода. Перебрасывались короткими, редкими сообщениями. Она писала и присылала фотографии со съёмок в Милане или Париже, я делился тем, как выгляжу после танцевальных марафонов или что-то напевал ей в голосовые. Она, как обычно, подкалывала меня, а я дулся. Наше общение почти не изменилось. Но кое-что действительно изменилось. В моей жизни появились девушки. Много девушек. Ровесницы, о которых говорила Кэти. С ними всё было проще. И никто никому ничего не обещал. Мы могли сбегать куда-то к реке Хан или прятаться в закоулках на нижних этажах агентства. И теперь, кажется, я открыл ящик Пандоры и не мог остановиться. Секс давал мне то, что я искал долгие годы: освобождение, разрядку и воплощение всех моих фантазий. Но теперь моё спокойствие растормошило сообщение: «Хей-хей-хей, австралийский мальчик, привет! Я, наконец-то в Корее! Ты как там? Зайдёшь на пиццу?» И, конечно же, я был у её пентхауса уже через пару часов. В лифте я поправил козырёк бейсболки и посмотрел на своё отражение. В нём не было уже того дёрганого мальчика с вечно испуганными глазами. Лицо похудело, челюсть стала резче, взгляд – тяжелее. Я себе тогда показался невероятно взрослым и был очень доволен собой. Мужик! Я очень удивился, когда подошёл к настежь распахнутым дверям. Для всегда осторожной Кэти, которая закрывала дверь на замок, стоило мне зайти, – очень странно. - Кэти? – позвал я её достаточно громко. – Ээй! Я скинул обувь и прошёл вглубь квартиры, в огромную гостиную. Я соскучился по этой шикарной обстановке и отличным видам на Каннам. Ответом стала картина, которую я никак не ожидал увидеть. Посреди гостиной, растрёпанная и потная, стояла Кэти. Её волосы выбились из пучка, который теперь съехал в одну сторону, на щеке - серая полоса пыли, а в руках она сжимала швабру, будто готовилась ударить меня. Или кого-то ещё. - Чани! Вовремя! - выдохнула она, даже не поздоровавшись. - У меня тут... в общем, у нас мышь. - Что?! - Мышь. Живая. Маленькая такая, серая. Я уже час за ней гоняюсь. Видимо она забралась в чемодан, пока я его собирала в Италии… там дом был старый. Я замер. Мышь? В этом стерильном пентхаусе? В голове что-то щёлкнуло, и древний инстинкт взял верх над всей моей новообретённой взрослостью. Маленькая, юркая тварь метнулась прямо у моих ног. - Ты уверена, что это мышь, а не… не знаю, хомяк? - Хомяков у меня нет, - отрезала Кэти, пригибаясь к полу. - А эта зараза слопала мои итальянские крекеры, пока сидела в чемодане! Ну, погоди… В следующий миг я уже стоял на диване, вцепившись в спинку, и из меня вырывался совершенно не мужской голос. - Убери! Убери её! Она бегает! - визжал я во всё горло. Кэти сперва остановилась, озадаченная моей реакцией, а затем оглушительно расхохоталась, уронив швабру. Её смех эхом разнёсся по просторной гостиной. - Ты глянь на него! Огромный лоб, а пищишь, как маленькая девочка! - она схватилась за живот. - Я не пищу! - возразил я, всё ещё балансируя на диване и готовый карабкаться прямо на стену. - Просто... просто я не люблю мышей. Кэти отсмеялась и снова подобрала швабру, принимая боевую стойку. - Ладно, герой, оставайся на своём наблюдательном пункте. Сейчас тётя Катя разберётся. Она начала медленно обходить диван, двигаясь приставным шагом и нацеливая швабру в том направлении, куда юркнула мышь. Я следил за её манёврами с высоты своего укрытия, чувствуя себя последним идиотом. Сердце колотилось где-то в горле. - Вон она! Под креслом! - Вижу, - сказала Кэти. Удар шваброй - промах. Мышь метнулась в другую сторону, а я снова взвизгнул и подпрыгнул, чуть не свалившись с