Якорь

Февраль в Хогвартсе выдался тихим. Снег лежал на крышах и карнизах, сосульки свисали с водосточных труб, а небо над замком было серым и низким, обещая новые снегопады. Студенты втянулись в учёбу после каникул, и даже Драко Малфой, казалось, устал от собственных колкостей — он больше не заводил свою пластинку про «некоторых, кто не знает своего места», а просто сидел у камина и резался в шахматы с Крэббом, неизменно выигрывая. Гарри это заметил, потому что сидел в своём кресле напротив, читая «Этикет волшебника», и краем глаза следил за игрой. Крэбб двигал фигуры неуверенно, часто оглядываясь на Гойла, будто ждал подсказки, но Гойл молчал. Он вообще редко говорил, но Гарри заметил, что он всегда оказывался рядом, когда Крэбб что-то ронял, и теперь, когда тот проигрывал партию за партией, Гойл молча пододвигал ему новую порцию засахаренных орехов, будто это могло помочь. Однажды вечером Теодор Нотт, сидевший в соседнем кресле, отложил книгу и сказал: — Сыграем? Гарри поднял глаза. Теодор держал в руках небольшую деревянную коробку. Шахматы. Не карты, не взрывающийся дурак, а шахматы — настоящие, с тяжёлыми резными фигурами, которые, кажется, были старше самого Хогвартса. — Я не очень умею, — сказал Гарри и почему-то смутился. — Я тоже, — сказал Теодор, и уголок его губ чуть дрогнул. — Поэтому и предлагаю. Гарри отложил книгу. Они расставили фигуры на низком столике между креслами, и Теодор сделал первый ход. Играли молча. Гарри старался вспомнить, как ходят фигуры — он видел, как играют старшекурсники, но сам никогда не пробовал, — и в итоге проиграл довольно быстро. Он нахмурился, глядя на доску. Теодор собрал фигуры и сказал: — Ещё? — Давай. Они сыграли ещё три партии. Гарри проиграл две и одну свёл вничью, чем был несказанно горд. Когда они убирали фигуры, он поймал себя на том, что улыбается. Не выигрывать — выигрывать ему пока не удавалось, — а просто сидеть и думать над ходами, и чтобы никто не кричал, не дёргал и не требовал от него ничего. Теодор молчал, но это молчание было спокойным. — Спасибо, — сказал Гарри. Теодор кивнул, не поднимая глаз, и вернулся к своей книге. На следующий день после обеда Гарри сидел в библиотеке и переписывал значения цветов из справочника по флориографии, когда рядом кто-то сел. Он поднял голову — это был Невилл. Он пришёл без предупреждения, просто сел рядом и открыл учебник по гербологии. Гарри кивнул ему и вернулся к своей работе. Невилл покосился на его пергамент, но ничего не спросил, только чуть улыбнулся уголком рта. Они сидели так почти час, не разговаривая, и это было хорошо. Гарри уже привык, что Невилл не требует разговоров. Он просто был рядом. Гарри вдруг подумал, что ещё два месяца назад он сидел в библиотеке один, а теперь рядом кто-то есть. Он отвёл взгляд, чтобы Невилл не заметил, что он улыбается. В конце недели Гермиона подошла к нему в коридоре после ужина. Вид у неё был загадочный: брови приподняты, губы поджаты, и шла она быстрее обычного. — Я поговорила с Флитвиком, — сказала она, понизив голос. — И что? — Гарри наклонился ближе. — Он сказал, что профессор Снейп — лучший зельевар из ныне живущих. Что он, возможно, изобрёл что-то вроде эликсира долголетия. Как Николас Фламель, только без философского камня. Гарри задумался. Он потёр переносицу — привычка, которую он сам за собой не замечал. — Это объясняет, почему он не меняется, — сказал он. — Но не объясняет, почему от него не пахнет. — Может, у него аллергия на мыло, — сказала Гермиона и прыснула. — Или он считает, что запах отвлекает от зелий. — Аллергия на мыло? — переспросил Гарри и уставился на неё. — Ты серьёзно? — А что? — сказала Гермиона и чуть покраснела. — Это научное объяснение. Я читала, что некоторые зельевары отказываются от пахучих веществ, чтобы не искажать обоняние. — Тогда почему он не моет волосы? — спросил Гарри. — Они же у него сальные. — Может, это часть имиджа, — сказала Гермиона, теребя край мантии. — Или у него нет времени. — На мытьё головы? — На всё, — сказала Гермиона и закатила глаза. — Он же зельевар. Он вообще спит когда-нибудь? Гарри хмыкнул и покачал головой. Это было похоже на правду. Снейп действительно выглядел так, будто не спал лет двести. — Ладно, — сказала Гермиона, и её лицо снова стало серьёзным. — Я ещё покопаюсь в архиве. Может, найду что-то ещё. Она убежала, а Гарри свернул в совятню. Хедвиг встретила его привычным укоризненным уханьем — он не заходил со вчерашнего дня, — и он протянул ей кусочек бекона, который стащил с ужина. — Знаешь, — сказал он, почёсывая ей грудку, — похоже, у меня появляются друзья. Хедвиг склонила голову набок. — Да, — сказал Гарри и вдруг смутился. — Я тоже не ожидал. Теодор играет со мной в шахматы. Невилл приходит в библиотеку и просто сидит рядом. Гермиона целое расследование ведёт про Снейпа. Хедвиг ухнула. — Нет, я не жалуюсь, — сказал Гарри и провёл пальцем по её перьям. — Просто это странно. Раньше у меня не было друзей. Вообще. Только ты. Он замолчал. Хедвиг смотрела на него, и он вдруг подумал, что она была его единственным другом — ещё там, в начале, когда он только попал в Хогвартс и никого не знал. — Ты не ревнуй, — сказал он, и уголки губ сами поползли вверх. — Ты всё равно первая. Хедвиг, кажется, фыркнула. Или это был просто звук, который издают совы. Но Гарри решил, что она фыркнула. Он постоял ещё немного, рассказывая ей про шахматы, про ничью, которой он гордился, про Невилла, который так и не вызвал учебник по гербологии, и про Гермиону, которая верит в аллергию на мыло. Хедвиг слушала, и Гарри казалось, что она понимает каждое слово. — Ладно, — сказал он наконец и вздохнул. — Я пойду. Увидимся завтра. Он пошёл в спальню и уже собирался лечь, когда заметил на подушке что-то маленькое. Чёрный уголёк. Гарри взял его в руку — он был тёплым, но не обжигал. Он повертел его в пальцах, нахмурился, поднёс ближе к свету. Уголёк был гладким, будто отполированным, и в зеленоватом свете озера поблёскивал, как драгоценный камень. Он почему-то подумал об огне. О том, что огонь может греть, а может сжигать. Он не знал, что это значит, но чувствовал: это важно. Он встал, босиком прошлёпал к чемодану и спрятал уголёк в боковой карман, где уже лежали лилия, шалфей, перо, ключ, нить и флакон с зельем. Их было уже семь. Как будто кто-то собирал для него послание по кусочкам. Забравшись под одеяло, он заметил, что полог задёрнут неплотно — оставлена щель, через которую падал зеленоватый свет озера. Он уже не помнил, сам ли он её оставил или кто-то другой. Но это было приятно. Он закрыл глаза и заснул.