Презумпция невиновности

      Сначала застывали лужи на тротуарах — не просто покрывались тонкой ледяной корочкой, а словно бы замирали в испуге, теряя свою живую, подвижную прозрачность. Ступать на них было боязно: лед трескался под ногами с сухим, звонким хрустом, будто разбивался крошечный витраж. Потом белый налет, поначалу робкий и невесомый, словно сахарная пудра, ложился на шиферные крыши старых домов, забирался в трещины кирпичной кладки и серебрил пожухлую траву на газонах. А потом небо — весь этот бескрайний, уставший купол — тяжелело, наливалось не просто серым, а глубоким, почти фиолетовым свинцом, и наконец, не выдержав собственной тяжести, роняло на уснувший городок первый снег. Это был не тот снег, что в рождественских фильмах — пушистый и ласковый. В Клэрмонте снег всегда был сухим, колючим, почти невесомым; он не падал, а сек воздух, покалывая лицо сотнями микроскопических игл и оставляя на щеках соленые дорожки от невольных слез. К декабрю Клэрмонт уже был укутан в белое, как в вату, — глухо, плотно, безнадежно. Звуки становились глуше, увязая в сугробах, цвета — бледнее, выцветая до пастельной акварели, и даже время, казалось, текло медленнее, застревая где-то в морозном безмолвии между старыми кварталами. Словно весь город погружался в долгую, беспокойную спячку, и только ветер выл в печных трубах, напоминая о том, что жизнь где-то еще теплится.       Даниэль стояла у окна в своей комнате в общежитии и смотрела, как за стеклом падает снег. В комнате было тихо, только едва слышно гудел старый холодильник в углу, и этот монотонный звук странным образом успокаивал, задавал ритм ее мыслям. Крупные, почти нереальные в своей белизне хлопья кружились в желтоватом конусе света уличного фонаря — единственного на всей заваленной снегом парковке, — и ей почему-то казалось, что они танцуют специально для нее. Медленный, бесконечный, гипнотический танец без музыки, исполненный грации и какой-то щемящей обреченности. Кружась, они то взмывали вверх от порыва ветра, то падали вниз, чтобы раствориться в темноте. Она прижалась лбом к холодному стеклу, и тонкая кожа сразу заныла от ледяного прикосновения, но это было почти приятно — единственное острое ощущение посреди густой ватной тишины вечера. Дыхание вырывалось маленьким облачком пара, оседая на стекле матовым кружком, и за этим кружком мир становился еще более размытым, призрачным, словно Хейз смотрела на него сквозь толщу воды.       За всю жизнь в Клэрмонте девушка всей душой полюбила эти зимы — их вязкую, всепоглощающую тишину, которая не душила, а наоборот, обнимала мягким коконом, дарила редкое чувство покоя, какое не найти в суете больших городов. Эта тишина была живой, дышащей, наполненной — в ней слышалось, как оседает снег на подоконнике, как потрескивают половицы от мороза, как тикают часы в коридоре; девушка не требовала слов, не ждала действий, а просто позволяла быть. Даниэль любила растворяться в ней, чувствуя, как замедляются мысли, как отпускает вечное напряжение в плечах. А по ночам, когда снегопад стихал и небо очищалось до звенящей прозрачности, у нее перехватывало дыхание от того, как пронзительно, как близко мерцали звезды. Они висели над острыми шпилями крыш, над замерзшей серебряной рекой, над ее окном — не колючие и равнодушные, а таинственные, манящие, словно рассыпанные по черному бархату драгоценные крошки, до которых, казалось, можно дотянуться рукой. В такие минуты Хейз чувствовала себя не потерянной, а наоборот — частью чего-то огромного, прекрасного и вечного, и сердце сладко замирало от благоговейного восторга, а на губах сама собой расцвела тихая, счастливая улыбка.       Настоящая зима, говорила она себе, пахнет хвоей и горячим шоколадом, мандариновой цедрой и корицей, треском поленьев в камине. А здесь пахло только морозом — колючим, стерильным, перехватывающим дыхание, — влажной шерстью пальто, которое никак не могло согреться, и иногда — горьковатым дымом из печных труб, который ветер приносил с окраин, где еще стояли частные дома. Но в этом скупом, суровом запахе было что-то честное, настоящее. Он не обещал уюта, не врал, не притворялся, а просто был — как и все в этом странном городе.       На подоконнике стоял стакан с чаем, уже остывшим до комнатной температуры — Даниэль заварила его час назад, но забыла, увлекшись чтением, а потом и вовсе утонув в своих мыслях. Хейз все равно взяла его в ладони, скорее по привычке, инстинктивно ища источник тепла, чем из реального желания пить. Тонкое стекло неприятно холодило пальцы — в комнате было тепло, батарея под окном мерно дышала жаром, но от старого, рассохшегося окна все равно тянуло холодом, гуляли микроскопические сквозняки. Девушка поплотнее укуталась в старый вязаный кардиган, который когда-то принадлежал еще ее матери — толстая, слегка колючая шерсть пахла хлопком и чем-то едва уловимо родным, из прошлой жизни. Кардиган был ей великоват, рукава спускались почти до кончиков пальцев, и в нем чувствовала себя немного потерянной, но защищенной. Спрятанной от внешнего мира.       Внизу, на заснеженной дорожке между корпусами, кто-то прошел — темная, почти бесплотная фигура, торопливая, сгорбленная под порывами колючего ветра. Даниэль проводила ее долгим взглядом, чувствуя странную, ничем не обоснованную тревогу. Студент или преподаватель. Или кто-то еще — в Клэрмонте все друг друга знали в лицо, кивали при встрече, иногда перебрасывались парой слов в очереди в кофейне, и все равно каждый здесь оставался немного чужим. Между людьми словно стояла невидимая стеклянная стена, и эта зима делала ее только толще.        Это был странный город. Красивый до боли в сердце — с его старыми кирпичными фасадами, увитыми голыми сейчас плетями плюща, уютными кофейнями, где варили лучший какао в штате, и горбатым каменным мостом через замерзшую реку, под которым сейчас, наверное, блестел черный лед. Тихий — настолько, что по ночам было слышно, как гудит провод за стеной, как скрипят половицы в коридоре, как бьется ее собственное сердце. И очень, очень далекий от всего, что Даниэль привыкла считать «большим миром». Здесь не было суеты мегаполисов, не было кричащих вывесок и вечной гонки. Здесь было только время, которое текло сквозь пальцы, как сухой снег, и тишина, которая порой становилась оглушительной.       За спиной скрипнула дверь. Даниэль вздрогнула. Резко, всем телом, пролив холодный чай на пальцы — капли брызнули на подоконник, несколько попали на рукав кардигана, оставив темные пятна. Сердце в груди подпрыгнуло к горлу и забилось пульсируя в висках. Она обернулась, все еще прижимая одну руку к груди в инстинктивном защитном жесте. На пороге стоял Чимин.       Он замер с поднятой рукой — видимо, собирался постучать, но дверь оказалась незапертой. Вид у него был немного смущенный, но в то же время мальчишески-озорной. Его щеки раскраснелись от мороза и горели ярким, почти лихорадочным румянцем, на шапке, смешно съехавшей набок, таял снег, превращаясь в крошечные бриллиантовые капли, а в глазах — темных, выразительных — плясали те самые искры, из-за которых его все обожали, даже когда он врывался без предупреждения, нарушая личное пространство и привычный уклад.       — Я тебя напугал? — спросил Пак, опуская руку, и голос его звучал искренне виновато. — Прости, ради бога. Я думал, ты услышишь шаги. Там полы скрипят, как в фильме ужасов, думал, за версту слышно.       — Нет, — Даниэль выдохнула, чувствуя, как отпускает сковавшее мышцы напряжение, и сама удивилась тому, как дрогнул голос, как предательски подогнулись колени. — Я просто... задумалась. Заходи.        Чимин вошел, стряхивая снег с плеч — тот падал на потертый ковер и тут же таял, оставляя микроскопические лужицы. И тут же заполнил собой все пространство — не телом, а энергией, той удивительной, бьющей через край жизненной силой, которая притягивала к нему людей. С ним всегда так было: там, где Чимин, становилось теплее, громче, веселее. Даже сейчас, в промерзшей тишине декабрьского вечера, воздух вокруг него словно заискрился, зарядился электричеством.       — Ты опять стояла у окна с кружкой, как героиня грустного инди-фильма? — он покосился на стакан в ее руках, и в его глазах мелькнула теплая, почти братская насмешка. — Это чай? Он хоть горячий?       — Уже нет, – Хейз пожала плечами, все еще чувствуя легкий озноб.        — Даниэль. — Чимин вздохнул с театральным трагизмом, закатив глаза так, что, казалось, они сейчас выпрыгнут из орбит. — Когда ты в последний раз пила что-то горячее? Когда ты вообще в последний раз что-то делала не по расписанию? В твоей жизни есть хоть капля спонтанности, или ты уже и чихаешь по графику?       — Я сплю по расписанию, — девушка слабо улыбнулась, отводя взгляд к окну. — И ем по расписанию. Этого достаточно.       — Это не жизнь, а тюремный режим, – возмутился Чимин, и его голос звенел искренним негодованием, какое бывает только у тех, кому ты по-настоящему небезразличен.       Он прошел к столу — по-хозяйски, как умел только Чимин — взял тяжелый учебник по криминалистике, полистал с показным интересом и бросил обратно. Потом повернулся к ней, и взгляд у него изменился. Ушла напускная веселость, уступив место чему-то более глубокому, внимательному, цепкому. Такому взгляду хотелось довериться, но было и страшно — Пак словно видел ее насквозь, все ее запертые на замок переживания.       — Я серьезно, — сказал парень тише, почти шепотом, словно боясь спугнуть зверька. — Ты сама не своя в последнее время. Я не лезу, ты знаешь. Но если захочешь поговорить… Если станет совсем паршиво, ты же знаешь, где меня найти.        — Я знаю, — перебила Даниэль, и голос ее прозвучал резче, чем она хотела. Но за этой резкостью пряталась благодарность, которую пока не готова была высказать вслух.       Чимин выдержал паузу, переваривая ее ответ. Потом улыбнулся — широко, открыто, словно ничего и не было, словно она не оттолкнула его только что. Он умел это делать — давать пространство, отступать ровно на шаг, чтобы не давить.       — Тогда я за другим. Сегодня вечером у Софии. Ты обещала, – улыбнулся Чимин, и в его голос вернулись прежние, поддразнивающие нотки.       — Я не обещала. А сказала «посмотрим», – прищурилась Хейз, скрещивая руки на груди, но уголки губ уже предательски поползли вверх.        — В твоем лексиконе это одно и то же. — Он скрестил руки на груди, копируя ее позу. — Дани, там будут все. Все наши. Даже вечно занятой Юнги выползет из своей студии. И... — он сделал многозначительную паузу, — Чонгук спрашивал про тебя.        — Чонгук спрашивал? – в ее голосе проскользнуло искреннее, плохо скрытое удивление, смешанное с чем-то, похожим на робкую надежду. Она тут же пожалела, что спросила так быстро.        — Ага. Стоял такой, весь из себя: «А Даниэль придет?» — Чимин скопировал интонацию, чуть понизив голос и сделав его задумчиво-небрежным, и у него вышло до смешного похоже. — Я сказал: «Если я ее не притащу, ты можешь считать меня полным неудачником». Так что, пожалуйста, не порть мою репутацию непобедимого переговорщика.       Даниэль покачала головой, все еще пытаясь сохранить серьезное лицо, но губы уже дернулись в улыбке — теплой, нежной, какой давно не было – Чонгук. Она видела его пару раз — на общих лекциях, где он сидел у окна и рисовал что-то в блокноте, в столовой, где всегда брал двойную порцию, однажды на утренней пробежке у реки, когда они столкнулись почти нос к носу на обледенелой тропинке. У него были темные, бесконечно глубокие глаза и привычка смотреть чуть дольше, чем нужно, — так, что под этим взглядом хотелось одновременно и спрятаться, и остаться навсегда. Ничего не было: ни разговоров, ни намеков, ни случайных касаний. Но что-то теплое, тягучее, как патока, разливалось под ребрами каждый раз, когда Чимин называл его имя. Чувство, которому она боялась дать определение.       — Хорошо, — согласилась Хейз, сдаваясь, поднимая ладони в шутливом жесте капитуляции. — Я приду.       — Да! — Пак победно вскинул кулак и сделал короткий победный танец, больше похожий на конвульсии. — Я знал! Я знал, что Чонгук — мой главный козырь. Ладно, жду тебя внизу через час. Ровно через час, Дани, не через два и не «я уже почти готова». И надень что-нибудь не черное. Пожалуйста. Умоляю. Ты не на допрос идешь и не на панихиду.       — Я всегда одеваюсь так, как будто на допрос, — бросила девушка, но без колкости, почти ласково.       — Вот именно! Это ужасно! — крикнул парень уже из коридора.       Чимин засмеялся — его смех эхом прокатился по коридору — и вышел, оставив дверь чуть приоткрытой. Из коридора сразу потянуло сквозняком, холодным и цепким, и Даниэль снова вздрогнула — на этот раз от холода, который забрался под кардиган и пробежался мурашками по позвоночнику. Она подошла к двери, чтобы закрыть ее, взялась за ручку и на секунду замерла, вглядываясь в полумрак.       В коридоре было пусто. Только длинная, дрожащая дорожка света от одинокой лампы на потолке, ряд закрытых дверей с золотыми цифрами и тишина — густая, вязкая, почти осязаемая, как зимний туман за окном. Где-то на самой границе восприятия — не звук даже, не движение, а что-то иное, почти неуловимое, первобытное — ей почудилось, что в этой вязкой, звенящей тишине кто-то стоит. Не рядом, дальше, шагов за двадцать. Может быть, у лестницы, где лампочка давно перегорела. Может быть, за углом, в темном алькове, где стоял автомат с газировкой. Чье-то терпеливое, внимательное присутствие, от которого у нее похолодели кончики пальцев.       Даниэль задержала дыхание, вслушиваясь до звона в ушах. Ничего. Только вой ветра за окном и стук ее собственного сердца. Она медленно закрыла дверь, повернула замок — щелчок показался оглушительным в этой тишине — и прислонилась спиной к холодному косяку. Сердце стучало быстро-быстро, как у пойманной птицы, бьющейся о прутья клетки. Ладони вспотели, несмотря на холод.       — Дура, — прошептала Хейз себе, чувствуя, как дрожит голос. Закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. — Это просто коридор. Просто вечер. Просто зима. Здесь никого нет.       Но внутри, глубоко под сердцем, поселилось крошечное, липкое, иррациональное сомнение, и оно не желало уходить, сколько бы она себя ни убеждала.  Оттолкнувшись от двери, Даниэль на мгновение замерла посреди комнаты, все еще ощущая, как колотится сердце — то ли от недавнего испуга, то ли от чего-то другого, более теплого и тревожного одновременно. Она тряхнула головой, отгоняя липкие остатки странного предчувствия, и направилась к шкафу. Старая дверца скрипнула — звук был родным, почти успокаивающим, — и в лицо пахнуло лавандой от саше, которое она сшила еще в первый год учебы. Внутри висели вещи, преимущественно темные: черные водолазки, серые свитера, темно-синие джинсы — гардероб, который Чимин в шутку называл «библиотекарь-гот». Она перебирала плечики, и в голове звучал его голос: «Надень что-нибудь не черное. Пожалуйста. Ты не на допрос идешь».        Пальцы наткнулись на светлые джинсы, которые она не доставала, наверное, с октября, — мягкие, вытертые до приятной бархатистости на коленях, они хранили воспоминание о солнечном осеннем дне, когда все еще было проще. Рядом висела простая белая майка — ничего особенного, но именно своей простотой она вдруг показалась правильным выбором: свежая, чистая, как первый снег за окном. А сверху — джинсовая куртка, чуть великоватая, с потертыми манжетами и медными пуговицами, которые холодели пальцы. Хейз стянула с себя мамин кардиган — не без легкого укола сожаления, словно снимала с себя защитный слой, — и бросила одежду на кровать. Вещи упали на покрывало мягким, бесшумным облаком, и на секунду Даниэль просто смотрела на них, пытаясь представить себя со стороны. Получится ли? Или будет выглядеть так, будто она пытается быть кем-то другим?        Она присела за туалетный столик — старый, деревянный, с потемневшим от времени зеркалом в резной раме. Зажгла маленькую лампу с теплым, медовым светом, и комната сразу стала уютнее, интимнее, словно отгородилась от всей остальной вселенной. В зеркале на нее смотрела девушка, которую знала слишком хорошо, но сейчас видела будто впервые: бледное лицо со следами усталости под глазами, губы, которые Даниэль нервно закусывала, растрепанные после долгого дня волосы.        – Ну и вид, — прошептала Хейз своему отражению, и в этом шепоте не было осуждения, скорее — тихая, удивленная нежность.  Она потянулась за косметичкой — старой, потертой, с молнией, которая вечно заедала. Достала тушь и принялась красить ресницы медленными, сосредоточенными движениями, высунув кончик языка от усердия, как в детстве. Тушь пахла чем-то цветочным, едва уловимо, и этот запах странно успокаивал, возвращал в реальность. Потом — капелька блеска для губ, почти прозрачного, просто чтобы они не выглядели такими сухими и безжизненными. Она не умела краситься ярко, да и не хотела — ей нравилось, когда лицо оставалось чистым, когда в зеркале была она сама, а не нарисованная маска. Щеки и без румян тронул легкий румянец — то ли от волнения, то ли от предвкушения, и она поймала себя на том, что уголки губ ползут вверх.        Она взяла расческу и стала распутывать волосы — каштановые, с выгоревшими прядями у лица, которые помнили летнее солнце, такое далекое сейчас. Расческа скользила мягко, почти ласково, и от этих монотонных движений мысли потекли спокойнее, ровнее. Собрать в хвост? Оставить распущенными? Она задумалась, глядя на свое отражение, и вдруг представила, как Чонгук смотрит на нее — темными глазами, взглядом, который длится чуть дольше, чем нужно. Сердце пропустило удар, потом еще один, и Даниэль торопливо отвела глаза, словно кто-то мог подсмотреть за ее мыслями.        Оставив волосы распущенными — просто потому что так было теплее, и потому что ей вдруг захотелось выглядеть мягче, — Хейз отложила расческу и еще раз взглянула в зеркало. Оттуда на нее смотрела все та же Даниэль, но что-то неуловимо изменилось: в глубине зрачков мерцал огонек, который давно не видела. Ожидания, предвкушения, крошечной, еще не названной надежды.        – Просто вечеринка, – повторила девушка вслух, пробуя слова на вкус, и они отозвались в тишине комнаты чем-то почти незнакомым, будто впервые за долгое время разрешила себе что-то легкомысленное. – Повеселюсь как следует, курсовую все равно уже подготовила.       Последняя мысль отозвалась теплой волной удовлетворения где-то в груди — курсовая, которую она вылизывала две недели, отказывая себе в прогулках и лишних часах сна, наконец лежала в папке, готовая и вычитанная до последней запятой. Даниэль заслужила этот вечер. Заслужила смех, гул голосов, чье-то случайное прикосновение к плечу и, может быть, даже тот самый взгляд — темный, задерживающийся на секунду дольше, чем нужно.       Хейз машинально кинула взгляд на настенные часы — старые, с облупившейся по краям эмалью, они достались ей от предыдущей жилички комнаты и тикали с мерным, убаюкивающим ритмом, который по ночам почему-то напоминал стук колес поезда. У нее оставалось еще полчаса, которые надо было чем-то заполнить, чтобы не дать волнению разрастись и не начать придумывать причины остаться.       Даниэль встала со стула, чувствуя, как приятно гудят мышцы после долгого сидения за учебниками, и пересела в кресло — старое, продавленное, с вытертой до основы обивкой, но удивительно уютное, принимающее тело именно так, как нужно. Кресло скрипнуло приветственно, и невольно улыбнулась этому звуку. Взяла в руки ноутбук, теплый от зарядки, и уже предвкушала, как на пятнадцать минут выпадет из реальности в знакомый вымышленный мир — там как раз вышел новый эпизод, и девушка берегла его для особого случая. Палец уже завис над кнопкой, на экране развернулась заставка, знакомая мелодия полилась из динамиков...       И тут раздался стук в дверь. Негромкий, но отчетливый, три быстрых удара, которые эхом разнеслись по комнате и заставили ее вздрогнуть. Ноутбук чуть не соскользнул с колен.       Девушка вздохнула — глубоко, устало, всем телом ощущая, как мгновенно испарилось то крошечное, хрупкое чувство покоя, которое только что старательно выстраивала. Ну конечно, он не мог подождать. Она отложила ноутбук в сторону, на подлокотник, и тот опасно накренился, но удержался.       – Чимин, у меня еще полчаса, – буркнула Даниэль, идя к двери, и в голосе не было настоящей злости, скорее — привычное, почти родное ворчание, какое бывает между теми, кто знает друг друга слишком давно. – Ты же сам сказал: ровно через час. У тебя часы сломались?       Она повернула замок, дернула ручку на себя, уже готовая скорчить недовольную гримасу, уже набравшая в легкие воздуха для новой порции шутливых обвинений...       