дивана. Кэти, не оборачиваясь, рыкнула: - Чани, прекрати орать, ты её пугаешь! - Я не ору, я предупреждаю! Ситуация достигла апогея, когда грызун, спасаясь, побежал прямо к дивану. Я заорал уже в полный голос и, кажется, даже зажмурился. Дальше были стуки шваброй, и какая-то суета: Кэти просовывала швабру под диван, выгоняя оттуда серую тварь. Затем, она загнала её в коридор, а оттуда - в холл, и, наконец, громко захлопнула дверь. - Всё, - выдохнула девушка, бросая швабру. - Битва окончена. Я сполз с дивана, всё ещё озираясь по сторонам. Адреналин схлынул, освобождая место разуму. Кэти посмотрела на меня - грязная и растрёпанная, с торжествующим блеском в глазах, словно пещерная женщина, и я не выдержал. Хохот вырвался сам собой, почти истерический. Она подхватила, и через секунду мы уже смеялись в голос, схватившись друг за друга, валясь на тот самый диван, который только что был моей крепостью. - Ты бы видел своё лицо! - сквозь смех выдавила Кэти, уткнувшись лбом в моё плечо. - А ты бы слышала свой боевой клич! Мы всё ещё всхлипывали от смеха, но между нами что-то резко переменилось. Я смахнул выступившую слезу и только тогда заметил, что Кэти замолчала первой. Она смотрела на меня, и её улыбка таяла, оставляя что-то иное, напряжённое и ждущее. Её дыхание всё ещё было частым, но теперь оно обжигало мне шею по-другому. Её колено упиралось в моё бедро, а рука, только что хлопавшая меня по плечу, теперь лежала неподвижно, и пальцы слегка дрогнули. Серая полоса на её щеке снова привлекла моё внимание: - Ты испачкалась, вот здесь, - я приблизился к ней, вытирая эту грязь, и случайно засмотрелся на её приоткрытые губы. Я осознал, насколько мы близко, и внутри всё сжалось от знакомого импульса - наклониться, сократить оставшееся расстояние, почувствовать её губы на своих губах. Но я не поцеловал. В последний момент где-то на периферии сознания всплыл тот новогодний рассвет, её испуганное лицо и резкое «уходи». Я не хотел, чтобы это повторилось. И, может быть, впервые за последние полгода, я принял решение не как мальчик, ведомый желанием, а как человек, ценящий эту хрупкую дружбу. Поэтому я просто усмехнулся, качнув головой, и начал осторожно выпутываться из её рук. - Кхм, она точно убежала? - выпрямился я на дивание, поправляя одежду. - Да, точно. - Кэти тоже выпрямилась и толкнула меня в плечо плечом. - Ну, привет, Чани! Рада тебя видеть. - Привет, Кэти. Взаимно, - отозвался я. - Ну что, закажем пиццу? Через полчаса мы устроились прямо на ковре, разложив коробки на низком стеклянном столике. Пицца была обжигающе горячей, а наши разговоры не прекращались ни на секунду, потому что каждый старался рассказать о каждой минуте нашего расставания. Она изменилась. Европейское солнце оставило на её коже ровный золотистый загар, а волосы, кажется, слегка выгорели на солнце. На ней была простая мужская рубашка, наброшенная поверх короткого топа, и короткие шорты. Я в очередной раз убедился в своих мыслях, что она невероятно красивая женщина. И что европейки мне нравятся больше… Она выглядела расслабленной, почти домашней, но та аура недосягаемости, которая всегда её окружала, никуда не делась. Она смотрела на меня пристально и почти изучающе, и, если бы раньше я давным-давно уже раскраснелся от таких взглядов, но сейчас я просто встретился с ней глазами, и закусил губу от удовольствия. - Хмм… - задумчиво проговорила она. - А ты изменился… Никак не пойму, что именно… Как-то стал спокойнее, увереннее. Я откусил кусок пиццы, прожёвывая, чтобы оттянуть ответ. Действительно, дёрганая нервозность, с