Якорь

Гарри сидел в гостиной Слизерина, подобрав ноги в кресле и уткнувшись в «Этикет волшебника», но не читал, а просто смотрел на страницу и думал о своём. За окнами барабанил дождь, в камине потрескивали дрова, старшекурсники в другом конце комнаты негромко переговаривались о чём-то своём — было уютно, почти сонно. Драко Малфой сидел у камина с Крэббом и Гойлом и рассказывал о чём-то вполголоса, но так, чтобы все вокруг слышали, и Гарри не сразу понял, о чём речь, а потом Драко повысил голос, и слова долетели до его угла. — ...и он пришёл просто так, без письма, без приглашения, вообще без ничего, — говорил Драко, и в его голосе было больше возбуждения, чем обычного хвастовства. — Я был в гостиной, и вдруг отец говорит: «Драко, стой здесь и не шевелись», а я даже не понял, в чём дело, но по лицу отца увидел, что спорить нельзя. И тут входит этот гость. Я, конечно, сразу выпрямился и поднял голову, как отец учил, — Драко на секунду осёкся, и его голос чуть дрогнул, — но потом они с отцом ушли в кабинет, а я... я пошёл наверх. Просто пошёл, и всё. А отец потом сказал, что я должен запомнить этот день на всю жизнь, потому что не каждый удостаивается такого визита. Что такие гости не предупреждают заранее, они просто приходят, когда считают нужным, и что это большая честь. Я вот и запомнил. — А как он выглядел? — спросил Крэбб, забыв дожевать. Драко на секунду замялся, и его уши чуть покраснели. — Ну, я же говорю, он был... высокий, — сказал он уже не так уверенно. — И у него была красивая обувь. Сапоги с серебряными пряжками. И плащ длинный. Очень... очень дорогой плащ. — А лицо? — не унимался Крэбб. — Я же говорю тебе, он был высокий! — Драко всплеснул руками. — Я что, специально разглядывал? Я стоял как полагается, а не пялился! Но у него точно красивая обувь. Я таких пряжек вообще никогда не видел. Он откинулся в кресле и скрестил руки на груди, и было видно, что он и гордится, и злится одновременно, потому что не может описать гостя, а очень хочется. Гарри перевернул страницу, хотя не прочитал ни строчки, и уже собирался додумать услышанное, когда заметил, что Крэбб наклонился к Драко и что-то зашептал. Гарри не слышал слов, но видел, как двигаются губы Крэбба: «…на третьем этаже… дверь была открыта… огромная собака… три головы…» — и тут же подумал: «Три головы? А крылья у неё, случайно, не выросли, пока Крэбб рассказывал?» — но Крэбб продолжал, и слова складывались дальше: «Она сидела на люке. Что-то охраняла. Мы убежали». Драко откинулся в кресле и скрестил руки. — Ты врёшь, — сказал он громко. — Не вру! — Крэбб подскочил на месте. — Спроси Гойла! Гойл кивнул, и Драко фыркнул, отвернувшись к камину. Гарри опустил взгляд в книгу и сделал вид, что читает, а сам прокручивал в голове: трёхголовая собака, люк, запретный коридор. «Если Крэбб не наврал, а Гойл не просто так кивнул, стоит проверить», — подумал он и перевернул страницу, хотя не прочитал ни строчки. Он лежал без сна до полуночи. В спальне было тихо: Крэбб и Гойл уснули почти сразу, Драко посапывал в своей кровати у стены, и только Теодор ещё читал за пологом — Гарри видел слабый огонёк свечи, просвечивающий сквозь ткань. Мысли крутились вокруг люка и того, что под ним, и в конце концов Гарри накинул мантию-невидимку и вышел в коридор. Замок спал, но это был чуткий сон. Портреты похрапывали, и их храп был похож на шёпот, доспехи стояли неподвижно, но Гарри казалось, что они провожают его глазами, а факелы горели вполсилы, и тени от них были длинными и рваными. Он шёл по коридору, стараясь ступать как можно тише, пытаясь вспомнить, где находится восточное крыло. Карта замка всё ещё путалась у него в голове — Хогвартс был огромным, и за полгода Гарри успел выучить только основные маршруты: от гостиной до Большого зала, от Большого зала до библиотеки, от библиотеки до теплиц. Запретный коридор был где-то на третьем этаже, но где именно — он не знал. Он свернул раз, другой, третий и упёрся в тупик. Развернулся, пошёл обратно, попытался вспомнить, где находится лестница, и в этот момент услышал шаги — тяжёлые, шаркающие. Филч. Гарри прижался к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и ждал, пока шаги стихнут где-то в другом конце коридора. «Гениально, Поттер. Просто гениально. Надо было карту нарисовать, а не геройствовать», — подумал он и поспешил обратно в спальню, ругая себя за спешку и чувствуя, как горят уши, хотя никто его не видел. Следующей ночью он попробовал снова — теперь уже зная, куда идти, — и добрался до третьего этажа без приключений. Коридор здесь был темнее, чем в подземельях, факелы горели через один, и Гарри уже видел нужную