И замерла. Дверь распахнулась, впуская в комнату струю холодного воздуха и запах морозной свежести, смешанный с чем-то едва уловимым — не то хвоей, не то дорогим одеколоном. Но на пороге стоял не Чимин. Перед ней стоял Ёнджун.       Она узнала его сразу — эти мягкие темные волосы, припорошенные снегом, которые сейчас блестели в тусклом свете коридорной лампы, будто их посыпали серебряной пылью. Высокий, широкоплечий, в расстегнутом черном пальто, из-под которого виднелся светлый свитер крупной вязки. Его щеки тронул морозный румянец, а в глазах — глубоких, цвета горького шоколада — плясало что-то непонятное: то ли смущение, то ли решимость, то ли и то, и другое сразу. Чхве смотрел на нее сверху вниз, и в этом взгляде была такая интенсивность, что у Даниэль на мгновение перехватило дыхание.       – Ёнджун? – выдохнула она наконец, и ее голос прозвучал выше и тоньше обычного, почти ломким в этой внезапной тишине. Сердце все еще отбивало где-то в горле сумасшедший ритм, а мысли, только что застывшие ледяной крошкой, вдруг начали оттаивать, растекаясь теплом по венам. Это не Чимин, но это и не тот, кого стоило бояться. Это Ёнджун – знакомый до последней черточки, почти родной. – Что-то случилось? Ты почему здесь в такое время?       – Да вот прогуливался по улице, – Ёнджун улыбнулся, и его улыбка была той самой, которую она помнила еще с детства: чуть застенчивой, трогающей уголки губ, но никогда не доходящей до глаз, где залегло что-то более глубокое, задумчивое. – Увидел свет в твоей комнате и решил проведать. А то ты совсем пропала в последнее время, даже в столовой не появляешься. Я уже начал волноваться.       Он протянул ей белый небольшой пакет – плотный, с едва заметным логотипом их любимой кондитерской в центре города, той самой, где всегда пахло корицей и ванилью, и где старушка за прилавком знала всех студентов по именам. Даниэль машинально взяла его, и сквозь бумагу пальцы ощутили едва уловимое, живое тепло. Пирожные были еще горячими, только из печи.       – И решил купить тебе твоих любимых пирожных, – добавил Чхве тихо, и в этом простом жесте было столько заботы, что у нее на секунду защипало в носу. Эклеры с заварным кремом и шоколадной глазурью. Она как-то упомянула о них мимоходом, еще в сентябре, за чашкой кофе после лекции. И он запомнил. Запомнил спустя столько месяцев.       – О, спасибо, – улыбнулась Хейз, и на этот раз улыбка была настоящей – широкой, согревает лицо изнутри, разгладившей тени усталости под глазами. Она почувствовала, как к щекам приливает тепло, и опустила взгляд на пакет, чтобы скрыть это. – Ты даже не представляешь, как вовремя. Я сегодня толком не ела.       Она отошла в сторону, освобождая проход, и жестом пригласила его войти. Ёнджун шагнул через порог, и вместе с ним в комнату ворвался запах зимней улицы – морозной свежести, смешанной с чем-то хвойным и едва уловимым оттенком его одеколона: древесного, горьковатого, согревающего. Чхве стряхнул снег с волос – несколько капель упали на пол, блеснув в свете лампы, – и, не раздумывая, прошел к креслу, тому самому, продавленному, которое она считала исключительно своим. Он опустился в него с привычной легкостью, ведь бывал здесь довольно часто.       – О, новая серия уже вышла? – удивился Ёнджун, бросив взгляд на монитор ноутбука, где застыла заставка на паузе. В его голосе прозвучал искренний, почти детский интерес, и от этого Даниэль стало вдруг невероятно тепло и спокойно. С ним было просто. С ним не нужно было притворяться.       – Да, вчера еще, – усмехнулась девушка, и в этой усмешке проскользнула нотка самоиронии, – но руки все никак не дошли посмотреть. Сначала курсовая, потом эта... – она сделала неопределенный жест в воздухе, – ...хваленая социализация.       Она подошла к чайнику – старому, видавшему виды, с корпусом из нержавеющей стали, который всегда начинал гудеть чуть громче, чем нужно, будто жаловался на свою нелегкую судьбу. Нажала кнопку, и внутри тут же заурчала вода, пробуждаясь к жизни, а на боку чайника загорелся синий огонек, отбрасывая на стену причудливые тени.       – Можем вместе посмотреть, – предложил Чхве и повернулся к ней, подперев подбородок ладонью. Его взгляд был мягким, выжидательным теплом, которую она всегда замечала, но предпочитала не анализировать слишком глубоко.       – Конечно, – Даниэль повернулась к нему и почувствовала, как внутри разливается что-то легкое, пузырящееся, похожее на глоток теплого чая после долгой прогулки по морозу. – Но всю серию посмотреть не успеем. Потом нужно идти на вечеринку к Софии.       Она подошла к парню и присела рядом, на подлокотник кресла, так близко, что почувствовала исходящее от его свитера тепло. Их плечи почти соприкасались, и в воздухе возникло то самое, едва уловимое напряжение, которое всегда появляется, когда два человека находятся в маленькой комнате вдвоем.        – Идешь, кстати, туда? – спросила Хейз.       – Да, Бомгю позвал, – ответил Чхве, и в его голосе мелькнула тень скуки, будто он не испытывал особого восторга от перспективы провести вечер в толпе. – Так что можем вместе пойти.       – Без проблем, – кивнула девушка, и слова сорвались с губ быстрее, чем успела подумать. – С нами еще Чимин пойдет. Он, собственно, меня и вытаскивал.       – Тебя Чимин позвал? – Ёнджун чуть приподнял бровь, и его взгляд на долю секунды стал острее, внимательнее, будто что-то высчитывал в уме. Или это ей только показалось.       – Вообще да, – Даниэль шутливо закатила глаза, театрально вздохнув, и этот жест скрыл ту крошечную неловкость, которая вдруг поселилась между ними. – Я ему еще на прошлой неделе обещала подумать. Он из этого «подумаю» сделал торжественную клятву, так что выбора у меня, считай, не было.       Даниэль рассмеялась, и смех вышел легким, почти беззаботным, заставив и Ёнджуна улыбнуться краешком губ. Чайник за их спинами начал закипать, наполняя комнату мягким, уютным шумом, и на мгновение Даниэль позволила себе забыть обо всем – о странном ощущении в коридоре, о предстоящей вечеринке, о темных глазах, которые смотрели чуть дольше, чем нужно. Сейчас был только этот момент, эта комната и этот парень, который принес ее любимые пирожные и запомнил то, что она сказала много месяцев назад. И этого было достаточно.       – Как там твоя мама поживает? – поинтересовалась Даниэль, и ее голос невольно смягчился, стоило только произнести эти слова. Она потянулась к верхней полке за кружками — пальцы нащупали знакомую керамику, и она бережно сняла две: одну простую, белую, с тонкой синей каемкой, а вторую — чуть более пузатую, с крошечным сколом на ручке и выцветшей надписью «Лучшей дочке», которую мама Ёнджуна подарила ей еще в старшей школе. Каждый раз, доставая эту кружку, она словно прикасалась к теплому кусочку детства, к тем бесконечным летним дням, когда они с Ёнджуном носились по заднему двору его дома, пока пахло скошенной травой и яблоневым цветом. – Она недавно писала мне, звала в гости. Я так виновата, что до сих пор не выбралась.       В ее груди шевельнулся укол совести — теплый, щемящий, какой бывает только по отношению к тем, кого действительно любишь. Тетя Хэвон была ей почти как вторая мать: она заплетала ей косы на школьные утренники, лечила разбитые коленки зеленкой и пекла им с Ёнджуном блинчики по воскресеньям. Даниэль вдруг остро, до мурашек на коже, почувствовала, как скучает по ее дому — по скрипучей лестнице на второй этаж, по старому плетеному креслу на веранде, по запаху цитрусового мыла, который всегда стоял в их ванной.       – Да все хорошо у нее, – Ёнджун откинулся на спинку кресла, и та жалобно скрипнула под его весом. Он улыбнулся той самой улыбкой, в которой всегда проскальзывала сыновья нежность, стоит ему заговорить о матери, и провел ладонью по волосам, взъерошив их еще сильнее. – Вот салон красоты открыла, представляешь? Говорит, надоело на дядю работать. Ты бы ее видела — бегает теперь с каталогами, вся в делах, даже похудела от счастья. Чхве замолчал на секунду, и его взгляд стал мягче, будто смотрел не на Даниэль, а куда-то сквозь время — в их общее прошлое.        – Можем съездить к ней на выходных, если хочешь. Я знаю, у тебя курсовые, но… она мне все уши прожужжала, что соскучилась по тебе. Честное слово, мне кажется, она по тебе скучает больше, чем по мне.       Даниэль усмехнулась, и смех этот был легким, как дуновение ветра, и пропитанным нежностью. Она аккуратно опустила в кружки чайные пакетики — те с тихим всплеском ушли на дно, оставляя за собой тонкие дорожки янтарного цвета, которые тут же начали распускаться в горячей воде причудливыми облаками. Запах чая — черного, с легкой ноткой смородины — смешался с ароматом морозной свежести, которую Ёнджун принес с улицы, и в комнате стало вдруг по-особенному уютно, почти по-домашнему.       Она развернула пакет и достала коробочку с пирожными — прозрачный пластик запотел изнутри, а стоило ей отогнуть уголок крышки, как наружу вырвался густой, обволакивающий запах шоколада и свежей выпечки, от которого немедленно потекли слюнки. Внутри лежали два идеальных эклера, покрытых глянцевой, чуть потрескавшейся глазурью, и заварной крем, видневшийся в боковом разрезе, матово поблескивал в свете лампы.       – Боже, какой запах, – выдохнула Хейз, на секунду прикрыв глаза от удовольствия, как в детстве, когда бабушка доставала из духовки яблочный пирог. Потом перевела взгляд на Ёнджуна, и в глазах заплясали озорные искорки. – Помнишь, как мы воровали такие с кухни, пока твоя мама разговаривала с подругами по телефону? Ты еще всегда брал вину на себя.       – О да, помню, – засмеялся Чхве, и смех этот был густым, согревающим, как нагретый солнцем мед, — он прокатился по комнате и словно растопил остатки той неловкости, что еще витала в воздухе. В уголках его глаз собрались крошечные лучики-морщинки — такие знакомые, что у Даниэль на мгновение защемило сердце от прилива щемящей нежности. Он откинул голову на спинку кресла, и свет лампы упал на его лицо, высветив мягкую линию подбородка и все еще припорошенные тающим снегом кончики волос. – Ты каждый раз так трогательно врала, что у тебя живот заболит, если мы не попробуем «ну хотя бы один кусочек». Мама, конечно, делала вид, что верит, но я-то знал: она просто не могла устоять перед твоими щенячьими глазами.       