которой я раньше ловил каждое её слово, ушла. Полгода без неё, и тренировки с другими - сделали своё. Я хитро заулыбался и многозначительно посмотрел на Кэти. - Да ладно! - вдруг воскликнула она. - Серьёзно? Ты? Ооо! Парень, ну я тебя поздравляю! Ты теперь мужчина, - она бесцеремонно потрепала меня по плечу. И вот этого мои уши уже не выдержали, и залились краской, а я нервно захихикал, прикрывая лицо руками. - Ну и как оно? - такие бесцеремонные вопросы таким будничным тоном может задавать только одна. - Я теперь не могу остановиться, - сказал я абсолютно честно и упал на ковёр хохоча от того, что сильно покраснел. - Ну, кто бы сомневался! Теперь ты вошёл во вкус, да? Ай да парень! Молодец! Ты всё сделал правильно, Чани. Я знала, что ты умный парень. После этой неловкой паузы, всё ещё лёжа на ковре, я решил признаться в том, что волновало меня даже больше, чем моя сексуальная жизнь: - Я начал писать музыку и тексты. Много. - Покажешь? Я достал из своей сумки блокнот в чёрной кожаной обложке, наполовину уже исписанный моими заметками. Кэти широко улыбнулась: - Ой, знакомая тетрадь! Я рада, что ты ей пользуешься. Я сидел и зачитывал ей свои стихи. Она слушала внимательно, не перебивая. Рассказал ей о том, что в этом году к нам пришёл очень интересный и талантливый трейни и, хоть он и младше меня на три года, теперь мы фитуем с ним вместе. Когда я начал ей показывать свою музыку, она захлопала в ладоши: - Это хорошо, Чани! Очень хорошо! Знаешь, в Париже я видела одну постановку, - она откинулась на локти, глядя в потолок. - Там актёры в конце снимали костюмы и оставались в обычном нижнем белье. Зрители ждали, что они разденутся до конца, но они просто уходили со сцены. Это было про то, что нужно что-то оставлять для себя… Мне нравится в твоих текстах эта… недосказанность. Это хорошо! Я смотрел на неё и понимал, что она права. Полгода назад я бы умер от счастья просто сидеть так близко. Сейчас я чувствовал благодарность. За её тогдашнее холодное «нет», за её цинизм, за эти уроки взросления. Она не стала моим «первым разом», но она стала моей первой точкой опоры. - Спасибо тебе, - тихо сказал я. - За пиццу? - Катя подмигнула мне. - За то… За всё, короче. Она замолчала, и на мгновение в её глазах мелькнула какая-то толика нежности. Она протянула руку и взъерошила мои волосы, как обычно, но теперь её пальцы задержались на моем затылке чуть дольше обычного. Мы проговорили до двух ночи - о её съёмках, о моих тестах, о том, что Европа оказалась скучнее, чем она ожидала. Когда я уходил, на душе было странное, но приятное спокойствие. Словно я наконец вернул себе лучшего друга, утратив безнадёжную влюблённость. *** Наши субботы вернулись в моё расписание. Не то чтобы мы специально договаривались - просто после того августовского вечера всё встало на свои места, как выдох после долгой задержки дыхания. Я больше не мчался к ней сломя голову. Теперь я мог позволить себе опоздать, задержаться в студии, перехватить уличный токпокки с ребятами. Иногда опаздывал из-за девчонок, с которыми пробовал не думать о ней, как о женщине. Пробовал и забывал ровно до той секунды, пока лифт не отсчитывал этажи до её пентхауса. Когда я нажимал кнопку звонка, дверь открывалась, и Кэти встречала меня свой фирменной усмешкой, у меня сводило в паху. Конечно, я больше не смотрел на неё как неопытный мальчишка. Но не мог не думать о… Теперь я смотрел на неё иначе. Не снизу вверх, как на божество, а прямо, оценивая, замечая детали: как она подкрашивает губы перед зеркалом в прихожей, не стесняясь моего присутствия, как