дверь, когда она открылась сама собой. Из неё вышел Снейп. Гарри отступил в тень и замер. Снейп выглядел как обычно — сальные волосы, крючковатый нос, мантия висела мешком, и со сна его лицо казалось ещё более серым, чем всегда. Но двигался он странно: не шёл, а скользил, и тишина стояла такая, что Гарри слышал, как кровь стучит у него в ушах. Ни шороха мантии, ни стука каблуков — ничего. «А что, днём так себя вести нельзя?» — мелькнуло у Гарри в голове, пока Снейп остановился у двери и оглядел коридор. Его взгляд скользнул по тени, где стоял Гарри, даже не задержавшись, а потом он развернулся и двинулся дальше, в темноту, и тишина сомкнулась за ним. Гарри выждал минуту, боясь пошевелиться. Снейп проверял люк. Посреди ночи, бесшумно, как будто это было его личное дело. Значит, то, что лежало под люком, было важно даже для декана Слизерина. Гарри вернулся в спальню и лёг в постель, глядя в полог и прокручивая в голове этот скользящий, бесшумный шаг. Следующим вечером он пошёл к озеру. Без мантии. Он вышел на берег и встал у кромки воды, глядя на лес и чувствуя, как сырая земля пружинит под ногами. Луна висела низко, размытая облаками, и вода лежала тёмная и неподвижная, как будто озеро затаило дыхание. Фигура появилась там же, где всегда, — у леса, высокая и тонкая, с длинными волосами, которые ветер трепал и перебирал, и Гарри смотрел на неё и ждал. Ему хотелось, чтобы незнакомец обернулся, кивнул, может быть, подошёл ближе — так же, как в прошлый раз, когда Гарри был под мантией и чувствовал себя в безопасности. Теперь он стоял на виду, и это было по-другому. Как будто он пришёл без брони. Незнакомец повернул голову и посмотрел на него, и Гарри затаил дыхание, потому что взгляд был долгим и в нём было что-то, отчего внутри похолодело. Не злость — он даже не знал, как назвать это, — будто незнакомец ждал от него другого, будто Гарри сделал что-то не то, просто стоя здесь без мантии, на открытом месте, где любой мог его увидеть. Незнакомец не кивнул. Он отвернулся и ушёл в лес, и деревья сомкнулись за ним, оставив Гарри стоять на берегу с холодом внутри. «Ну и ладно. Буду в мантии. Подумаешь», — сказал он себе и пошёл обратно в замок, чувствуя, как воздух покалывает в носу. Мантия была не просто тканью. Она была условием: ты можешь смотреть, только если тебя не видят, ты можешь стоять здесь, только если ты в безопасности. Он запомнил это. Той же ночью он надел мантию и снова вышел в коридор. Теперь он знал дорогу: третий этаж, восточное крыло, последняя дверь слева. Он шёл медленно, прислушиваясь к каждому звуку, и наконец нашёл нужную дверь — приоткрытую, как и говорил Крэбб. Гарри толкнул её и вошёл. Пёс был огромным. Три головы возвышались над ним, каждая размером с хороший котёл, и все три смотрели на дверь. Шерсть у него была свалявшейся, серой, и пахло от него псиной так сильно, что у Гарри защипало в носу. Он замер, понимая, что собака не видит его — мантия работала, — но чует. Одна из голов зарычала низко и глухо, и Гарри попятился, заметив люк под лапами пса — круглый, закрытый. Три пары глаз смотрели прямо на него, и он медленно отступил к двери, стараясь не делать резких движений. В спальне он стянул мантию и сел на кровать. Крэбб не врал: огромная трёхголовая собака охраняла люк, а в люке было что-то важное — настолько важное, что его стерегли чудовищем и что Снейп проверял его посреди ночи. Он уже собирался лечь, когда заметил на подушке что-то маленькое — засушенный цветок, белый, с пятью лепестками. Жасмин. Гарри взял его в руку и поднёс ближе к свету. Лепестки были тонкие, почти прозрачные, и он держал цветок осторожно, боясь сломать. Петуния сажала жасмин у крыльца и однажды, подрезая кусты, сказала вслух: «Жасмин — это привязанность. Кому нужна твоя привязанность». Гарри тогда не понял, о ком она, но запомнил. Привязанность. Это слово он уже знал — в отличие от остальных. Он помнил, что лилия означает память, а шалфей — мудрость, но перо, ключ, нить, уголёк — все они пока молчали. Послание было неполным, и он чувствовал это каждый раз, когда открывал чемодан. Но жасмин говорил ясно: «Интересно, кому нужна моя привязанность?» — подумал он, повертел цветок в пальцах, потом встал, босиком прошлёпал к чемодану и спрятал его в боковой карман к остальным подаркам. Их было уже много, и Гарри на секунду задержал руку на крышке чемодана, глядя на собранные вещи, прежде чем закрыть его. Забравшись под одеяло, он заметил, что полог задёрнут неплотно — оставлена щель, через которую падал зеленоватый свет озера. Он уже не помнил, сам ли он её оставил или кто-то другой, но это было приятно. Он закрыл глаза и заснул.