Даниэль присела на подлокотник — старый, обитый потертым велюром, который помнил, кажется, еще студентов прошлого десятилетия, — и тот отозвался привычным, почти родным скрипом. Она протянула ему кружку — ту самую, со сколом на ручке, который они когда-то заклеили розовым лаком для ногтей в попытке скрыть улики, — и, когда его пальцы коснулись ее, всего на долю секунды, по коже пробежало не электричество даже, а что-то другое: мягкое, спокойное, словно кусочек пазла встал на свое место. Он поймет. Он помнит. С ним никогда не нужно было объяснять, что значит этот скол, эта кружка, этот вечер.       Даниэль устроилась рядом, поджав ноги под себя так, как делала сотни раз в его доме, на диване перед телевизором, завернувшись в плед и прижимая к груди подушку с вышитыми ромашками. От нахлынувших воспоминаний внутри разливалось спокойное, уверенное тепло — какое бывает только в присутствии человека, который знает тебя с того возраста, когда ты еще верила в зубную фею и носила несуразные банты, завязанные мамой впопыхах. С ним не нужно было играть роли, не нужно было быть «собранной и серьезной Даниэль Хейз», которая всегда все планирует и никогда не плачет. С ним можно было быть просто Дани — той самой девчонкой с косичками и вечно сбитыми коленками, которая однажды, в июльский полдень, растянулась на гравийной дорожке перед его домом и ревела в три ручья, размазывая по щекам кровь и слезы, а он, семилетний мальчишка с цыпками на загорелых руках, дул на ссадину и неуклюже, но так старательно гладил ее по голове, приговаривая: «Не плачь, Дани, до свадьбы заживет».       Хейз сделала глоток чая, чувствуя, как горячая жидкость приятно обжигает горло и спускается вниз, к самому солнечному сплетению, где до сих пор пульсировало эхо того самого тепла. И на душе стало так спокойно, так хорошо, что на мгновение захотелось остановить время — заморозить этот вечер, как замерзает за окном река, и никогда не отпускать.

***

      Время пролетело незаметно — так, как оно всегда пролетает в хорошей компании, когда секунды, минуты и целые полчаса растворяются в разговорах и смехе, будто сахар в горячем чае. Они успели посмотреть лишь половину серии, но Даниэль даже не расстроилась: то и дело они ставили видео на паузу, чтобы обменяться комментариями, вспомнить какую-нибудь глупую шутку из прошлого или просто посидеть в уютной тишине, глядя на экран. В какой-то момент она поймала себя на том, что смотрит не в монитор, а на профиль Ёнджуна — на то, как мягко падает свет на его ресницы, как он хмурит брови в особенно напряженных сценах, — и от этого в груди разлилось что-то щекотное, почти неуловимое, похожее на отблеск давней детской привязанности.       Чай был допит до последней капли — на дне кружек остались только влажные, потемневшие чайные пакетики, да легкий румянец от горячего пара все еще держался на щеках. Эклеры исчезли до последней крошки, оставив после себя на губах сладкое послевкусие заварного крема и шоколада, которое Даниэль то и дело слизывала, как в детстве, пока не поймала на себе усмехающийся взгляд Ёнджуна. Хейз смущенно улыбнулась и утерла уголок рта тыльной стороной ладони, чувствуя, как от этого простого, почти интимного момента внутри все теплеет. Время неумолимо близилось к выходу, и стрелки на настенных часах дернулись, напоминая, что Чимин, наверное, уже мерзнет внизу, проклиная их неторопливость.       — Нам пора, – сказала девушка с легким вздохом, в котором мешались сожаление и предвкушение, и поднялась с подлокотника, чувствуя, как затекли ноги. – Чимин нас убьет, если опоздаем. Ты же знаешь, он страшен в гневе.       Она поставила кружки на тумбу — туда, где уже скопился небольшой отряд из стаканов и чашек, ожидающих своей очереди быть вымытыми. Белая кружка тихо звякнула о деревянную столешницу, а та, со сколом, как всегда, встала немного кривовато, словно напоминая о своем возрасте. Даниэль задержала на ней взгляд на секунду дольше, чем нужно, и уголки ее губ дрогнули в мимолетной улыбке.        Хейз накинула на плечи джинсовую куртку, поправила воротник, ощущая, как прохладная ткань ложится на разгоряченную от чая кожу, и бросила последний взгляд в зеркало. И затем накинула на плечи черный бомбер. В отражении на нее смотрела девушка с чуть растрепанными волосами и живым румянцем на щеках — совсем не та бледная тень, что час назад стояла у окна. Она подмигнула своему отражению, сама не зная зачем, и первой шагнула к двери.       Коридор встретил их привычной тишиной и тусклым светом, но теперь эта тишина не казалась Даниэль гнетущей. Шаги звучали гулко, отражаясь от стен, и к ним примешивался звук их дыхания и тихий смех Ёнджуна, который что-то вспомнил и принялся рассказывать по дороге к лестнице. Они спустились на первый этаж, и деревянные ступени жалобно поскрипывали под их ногами, будто ворчали на поздних гостей.       В холле, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди, стоял Чимин. При виде них его лицо, до этого хранившее выражение напускного терпения, мгновенно озарилось широкой, почти торжествующей улыбкой.       — О, какие люди! – воскликнул Пак, и его голос эхом разнесся по пустому вестибюлю. Он перевел взгляд на Чхве, и в его глазах заплясали искорки веселого удивления. – А я-то думаю, почему Даниэль опаздывает. Оказывается, у нее тайный сообщник. Сговорились за моей спиной?       — И тебе привет, – усмехнулся Ёнджун, слегка пихнув друга в плечо, и от этого жеста повеяло такой легкой, привычной теплотой, будто они виделись не далее как вчера, а не неделю назад. – Не ворчи. Мы уже здесь. Ну что, идем?       — Да, пошлите скорее, а то там народ уже собирается, – закивал Чимин, подхватывая обоих под локти и разворачивая к выходу с энергичностью, которой мог бы позавидовать любой организатор вечеринок. – София мне уже три сообщения прислала, спрашивает, где мы. Чонгук, между прочим, уже там. Последние слова он адресовал, кажется, специально Даниэль, потому что бросил на нее быстрый, многозначительный взгляд. Она сделала вид, что не заметила, но сердце предательски екнуло, а ладони, спрятанные в карманы куртки, вдруг стали немного влажными.       Ребята толкнули тяжелую входную дверь, и она поддалась с протяжным, низким скрипом, выпуская их в морозную ночь. Улица обрушилась на них всем своим зимним великолепием: холодный, колючий воздух ударил в нос, мгновенно перехватывая дыхание и заставляя легкие сжаться от первого жгучего вдоха. Мороз был сухим и звонким, он пощипывал щеки, забирался под воротник бомбера и рисовал на ресницах крошечные кристаллики инея. Даниэль зажмурилась на секунду, чувствуя, как от резкого контраста с теплом комнаты начинает кружиться голова — пьяняще, свежо, будто она сделала глоток ледяного шампанского.       Они спустились по ступенькам, припорошенным свежим снегом, который мягко хрустел под подошвами, оставляя цепочку глубоких следов. В свете уличных фонарей снежинки вспыхивали и гасли, словно крошечные светлячки, застывшие в холодном янтаре. Небо над Клэрмонтом было ясным, глубоким, усыпанным теми самыми звездами, на которые Хейз смотрела из окна, но теперь они не казались далекими и равнодушными — сегодня они подмигивали, заговорщицки мерцали, будто знали что-то, чего еще не знала она.       Ребята направились прямо по тротуару, узкой лентой уходящему в темноту между заснеженными газонами и старыми домами с желтыми окнами. Впереди, в нескольких кварталах, уже угадывался дом Софии — наверняка там уже гремела музыка, и теплый свет лился на крыльцо, обещая шум, смех и, возможно, что-то еще, чему Даниэль пока боялась дать имя. Она шла между Чимином и Ёнджуном, слушая, как они перебрасываются шутками, и чувствовала, как мороз пощипывает губы, а внутри, где-то глубоко, расцветает странное, пьянящее чувство. Предвкушение. Или надежда. Или просто счастье — тихое, зимнее, такое, какое бывает только когда ты молод, когда впереди вечеринка, а рядом идут те, кому ты по-настоящему дорог. Добравшись наконец до нужного дома — старого, кирпичного, увитого сейчас спящим плющом, который летом, наверное, превращал фасад в зеленый водопад,       — Даниэль на мгновение замешкалась у калитки, переводя дыхание после быстрой ходьбы по морозу. Чимин решительно толкнул ее, и металлическая створка отозвалась протяжным, чуть жалобным скрипом, словно нехотя впуская гостей в свое заснеженное королевство. Они прошли во двор, и снег здесь был растоптан десятками ног, превратившись в утрамбованную дорожку, ведущую к крыльцу, а вокруг нее громоздились пушистые сугробы, в которых отражался теплый желтоватый свет из окон.       Музыка была слышна еще с улицы — глухой, ритмичный бас пробивался сквозь стены дома и вибрировал где-то в груди, в такт сердцебиению. С каждым шагом она становилась громче, обрастая деталями: вот уже можно было различить знакомый припев, вот — чей-то смех, вплетающийся в мелодию, вот — звон бокалов. Окна первого этажа светились теплым, манящим оранжевым светом, и за полупрозрачными занавесками мелькали силуэты — кто-то танцевал, кто-то стоял с бокалом в руке, кто-то запрокинул голову в беззвучном за стеклом смехе. Даниэль на секунду засмотрелась, чувствуя, как внутри снова заворочалось то странное, щекотное предвкушение, смешанное с привычной порцией неуверенности. Вечеринка. Люди. Шум. Она так давно не была в центре всего этого.       На крыльце, прислонившись спиной к деревянным перилам, стояли двое. Красные огоньки сигарет мерцали в полутьме, словно глаза каких-то ночных зверьков, а дым — сизый, слоистый, пахнущий ментолом и чем-то сладковатым — поднимался вверх и таял в морозном воздухе, смешиваясь с паром от дыхания. Снежинки, падая в этот дым, кружились в нем, будто танцевали свой собственный, медленный танец.       Один из парней — высокий, с волосами, небрежно спадающими на глаза, и ленивой, чуть кошачьей улыбкой — обернулся на звук калитки и поднял руку в приветственном жесте. Его лицо показалось Даниэль смутно знакомым, из той категории лиц, что мелькают на общих лекциях, но никогда не обретают имени.       — О, привет, — улыбнулся он, и голос у него оказался низким, бархатистым, с легкой хрипотцой то ли от холода, то ли от сигарет. — Рад, что вы пришли. София уже всех заждалась, по-моему.       — Привет, Тэхен, — улыбнулся Ёнджун в ответ, и его тон был теплым, дружеским — чувствовалось, что они знакомы не первый год. Даниэль на мгновение замешкалась, переминаясь с ноги на ногу на нижней ступеньке крыльца. С одной стороны, ей хотелось поскорее нырнуть в тепло дома, раствориться в толпе и перестать быть объектом чьего-либо внимания. С другой — она вдруг остро ощутила себя немного чужой, незваной гостьей в этом кругу, где все друг друга знают. Она подняла взгляд на Тэхена, встретилась с его темными, чуть насмешливыми глазами и неожиданно для самой себя улыбнулась — робко, уголками губ, словно пробуя улыбку на вкус.       — Привет, — тихо поздоровалась Хейз, и ее голос прозвучал немного сдавленно, перехваченный то ли морозом, то ли внезапным приступом застенчивости. — Ты ведь Кан Тэхен, верно? Мы, кажется… виделись.       — Да, — улыбнулся парень еще шире, и в этой улыбке не было ни капли снисхождения, только искреннее дружелюбие, от которого у Даниэль немного отлегло от сердца. — Мы виделись с тобой пару раз на общих парах. Ты всегда сидела у окна, а я вечно просил закрыть форточку, потому что меня продувает. Помнишь?       — Верно, — кивнула девушка, и ее улыбка стала чуть увереннее.        Воспоминание было смутным, но теперь она его выудила из глубин памяти: действительно, был такой парень, который вечно кутался в шарф, даже когда все остальные изнывали от жары. От этого узнавания внутри потеплело, будто нашла недостающий кусочек мозаики. Может быть, этот вечер не будет таким уж неловким. Может быть, она все-таки сможет расслабиться.       – Эм, ладно, – пробормотала Хейз, чувствуя, как щеки заливает румянец, который уже нельзя было списать на мороз, – я, пожалуй, пойду в дом. А то холодно.       Слова вышли скомканными, чуть торопливыми, и она мысленно отругала себя за эту внезапную неловкость. Даниэль поднялась на крыльцо, стараясь не поскользнуться на припорошенных снегом ступеньках, и с облегчением ухватилась за дверную ручку — холодный металл обжег ладонь, но это отрезвляло, возвращало в реальность.       Она потянула дверь на себя и шагнула внутрь. И сразу — волна. Горячий, густой воздух, пропитанный смесью запахов, ударил в лицо, окутал с головы до ног, заставив на мгновение зажмуриться. Здесь пахло чем-то пряным — наверное, глинтвейном, который София всегда варила на свои вечеринки, — и одновременно сладкими духами, чьим-то гелем для душа, едва уловимым сигаретным дымом, который просочился с крыльца, и еще чем-то теплым, домашним, похожим на ваниль и корицу. Этот запах был густым, многослойным, он обволакивал, как мягкий плед, и от него сразу закружилась голова — приятно, пьяняще, словно она уже сделала первый глоток чего-то согревающего.       Музыка внутри, звучала совсем иначе — не приглушенным басом, доносящимся сквозь стены, а полновесным, обволакивающим потоком звука, который заполнял собой каждую клеточку тела. Биты отдавались в груди глухим эхом, бас-гитара вибрировала где-то под ребрами, а знакомый голос солиста разливался по комнате, смешиваясь с гулом голосов, со звоном бокалов и взрывами смеха, которые то и дело раздавались из разных углов. В гостиной кто-то уже танцевал — мелькали силуэты в полумраке, подсвеченные лишь разноцветными гирляндами, которые София развесила, кажется, еще в ноябре, — и Даниэль на секунду засмотрелась, как плавно и невесомо движутся чужие фигуры.       В комнате было людно. Гораздо более людно, чем ожидала. Небольшие группы студентов рассредоточились по всему первому этажу: кто-то сидел на диване, оживленно жестикулируя с бокалом в руке, кто-то столпился у стола с закусками, кто-то оживленно спорил о чем-то в углу. Все лица были освещены теплым, приглушенным светом торшеров и свечей, и от этого казались чуть загадочными, словно персонажи какой-то картины.       Даниэль замерла у порога, все еще сжимая в пальцах край рукава своего бомбера, и принялась выискивать знакомые лица. Ее взгляд скользил по незнакомым улыбкам, по чужим прическам, по силуэтам, которые она никогда раньше не видела, — и на мгновение внутри шевельнулся холодок паники. И тут ее взгляд зацепился за знакомую фигуру.       У окна, чуть в стороне от основного скопления народа, стоял Ким Тэхен. Он был одет в простую черную водолазку, которая странным образом делала его еще более заметным среди пестрой толпы, а не наоборот, и держал в руке стакан с чем-то янтарным — наверное, имбирный эль или тот самый глинтвейн. Свет от гирлянды падал на его лицо, высвечивая высокие скулы и мягкую линию улыбки, с которой он слушал какого-то незнакомого ей парня.        Облегчение накрыло ее теплой, почти осязаемой волной. Плечи, которые она все это время держала напряженными, чуть опустились. Даниэль стянула с плеч бомбер — тот самый, «как на допрос», вспомнила она слова Чимина и невольно хмыкнула, — и повесила его на ближайшую вешалку, где уже громоздилась гора чужих пальто и курток, пахнущих морозом. Пальцы, все еще немного замерзшие, слегка дрожали, но теперь уже не от холода, а от нарастающего возбуждения.       Она поправила волосы — распущенные, набрав в легкие побольше воздуха, словно перед прыжком в воду, поспешила к Киму, лавируя между студентов. Протискиваясь между небольшими группками оживленно беседующих студентов, Даниэль чувствовала, как ее сердце колотится где-то у самого горла — не от страха уже, а от какого-то странного, будоражащего возбуждения, смешанного с облегчением. Хейз поймала себя на том, что невольно улыбается, просто оттого, что впереди — знакомое лицо.       — Привет, Тэхен! — позвала девушка, стараясь перекричать музыку, и помахала рукой. Ее голос прозвучал громче и увереннее, чем ожидала, и от этого внутри разлилась крошечная, почти детская гордость.       Парень поднял голову — он как раз сделал глоток из своего стакана — и встретился с ней взглядом. Его глаза, темные и чуть прищуренные, на мгновение задержались на ее лице, будто он не сразу поверил, что это действительно она.       А потом его лицо озарилось улыбкой. Не вежливой, не дежурной — а настоящей, широкой, той самой, от которой на его щеках появлялись едва заметные ямочки, а глаза превращались в полумесяцы. В этой улыбке было столько искренней, неподдельной радости, что у Даниэль на мгновение перехватило дыхание. Он помахал ей в ответ — энергично, почти по-мальчишески, чуть не расплескав содержимое стакана, — и от этого жеста внутри у нее разлилось мягкое, обволакивающее тепло.        Хейз подошла ближе, лавируя между танцующими, и с облегчением опустилась на диван рядом с Тэхеном. Диван был старым, продавленным, с вытертой бархатной обивкой, и он прогнулся под ее весом, заставляя их плечи почти соприкоснуться. От Тэхена пахло чем-то знакомым — не то цитрусовым одеколоном, не то гелем для душа с бергамотом, — и этот запах, простой и чистый, почему-то успокаивал. Рядом с ним было уютно. Безопасно. Так, как бывает только с теми, кого знаешь не первый год и кому не нужно ничего доказывать.       — Привет, — выдохнула Даниэль, все еще переводя дыхание после маневра сквозь толпу, и поправила волосы, которые растрепались, пока пробиралась через танцпол.       — Привет, — поздоровался Ким и, чуть откинувшись на спинку дивана, смерил ее долгим, внимательным взглядом, в котором читалось искреннее удивление пополам с радостью. — Я рад, что ты пришла. Честно говоря, думал — все, слилась. Решила остаться в своей берлоге с учебниками и кружкой чая.        Он усмехнулся, но в его усмешке не было ни капли осуждения — только теплая, почти братская подколка, на которую невозможно было обидеться. Даниэль фыркнула и пихнула его локтем в бок, чувствуя, как от этого простого, привычного жеста внутри все окончательно встает на свои места.       — Между прочим, я думала об этом, — призналась она, и ее губы дрогнули в ответной усмешке. — Но Чимин пригрозил, что испортит мою репутацию, если я не приду. А еще...       Она осеклась на полуслове, потому что ее взгляд случайно скользнул в дальний угол комнаты, где у импровизированного барного столика стоял Чонгук. Он не видел ее — был увлечен разговором с каким-то парнем, — но одного его присутствия было достаточно, чтобы сердце снова пропустило удар, а щеки залились предательским румянцем.       — А еще?.. — переспросил Тэхен, проследив за ее взглядом, и в его глазах заплясали чертики понимания.       — А еще эклеры закончились, — быстро нашлась Даниэль и перевела взгляд обратно на друга, надеясь, что гирлянды скроют ее румянец. — Так что пришлось идти за добавкой веселья.       — Тогда давай, догоняй веселье. Глинтвейн, кажется, еще теплый. И пахнет корицей. Прямо как ты любишь. – Тэхен рассмеялся — легко, открыто, запрокинув голову, — и протянул ей свой стакан.       – О да, расслабиться мне не помешает, – усмехнулась Хейз, принимая стакан из рук Тэхена, и их пальцы на мгновение соприкоснулись — его кожа была теплой, почти горячей после того, как он долго сжимал кружку с глинтвейном. – А то с этой курсовой, честное слово, думала — с ума сойду. Еще немного, и начала бы разговаривать с учебниками. Они бы мне, наверное, даже отвечали.       Девушка поднесла стакан к губам и сделала глоток. Напиток оказался именно таким, каким она его запомнила с прошлых вечеринок Софии: горячим, но не обжигающим, с густым, обволакивающим вкусом красного вина, в котором тонули отголоски корицы, гвоздики и едва уловимая цитрусовая нотка апельсиновой цедры. Тепло тут же растеклось по языку, скользнуло вниз по горлу и мягко осело где-то в груди, пульсируя и распространяясь по телу приятными, расслабляющими волнами. Даниэль прикрыла глаза на секунду, наслаждаясь ощущением, и почувствовала, как напряжение последних недель — что держало ее плечи скованными, а мысли зацикленными на бесконечных параграфах и сносках, — начинает понемногу отступать, растворяясь в пряном аромате и мерном гуле голосов.       – Тебя Даниэль зовут? – раздался рядом незнакомый голос.       Она открыла глаза и повернула голову. Справа от Тэхена, на другом конце дивана, сидел парень, которого она не заметила сразу — он словно до этого момента оставался в тени, скрытый от света гирлянд чьей-то спиной. Теперь же слегка подался вперед, и она смогла его разглядеть: светлые, чуть волнистые волосы, небрежно спадающие на лоб, открытое, располагающее к себе лицо с мягкой линией подбородка и глаза — светлые, серо-голубые, какие-то удивительно спокойные, как небо после снегопада. Он смотрел на нее без пристального любопытства, но с искренним, ненавязчивым интересом.       – Да, – кивнула Хейз, чуть улыбнувшись, и почувствовала, как кончики пальцев все еще согревает тепло от стакана. – Даниэль Хейз.       – Я Чейз, – парень улыбнулся в ответ, и его улыбка оказалась под стать взгляду — спокойной, теплой, какой-то удивительно умиротворяющей. Казалось, даже воздух вокруг него вибрировал иначе — не так, как вокруг Чимина с его бешеной энергией, а мягче, тише, словно он носил с собой островок тишины посреди этого шумного моря. – Приятно познакомиться.       Даниэль нахмурилась на секунду, прокручивая имя в голове. Где-то она его уже слышала. Не на лекциях — там она бы запомнила это лицо, эти глаза. Нет, где-то еще... И тут в памяти всплыло: доска объявлений в главном корпусе, фотография, короткая строчка текста. Она моргнула и, сама не ожидая от себя такой прозорливости, выпалила:       – А, Чейз Скот?       – Верно, – усмехнулся парень, и в его усмешке мелькнуло что-то похожее на приятное удивление — не каждый день его узнавали по фамилии.       – Вспомнила тебя! – воскликнула Даниэль, и ее лицо осветилось искренней, почти гордой улыбкой, как у человека, который только что решил сложную головоломку. – Ты ведь волонтер горячей линии доверия. Я видела твое фото на доске объявлений в сентябре, еще подумала тогда: «Надо же, кто-то тратит свое время, чтобы выслушивать чужие проблемы». Это... правда очень здорово.       Последние слова Хейз произнесла тише, чуть более смущенно, потому что вдруг осознала, что высказала вслух то, о чем думала про себя несколько месяцев назад. Но Чейз, кажется, не смутился. Его взгляд остался все тем же — спокойным, теплым, — и только уголки губ дрогнули в благодарной улыбке.       – Спасибо, – сказал Скотт просто, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего Даниэль вдруг почувствовала себя странно значимой. – На самом деле, это не так сложно, как кажется. Иногда людям просто нужно, чтобы кто-то был рядом. Даже если этот кто-то — незнакомец на другом конце провода.       – Тоже верно, – кивнула Даниэль, и ее голос прозвучал мягче, теплее, чем она ожидала. Глинтвейн уже начинал действовать — не пьянил, а скорее окутывал сознание легкой, приятной дымкой, в которой мысли текли плавнее, слова находились легче, а чужие улыбки казались ярче. Она чувствовала, как напряжение последних недель, засевшее где-то в основании шеи тугим узлом, понемногу отпускает, растворяясь в пряном тепле и мерном ритме музыки. – На факультете психологии? – уточнила девушка, склонив голову чуть набок, и в ее глазах мелькнул искренний, живой интерес.       – Да, – улыбнулся Чейз, и глаза блеснули в мягком свете гирлянд, словно две капли утреннего неба, каким-то чудом затерявшиеся в полумраке гостиной. – Догадка или знала?       – Ну тут и детективом не нужно быть, чтобы понять, – усмехнулась Даниэль, пожав плечами с деланой небрежностью, которая, впрочем, далась ей на удивление легко. Она откинулась на спинку дивана, чувствуя, как мягкая обивка принимает ее тело, и продолжила с игривой ноткой в голосе: – Сомневаюсь, что человек с факультета искусств захотел бы сидеть на линии и выслушивать проблемы студентов. Им бы кисти в руки, мольберт перед носом и вдохновение ловить, а не анонимные звонки о разбитом сердце.       – Эй! – раздалось сбоку, и Тэхен, который до этого сидел молча, делая вид, что увлеченно изучает узор на обоях, резко повернулся к ней всем корпусом. На его лице застыло выражение глубочайшей, прямо-таки театральной обиды: брови трагически сошлись на переносице, уголки губ опустились вниз, но в глубине темных глаз уже плясали озорные искорки, выдавая его с головой. – Я вообще-то отличный советчик! Спроси кого угодно! Ко мне вся группа ходит за советами по личной жизни.        – В тебе я и не сомневалась, – шутливо закатила глаза Хейз, и этот жест был полон теплой, почти сестринской иронии, какая бывает только между людьми, знающими друг друга достаточно долго, чтобы позволить себе такую роскошь, как искреннее подшучивание. Она слегка пихнула его локтем в плечо — легонько, едва касаясь, — но он тут же картинно покачнулся, схватившись за грудь, словно Даниэль нанесла ему смертельную рану. – Но ты, Тэхен, скорее исключение, чем правило. Ты у нас уникум. Единственный художник, который умеет слушать.       Она перевела дух, все еще улыбаясь, и вдруг заметила, что ее стакан опустел. Только пара рубиновых капель на самом дне, поблескивающих в свете лампы. И, что удивительно, ей захотелось еще — не столько глинтвейна, сколько этого удивительного, забытого ощущения легкости, которое он с собой принес. Ощущения, что вечер только начинается, что все самое интересное еще впереди.       – Ладно, пойду за напитком, – добавила Хейз, поднимаясь с дивана, и затекшие от долгого сидения мышцы приятно заныли в ответ на движение. Она отдала пустой стакан Тэхену, и их пальцы соприкоснулись — быстро, буднично, но с той естественной теплотой, которая не нуждалась ни в каких объяснениях.       – Подождем тебя тут, – кивнул Ким, принимая стакан. Его взгляд на мгновение скользнул куда-то за ее плечо, в дальний угол комнаты, и на губах заиграла понимающая усмешка. – Только не задерживайся. А то там, кажется, Чонгук уже третий стакан допивает. Как бы не осмелел без тебя до такой степени, что начнет танцевать на столе.       Даниэль фыркнула, снова закатив глаза — на этот раз с еще более глубоким, преувеличенным вздохом, — но предательский румянец уже пополз вверх по шее, и она ничего не могла с этим поделать.       – Хорошо, – ответила Хейз, и это короткое слово сорвалось с губ легче, чем она планировала.        Она развернулась и направилась к импровизированному бару, лавируя между танцующими, и внутри у нее все трепетало от какого-то нового, еще не названного, но уже безумно приятного чувства. Словно девушка наконец проснулась после долгой зимней спячки. Словно этот декабрьский вечер обещал стать началом чего-то гораздо большего, чем просто вечеринка.       Даниэль пробралась сквозь плотную стену смеха и разговоров к импровизированному бару — старому дубовому столу у дальней стены, который София застелила белой скатертью с вышитыми по краям оленями. Скатерть уже пошла пятнами от пролитого вина, а по углам крошилось печенье. Над столом витал целый коктейль запахов: терпкий аромат красного вина мешался с горчинкой пива, сладость газировки спорила с солоноватым духом чипсов из открытой пачки, а откуда-то сбоку доносился едва уловимый запах чьих-то духов — тяжелых, восточных, с мускусной нотой. Девушка обвела стол внимательным взглядом, высматривая знакомую пузатую кастрюлю, в которой София обычно варила свой фирменный глинтвейн. Рядом с ней всегда стоял половник, и от кастрюли поднимался пар, рисующий в воздухе пряные, манящие узоры...Но сегодня кастрюля стояла пустой.       Даниэль наклонилась ближе, не веря своим глазам, и заглянула внутрь — лишь несколько капель на дне, темных, как рубины, да одинокая палочка корицы, сиротливо прилипшая к стенке. Разочарование накрыло ее теплой, почти детской обидой: она уже настроилась на этот вкус, на это согревающее, обволакивающее тепло, на вторую порцию той самой легкой, искрящейся эйфории, которая так приятно кружила голову. Но судьба, кажется, решила иначе.       Разочарованно вздохнув — так, что прядь волос у лица колыхнулась от выдоха, — открыла холодильник. Оттуда пахло колючим, бодрящим холодом, который на мгновение отрезвил, заставил кожу покрыться мурашками. Внутри, между пакетом апельсинового сока и чьей-то забытой коробкой с пирожными, поблескивали запотевшие банки пива. Даниэль взяла одну — металл обжег ладонь ледяным прикосновением, и девушка быстро перехватила банку за край, чувствуя, как по пальцам пробегает колючий холодок. Не глинтвейн, конечно. Но тоже сойдет.       Она выпрямилась, уже собираясь захлопнуть дверцу холодильника, как вдруг тепло. Чужое, неожиданное, но удивительно приятное тепло ладони на ее плечо — от этого прикосновения по всему телу, от самой шеи до кончиков пальцев ног, пробежала волна электрических мурашек. Даниэль дрогнула — резко, всем телом, словно ее ударило током, — и банка пива едва не выскользнула из ослабевших пальцев. Сердце подпрыгнуло к горлу, пропустило удар и забилось где-то в висках, быстро-быстро, как крылья пойманной птицы. Хейз резко обернулась, готовая ко всему. И замерла. Перед ней стоял Чонгук.       Так близко, что девушка могла разглядеть каждую деталь: темные, чуть влажные после улицы волосы, небрежно откинутые назад, тонкую сережку в одном ухе, поблескивающую в свете гирлянд, и эти глаза — глубокие, цвета горького шоколада, в которых сейчас плясали искры веселого смущения. Он был выше нее почти на голову, и ей пришлось чуть запрокинуть лицо, чтобы встретиться с ним взглядом. От него пахло морозной свежестью, смешанной с чем-то древесным — не то сандалом, не то кедром, — и этот запах на мгновение вытеснил все остальные ароматы вечеринки, заполнив собой все пространство.       — Привет, — поздоровался Чон, и голос — низкий, бархатистый, с легкой хрипотцой — прозвучал так близко, что у нее перехватило дыхание.       — Ты меня напугал, — выдохнула Хейз, и ее губы дрогнули в нервной, смущенной усмешке. Голос прозвучал выше и тоньше обычного, почти ломким от переполнявших ее эмоций. Она все еще прижимала ледяную банку пива к груди, и холод от нее странным образом контрастировал с жаром, разливающимся по щекам. — У меня чуть сердце не выпрыгнуло.       — Прости, — засмеялся Чонгук, и его смех оказался именно таким, каким она его себе представляла: легким, искренним, с тихим придыханием, от которого у нее все внутри переворачивалось. В уголках его глаз собрались крошечные морщинки, а губы — те самые, на которые она пару раз ловила себя на мысли, что смотрит слишком долго, — растянулись в широкой, почти мальчишеской улыбке. — Я не специально. Честное слово.       Он убрал руку с ее плеча — медленно, почти нехотя, словно ему самому было жаль терять это прикосновение, — и ладонь скользнула по ее предплечью, оставляя за собой огненный след. Даниэль почувствовала, как по коже снова пробежали мурашки, и поспешно отвела взгляд, делая вид, что изучает этикетку на банке пива. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен был его слышать.        – Так уж и быть, прощен, – усмехнулась девушка, и в ее голосе прорезалась та самая, слегка поддразнивающая интонация. – До этого мы с тобой толком не общались, а ты уже спрашивал у Чимина, приду ли я? – она ухмыльнулась, чуть склонив голову набок и глядя на него снизу вверх с лукавой искоркой во взгляде, которая появлялась у нее крайне редко. – С чего бы такой интерес, м?       – Да просто спросил, – усмехнулся Чон, и его голос дрогнул — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Хейз уловила, как он на долю секунды отвел взгляд, как его пальцы сжали край стола, словно не ожидал такой прямоты и теперь судорожно искал опору. Эта маленькая заминка — едва заметная трещинка в его уверенном образе — почему-то отозвалась в ней теплой, щекочущей радостью. Значит, Чонгук не такой уж и неприступный, каким кажется. Значит, она тоже может заставить его смутиться. – Ну, знаешь... – он снова поднял на нее глаза, и на этот раз в них плясали искры веселого вызова, – может, это знак, что нам необходимо пообщаться? Раз уж Вселенная посылает такие совпадения.       – Ну как скажешь, мистер Загадка, – усмехнулась Даниэль, и, сама не зная откуда взяв эту дерзость, шагнула чуть ближе. Совсем чуть-чуть — на какие-то жалкие несколько сантиметров, но этого оказалось достаточно, чтобы снова почувствовать исходящий от него приятный аромат. Она чуть прищурилась, словно оценивая его с головы до ног, и выпалила на одном дыхании, пока смелость не испарилась: – Тогда сразу спрошу прямо. Девушка есть? Если да, то никакого тесного общения, – она выделила эти слова голосом, давая понять, что это не шутка. – Чисто приятели. Я по чужим территориям не хожу.       На мгновение между ними повисла тишина — всего на один удар сердца, но он был наполнен таким напряжением, что, казалось, воздух вокруг них загустел и зазвенел. Даниэль затаила дыхание, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, а ладонь, сжимающая банку пива, стала влажной от конденсата.        Чонгук засмеялся. И смех этот был не тем вежливым смешком, которым отмахиваются от неловких вопросов, а настоящим — открытым, звенящим, чуть удивленным. Он запрокинул голову, и свет от гирлянд заиграл на его шее, высветив кадык и тонкую цепочку, выглядывающую из-под ворота футболки. Отсмеявшись, парень снова посмотрел на нее — и в его глазах было что-то новое. Что-то, чего она раньше не видела. Уважение, восхищение или просто радость от того, что кто-то наконец перестал ходить вокруг да около.       – О нет, – выдохнул Чонгук сквозь остатки смеха, и его голос стал чуть ниже, чуть интимнее, словно делился с ней секретом, который был предназначен только для ее ушей. – Можешь не переживать. Я совершенно, абсолютно, стопроцентно свободен. Никакой девушки.        Он замолчал, и его взгляд — темный, глубокий, все еще с пляшущими в глубине искрами — скользнул по ее лицу: по глазам, по все еще пылающим щекам, по губам. И от этого взгляда, от этой короткой паузы, наполненной невысказанными обещаниями, у Даниэль перехватило дыхание.       Девушка открыла банку пива — та отозвалась тихим шипением, и к горлышку поднялась тонкая струйка пара, — и сделала глоток, чтобы скрыть смущение. Холодная, чуть горьковатая жидкость приятно обожгла горло и немного отрезвила. Но только немного.       – Ну вот и славно, – ответила Хейз, опуская банку, и улыбнулась — на этот раз без вызова, а мягко, почти нежно, уголками губ, которые все еще хранили вкус холодного пива. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с тихим, еще не до конца осознанным счастьем. И он стоит здесь, перед ней, и смотрит так, будто она — единственный человек в этой шумной, переполненной людьми комнате. – А то я знаю девчонок, которые не любят подруг своих парней. И их можно понять. Я бы на их месте, наверное, тоже... ревновала.       Последнее слово она произнесла чуть тише, будто признаваясь в чем-то глубоко личном, и тут же пожалела об этом — слишком откровенно, слишком уязвимо. Но было уже поздно. Слова повисли в воздухе между ними, и Чонгук их услышал.       – Ты тоже не веришь в дружбу между парнем и девушкой? – спросил Чон, и в его голосе послышался искренний, неподдельный интерес, какой бывает только тогда, когда ответ действительно важен.        Он плавно, почти лениво облокотился о кухонную тумбу — та была старой, деревянной, с потертой столешницей, на которой темнели круги от бесчисленных чашек и бокалов, оставленные за годы студенческих вечеринок. Движение вышло непринужденным, почти кошачьим, и в этом движении было что-то такое, от чего у Даниэль пересохло во рту.       А потом, не сводя с нее глаз, парень вдруг потянулся и легко, одним плавным движением, выхватил банку пива из ее пальцев. Их руки соприкоснулись — его теплые, чуть шершавые подушечки пальцев скользнули по ее похолодевшей от металла ладони, и от этого мимолетного касания по коже снова пробежали мурашки, быстрые и острые, как электрический разряд. Он поднес банку к губам. Кадык дернулся, когда он сделал глоток, и Даниэль на мгновение залипла, завороженная этим простым, но почему-то невероятно интимным зрелищем.       После чего вернул банку обратно, и их пальцы снова встретились на холодном металле. Девушка приняла ее, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а щеки пылают так, что никакой глинтвейн не нужен.       – Достаточно провокационный вопрос, – усмехнулась Даниэль, и ее голос прозвучал чуть ниже обычного, чуть более хриплым — сказалось то ли выпитое пиво, то ли близость парня, который стоял теперь всего в паре десятков сантиметров. Девушка сделала глоток, намеренно прижимаясь губами к тому же самому месту, которого только что касались его губы, и от осознания этого по телу разлилась горячая, дерзкая волна. Смелость, подогретая алкоголем и его взглядом, пульсировала в висках, требовала продолжения. – Но если честно... то нет. Не верю.       Она взяла короткую паузу, собираясь с мыслями, и заправила прядь волос за ухо — жест нервный, выдающий волнение. Музыка в гостиной сменилась на что-то более медленное, с тягучим басом и бархатным женским вокалом, и этот новый ритм странным образом подходил их разговору — глубокий, интимный, полный недосказанности.       – Не верю, когда ты в отношениях, – продолжила Даниэль, и голос сам собой стал серьезнее, глубже, словно она не просто поддерживала беседу, а открывала дверь в ту часть себя, куда редко кого пускала.        Взгляд стал прямее — не колючим, не вызывающим, а именно прямым, открытым до донышка. Она смотрела ему в глаза, не отводя, и где-то в груди у нее дрожало осознание собственной смелости: девушка говорила то, что думала на самом деле, и это было страшно – быть уязвимой. Но нужно было, чтобы он понял. Понял с первого раза. Потому что играть в полутона с ним — с этим взглядом, с этой улыбкой, с этим невыносимым ощущением, что воздух между ними наэлектризован — не хотела.       Хейз обхватила банку пива обеими ладонями, и холод металла отрезвлял, не давал окончательно раствориться в этом разговоре. Музыка из гостиной доносилась теперь приглушенным, тягучим ритмом — словно кто-то специально сделал тише, оставляя пространство для их голосов.       – Будем объективными, – проговорила Даниэль, и в этом слове послышался легкий вызов, но не ему — скорее самой себе, той версии себя, которая раньше предпочла бы отшутиться. – Если парень и девушка тесно общаются, делятся своими секретами, поддерживают друг друга... это уже как минимум эмоциональная привязанность. – Девушка сделала паузу, переводя дыхание, и заметила краем глаза, как Чонгук чуть склонил голову набок — не перебивал, не спорил, а слушал так, словно каждое ее слово имело вес. – И постепенно такое тесное общение, – продолжила Даниэль, чувствуя, как внутри что-то сжимается и разжимается одновременно, – предшествует симпатии друг к другу. Или кто-то уже чувствует подобное, но молчит. Молчит и не выдает намерений о своей влюбленности, чтобы не испортить дружбу. Знаешь, это вот то самое «лишь бы не потерять то, что есть», – Хейз горьковато усмехнулась краешком губ, и в усмешке этой промелькнула тень чего-то пережитого. – И в итоге они либо продолжают жить во френдзоне, пока не вступят в отношения с кем-то другим, либо начинают встречаться друг с другом. Третьего просто не дано.       Последние слова она произнесла тише, почти шепотом, но в этой тишине кухни они прозвучали громче любой музыки. Она смотрела на него и видела, как в глазах что-то дрогнуло — не испуг, не удивление, а что-то более сложное, похожее на осознание. Будто она только что вслух произнесла то, о чем Чон сам думал сотни раз, но никогда не решался сформулировать.       – Но у тебя ведь есть друзья мужского пола, как минимум Чимин, – прищурился Чонгук, и в его глазах, темных и глубоких, мелькнул огонек — не просто любопытство, а что-то более личное, почти ревнивое, хотя парень явно старался это скрыть за легкой, чуть ленивой улыбкой. Чон чуть подался вперед, облокачиваясь на кухонную тумбу, и его плечо оказалось всего в нескольких сантиметрах от ее. – Ты к нему что-то испытываешь?       – Нет, он мне как брат, – честно призналась Даниэль, и голос прозвучал мягко, но уверенно, с особой теплотой, которая появлялась каждый раз, когда речь заходила о Чимине. Она на мгновение отвела взгляд, и в ее глазах промелькнуло что-то светлое, похожее на отблеск давних воспоминаний. – Мы с ним познакомились на первом курсе, как и с Тэхеном. Он ворвался в мою жизнь с таким грохотом, что я сначала даже растерялась. А потом просто поняла, что без него уже никак.        Она снова подняла на него глаза и увидела, как Чонгук чуть заметно выдохнул — то ли с облегчением, то ли с чем-то еще. Его пальцы, до этого сжимающие край столешницы, чуть расслабились. И тогда Чон задал следующий вопрос, еще тише, еще интимнее, словно приглашая ее в пространство, где не было места никому, кроме них двоих.       – А к другу детства что-то испытывала? – спросил Чонгук, и его голос стал ниже, бархатистее, обволакивающим. В нем слышался неподдельный интерес — не праздный, а почти исследовательский, как будто он пытался собрать воедино пазл по имени Даниэль Хейз. – К тому самому, с которым с пеленок? Даниэль замолчала. Не потому, что не знала ответа, а потому, что ответ этот жил в ней где-то очень глубоко — там, куда она не заглядывала уже много лет. Девушка почувствовала, как сердце вдруг сжалось, а потом медленно, словно нехотя, отпустило, и по телу разлилась теплая, горьковато-сладкая ностальгия. Воспоминания нахлынули разом: запах мокрой травы после летнего дождя, скрип старых качелей, его смех — звонкий, мальчишеский, — и то странное, щемящее чувство в груди, когда она впервые поняла, что смотрит на него не так, как раньше. Ей было четырнадцать и было страшно и  одновременно так хорошо, как никогда прежде.       – Когда-то да, было дело, – кивнула Хейз, и голос дрогнул — не от смущения, а от уязвимости, которую позволила себе показать. Она смотрела куда-то в сторону, на огонек гирлянды, отражающийся в темном окне, и в глазах стояла легкая, почти прозрачная дымка воспоминаний. – Еще в подростковом возрасте. Знаешь, это то самое первое чувство, когда ты еще сама не понимаешь, что с тобой происходит. Когда каждое его прикосновение — даже случайное — ощущается как удар током. Когда ты перечитываешь его сообщения по сто раз, выискивая скрытый смысл, которого там, скорее всего, нет. Когда каждый его взгляд на другую девчонку кажется концом света...       Она перевела дух и горьковато усмехнулась, качая головой. На губах остался привкус пива. Даниэль наконец подняла глаза на Чонгука и встретилась с его взглядом. Он не перебивал, не шутил — просто смотрел, и в глазах она увидела не жалость, не насмешку, а что-то глубокое, понимающее. Что-то, от чего внутри у нее все перевернулось.       – Это было давно, – добавила Хейз тише, почти шепотом, и в этом шепоте слышалось прощание с той девочкой, которой когда-то была. – Сейчас он просто родной человек. Но тогда... тогда я думала, что умру от любви.       – Прости, если я зашел слишком далеко со своими расспросами, – усмехнулся Чонгук, и в его голосе проскользнула редкая, непривычная для него неловкость, которую Даниэль заметила не столько в словах, сколько в том, как он на секунду отвел взгляд и неловко кашлянул в кулак. Жест был таким по-мальчишески простым, почти трогательным, что у нее внутри что-то дрогнуло. – Это все алкоголь. Язык сразу начинает работать без остановки, а тормоза отказывают напрочь.       Парень виновато улыбнулся, и эта улыбка — чуть кривоватая, смущенная — была совсем не похожа на ту уверенную усмешку, с которой выхватывал у нее банку пива несколько минут назад. Перед ней сейчас стоял не тот загадочный Чонгук, от которого падали в обморок первокурсницы, а обычный парень, который, кажется, сам не ожидал, что разговор зайдет так глубоко.       – Да ничего, – улыбнулась Хейз, и голос прозвучал теплее, чем планировала, мягко обволакивая его смущение, словно укрывала его пледом. Она пожала плечами и сделала еще глоток пива, чувствуя, как холодная жидкость приятно контрастирует с жаром, все еще пылающим на щеках. – В этом ведь суть вечеринок: алкоголь, новые знакомства, душевные разговоры. Или ты думал, что все приходят сюда исключительно ради дешевых закусок и возможности потанцевать под одну и ту же плейлист-подборку Софии?       – О да, полностью согласен, – кивнул Чон, и по его лицу скользнула тень облегчения — едва заметная, но Даниэль ее уловила. Он выпрямился, перестав опираться на тумбу, и теперь они стояли почти на одном уровне, разделенные каким-то жалким полуметром пространства, которое, впрочем, ощущалось сейчас как целая вселенная. – Ну, раз мы выяснили, что ты не влюблена в Чимина, твой друг детства остался в далеком прошлом, а я, цитирую, «свободен, как ветер»... Можно считать это началом дружбы?       Чонгук протянул ей руку — не для поцелуя, не для объятия, а для самого обычного рукопожатия. Но в этом жесте было столько нарочитой формальности, столько иронии, смешанной с искренностью, что Даниэль не смогла сдержать улыбку. Она посмотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами и выступающими костяшками, — и на мгновение представила, как эта ладонь касалась ее запястья совсем недавно.       – Смотри не влюбись, – ухмыльнулась Хейз, вкладывая свою руку в его, и ее пальцы утонули в его теплой, сухой ладони. Девушка смотрела на него с вызовом в глазах — тем самым, который всегда удивлял ее саму, потому что появлялся только в моменте полной, абсолютной уверенности, что она на своей территории. – А то у нас тут, знаешь ли, по статистике каждая третья дружба заканчивается разбитым сердцем. Я предупредила.       – Взаимно, бунтарка, – усмехнулся Чон, и его глаза блеснули в полумраке кухни, как два уголька, в которых только что раздули огонь.       Рукопожатие затянулось на секунду дольше, чем того требовал этикет. А может, на две. А может, целую вечность — Даниэль сбилась со счета. Его большой палец едва заметно скользнул по ее костяшкам, прежде чем Чон отпустил ее ладонь, и от этого мимолетного, почти невесомого касания по ее руке пробежала целая армия мурашек.       – Бунтарка? – переспросила Хейз, и брови ее поползли вверх в искреннем, неподдельном удивлении. Она даже забыла сделать очередной глоток пива, хотя банка все еще была в руке. – Это еще почему? – прищурилась девушка, и в ее голосе прозвенели одновременно любопытство и вызов. Она скрестила руки на груди, всем своим видом показывая, что просто так он от ответа не уйдет.       – Просто, – подмигнул Чонгук, и в этом коротком слове было больше двусмысленности, чем в целой поэме. Он оттолкнулся от тумбы и сделал шаг в сторону гостиной, но у самого выхода с кухни на мгновение обернулся, и свет от гирлянд заиграл в его темных волосах, очерчивая профиль — острый, почти резкий, но смягченный тенью улыбки. – Просто у тебя такой вид, будто ты готова спорить с мирозданием, даже когда молчишь. И, если честно... – Чон сделал крошечную паузу, и его голос стал тише, интимнее, словно он выдавал ей государственную тайну, – мне это нравится.       Парень исчез в глубине гостиной, растворился в толпе танцующих и смеющихся людей, оставив Даниэль стоять на кухне в полном одиночестве. В одной руке — банка пива, уже почти пустая. В другой — ощущение тепла от его ладони, которое никак не хотело уходить. А в голове — звенящая, пульсирующая мысль: «Бунтарка».        Даниэль поднесла банку к губам, чтобы скрыть улыбку, но улыбка все равно пробилась наружу — широкая, счастливая, совершенно не поддающаяся контролю. И где-то глубоко внутри, под слоями осторожности и здравого смысла, что-то тихо, но настойчиво запело.       И вдруг где-то на улице раздались женские крики. Не смех, не пьяные выкрики, которыми была полна эта ночь, а именно крики — пронзительные, режущие слух, полные такого животного, первобытного ужаса, что музыка в гостиной словно захлебнулась на полуслове. Кто-то сбил колонку, и на несколько секунд воцарилась звенящая, неестественная тишина, в которой эти крики прозвучали еще громче, еще страшнее, ввинчиваясь в виски и заставляя кровь застыть в жилах.       Даниэль вздрогнула — резко, всем телом, словно от удара током. Недоумевающая улыбка, все еще блуждала на ее губах после ухода Чонгука, мгновенно исчезла, сменившись выражением тревоги. Банка недопитого пива, которую сжимала в пальцах, вдруг показалась ей чужеродной и ненужной, почти непристойной в этом внезапно сгустившемся воздухе. Девушка торопливо, почти не глядя, оставила ее на кухонной тумбе — та звякнула о дерево, и звук этот эхом отозвался в наступившей тишине.       Сердце упало куда-то глубоко в живот и забилось там быстро, неровно, как раненое. Что-то случилось. Что-то плохое. Что-то, от чего даже у видавших виды старшекурсников лица вдруг стали бледными и растерянными.       Толпа, еще секунду назад лениво перетекающая из комнаты в комнату, вдруг пришла в движение — хаотичное, почти паническое. Студенты, только что смеявшиеся и танцевавшие, теперь толкались, вытягивали шеи, перебрасывались испуганными вопросами, и все, как по команде, потянулись к входной двери. Даниэль последовала за ними, протискиваясь сквозь плотную стену тел, сквозь запах алкоголя и внезапного, липкого страха, который, казалось, материализовался в воздухе. Чей-то локоть ткнулся ей в бок, кто-то наступил на ногу, но Хейз ничего не чувствовала — только гулкое биение собственного сердца да холод, который волнами расходился откуда-то из груди к кончикам пальцев.       Наконец ей удалось пробраться через толпу студентов. В прихожей, у самой двери, ведущей на крыльцо, она заметила плачущую девушку. Та стояла, привалившись спиной к дверному косяку, словно ноги отказывались держать, и вся дрожала — не от холода, хотя с улицы в распахнутую дверь врывался ледяной ветер, а от беззвучных, разрывающих грудь рыданий. Ее лицо, мокрое от слез, было искажено гримасой ужаса, макияж потек черными дорожками по щекам, а расширенные зрачки блуждали по лицам собравшихся, ни на ком не фокусируясь. Она то ли пыталась что-то сказать, то ли просто не могла остановить рвущиеся из груди звуки.       Даниэль почувствовала, как к горлу подступил тошнотворный ком. Ей вдруг стало очень холодно — так, будто сама стояла сейчас там, на улице, босиком в снегу. Девушка открыла рот, и из пересохшего горла вырвались слова, больше похожие на хрип:       — Там… там Чейз… — сквозь слезы, захлебываясь воздухом, проговорила она, и голос сорвался на высокой, визгливой ноте. — Он… он…       Девушка не могла закончить, ее всю трясло. Даниэль, затаив дыхание, подалась вперед, еще не осознавая до конца, что именно сейчас услышит, но чувствуя, как ледяная рука сжимает внутренности.       — Он мертв.       Слово упало в тишину, как камень в замерзшую реку — глухо, тяжело, пробивая лед реальности. На мгновение весь мир застыл. Даниэль перестала дышать. Ей показалось, что она ослышалась. Не могло этого быть. Только не Чейз. Не тот самый парень, с которым она познакомилась меньше часа назад. Не тот, кто сидел на диване с теплой, спокойной улыбкой и рассказывал о горячей линии доверия. Не тот, чьи серо-голубые глаза смотрели на нее с такой искренней добротой. Этого просто не могло быть.       Но крики за окном продолжались. И холодный ветер, ворвавшийся в распахнутую дверь, нес с собой не только запах мороза, но и что-то еще — тяжелое, необратимое, от чего кровь стыла в жилах. Даниэль стояла, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как внутри, на смену недавнему теплу и предвкушению, разливается глухая, черная пустота.