лениво потягивается на диване, позволяя мне разглядывать изгиб её спины. Флирт стал гуще, откровеннее. Мы оба знали, чего хотим. И молчаливое «потом» висело в воздухе каждый раз, когда её пальцы задерживались на моём запястье на секунду дольше, или когда я поправлял ей выбившуюся прядь, и она не отстранялась, а замирала, чуть прикрывая глаза. Желание больше не пряталось за шутками - оно дышало в каждом жесте, в каждой паузе. Но я ждал. Ждал того самого момента, когда исчезнет последняя преграда - не физическая, нет, а та, что ещё оставалась в ней самой. В ту последнюю субботу сентября я пришёл раньше обычного - тренировку отменили из-за внеплановой проверки этажа, и я, вместо того чтобы торчать в душной комнате общежития, решил сделать сюрприз. Купил её любимую пиццу с прошутто и грушей, и даже не стал писать сообщение - просто поднялся на лифте, предвкушая её удивлённо-радостное лицо. Но когда дверь, распахнулась без звонка (видимо ей сообщил портье), я не увидел ни улыбки, ни подкола. Катя стояла посреди гостиной, босая, в коротких шёлковых шортах и тонком топе на бретельках - явно только что поднялась с постели, хотя часы показывали почти два часа дня. Тёмные волосы сбились в неровный пучок, а взгляд... взгляд был пустым и отчаянным, как разбитое стекло. Я сразу заметил припухшие веки и влажные дорожки на щеках. Она плакала. Катя - та самая Катя, которая всегда смеялась над чужими драмами и говорила, что слёзы - это «привилегия слабых», - стояла передо мной, шмыгая носом, и даже не пыталась отвернуться. - Что случилось? - мой голос прозвучал тихо, но твёрдо, без паники. Я поставил коробку с пиццей прямо на пол в прихожей и шагнул к ней. Она попыталась махнуть рукой - мол, всё в порядке, - но жест вышел смазанным, дрожащим. Из горла вырвался не смех, а какой-то сдавленный всхлип, и она прижала ладонь ко рту, будто стыдясь этого звука. Я никогда не видел её такой раздетой - не телом, нет, а душой. Я не стал спрашивать снова. Просто подошёл и обнял её - крепко, но осторожно, давая ей время привыкнуть. Она замерла на секунду, словно раздумывая, можно ли позволить себе эту слабость, а потом уткнулась лбом в моё плечо, и её пальцы судорожно вцепились в ткань моей толстовки. Её плечи мелко тряслись, но она не издавала ни звука - только горячее дыхание обжигало мне ключицу сквозь ткань. - Тш-ш-ш, - я погладил её по спине, вспоминая, как мама успокаивала меня в детстве, когда я падал с велосипеда. Только теперь я был не ребёнком. Теперь мои руки знали, что делать: одна легла ей на затылок, прижимая ближе, другая скользнула по влажной щеке, осторожно стирая слёзы большим пальцем. - Всё будет хорошо. Я здесь. Она подняла голову, и я увидел её глаза - покрасневшие, беззащитные, но в их глубине уже загорался другой огонь. Не тот, что раньше, не насмешливый или оценивающий, а горячий, благодарный, ждущий. Она вглядывалась в моё лицо, будто видела его впервые, и я вдруг понял: между нами теперь нет слова «нет». - Чани... - прошептала она, и моё имя, произнесённое этим охрипшим голосом, прозвучало как признание. Вместо ответа я притянул её к себе и поцеловал. Не робко, не спрашивая разрешения, а так, как целовал только в своих снах - глубоко, властно, забирая её дыхание. Её губы, солёные от слёз, мгновенно ответили, и пальцы, до того комкавшие мою толстовку, метнулись вверх, запутавшись в волосах на затылке. Этот поцелуй был не похож ни на один другой. В нём не осталось ни тени неловкости, ни шутливой игры - только голая, обнажённая страсть, копившаяся месяцами и наконец вырвавшаяся на свободу.